Текст книги "Кузька и другие сказки и сказочные повести"
Автор книги: Татьяна Александрова
Жанр:
Сказки
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Маленький домовёнок сидел на пне у лешачьей берлоги и во всё горло распевал грустную старинную песню:
Соловей, как тебе не стошнилося
Во сыром бору петь, на ветке сидючи
Да на тёмный лес глядючи?
Правда, лес уже был куда светлей. Грустно было глядеть на этот растрёпанный ветрами, лысый и голый лес. Но грустно и уходить отсюда, расставаться с друзьями. Лешие, оказывается, вовсе не злые, сердятся только, когда лес обижают. Разве деревья и кусты сами убегут от обидчика? Зверям со своего места куда деться? И птицы не улетят, возле гнёзд останутся.
Леший в бору что хозяин в дому. Говорят, он нарочно водит прохожих, чтоб заблудились. Да ведь хороший хозяин любит, чтобы гости погостили у него подольше.
А ещё грустнее, что лешие спят и спят, даже песня их не разбудила. Терпение у Кузьки кончилось. Влез в берлогу, принялся будить Лешика. Кричал ему прямо в ухо, дёргал за хвост. Лешик спал. Тогда Кузька начал его щекотать. Лешик захихикал, открыл глаза: «Что? Уже весна?» Вот оно что! Лешие спят всю зиму. Как медведи, барсуки, ежи, как цветы и травы.
– Проснётесь весной, – плакал Кузька, – а я уже пропал с голоду да с холоду.
– Мы-то смотрим: вот соня, каждую ночь спать ложится! Ну, думаем, уж на зиму заляжет так заляжет, – испуганно бормотал Лешик.
Оба принялись будить деда. Будили, будили, тот и не пошевелился, пень пнём. Вышли наружу, стали разглядывать листок, на котором Кузькина деревня нарисована. Лешик потягивался, зевал, тёр глаза. Никак не вспомнит, откуда ветер принёс этот листок, в какую сторону им с Кузькой идти. Кузька тоже не запомнил, на деда понадеялся. А старый леший слишком крепко спит, до весны не проснётся.
– Вам, лешим, хорошо, – горевал домовёнок. – Вы живёте беспечно, а нам, домовым, без печки не прожить.
– Не плачь! – сообразил Лешик. – Есть в лесу печка. И не одна, а целых две. Во тьме и гнилушка светит! У Бабы-яги в нашем лесу два дома. Один похуже да поближе, другой получше да подальше. Не может она сразу в двух домах жить. Наверно, зимует там, где получше. А ты в другом перезимуешь, пока хозяйки нет. Сундучок у нас оставь. Яга, как сорока, всё тащит, что блестит.
В чужом доме зимовать страшно, но интересно. Боялся Кузька леших, а они вон какие. Может, и Яга не хуже. Вдруг у неё и домовые есть? И Кузька побежал следом за Лешиком. Глубокий овраг, упадёшь – все косточки пересчитаешь. Один склон лесом порос, на другом – кусты и камни. Внизу – мутная речка. Через овраг кривое дерево перекинуто.
Не хотелось Кузьке ступать на этот мостик. Дерево дрожит, ноги дрожат. Сидеть бы посиживать дома, есть кашу с молоком или похлёбочку.
Оступился Кузька. Летит в реку лапоть с одной ноги, а другой застрял в ветвях кривого дерева, держит своего хозяина. Кузька вцепился в дерево обеими руками, повис над мутной речкой.
– A-а, вот ты где! Какие качели придумал! И я с тобой! Ух, здо́рово! – Лешик примостился рядом и давай раскачиваться так, что у Кузьки дух захватило от ужаса. – Ладно. Хорошенького понемножку. Бежим скорее!
– Я не могу бежать! – пискнул Кузька.
Лапоть плыл, распустив завязки, как хвост, притормаживал у камней.
– Не можешь без лаптя? Тогда скачи на одной ножке!
Кузька ухватился за лапу друга. Не успел оглянуться, как допрыгал до того берега. Лешик побежал спасать лапоть. И вот Кузька – один лапоть сухой, другой мокрый – бежит вверх по каменистому склону.
Совсем темно было бы в здешнем бору, кабы не белые поганки.
– Когда Яга в ступе летит домой, – шепнул Лешик, – то несётся над этими поганками, чтоб мимо избы не пролететь.
На поляне, куда выскочили друзья, белым-бело от поганок.
– Ни одной поганки не сбито! – обрадовался Лешик. – Значит, Бабушки-яги нету дома.
Часть третья
Кузька у Бабы-яги
Дом для плохого настроения
Посреди поляны переступала с ноги на ногу избушка на курьих ножках, без окон, без трубы. У Кузьки в деревне были похожие избы, только не на курьих ножках. Там топили печки по-чёрному, дым выпускали через дверь и через узенькие оконца под крышей. У хозяев этаких домов глаза всегда были красные. И у домовых – тоже.
У избы Бабы-яги крыша надвинута чуть не до порога. Перед избой на привязи у собачьей конуры сидел тощий серый Кот. Кот не собака, гостей пугать не его забота. Увидев Кузьку с Лешиком, он удалился в конуру и принялся мыть серой лапой серую мордочку – дело, достойное кота.
– Избушка, избушка! – позвал Лешик. – Стань к лесу задом, к нам передом!
Избушка стоит, как стояла. Вдруг из лесу, из-за оврага, прилетел Дятел, любимая птица деда Диадоха, застучал по крыше. Изба неохотно повернулась грязной трухлявой дверью. Друзья потянули за сучок, который был вместо ручки, вбежали внутрь. Дверь сзади так наподдала Кузьке, что он плюхнулся на пол, но не ушибся. Пол был мягкий от пыли.
– Сей же час подмету! – обрадовался домовёнок. – Вот и метла!
– Ох, не мети! Улетишь ты на этой метле неведомо куда. Яга то в ступе летает, то верхом на этой метле! – испугался Лешик.
Ну и дом! Пыль, паутина по всем углам. На печи драные подушки, одеяла – заплатка на заплатке. А мышей – видимо-невидимо!
– Вот бы сюда Кота! – сказал домовёнок.
Мыши запищали, сверкнули глазками. Кузька заглянул в печь – соскучился по жареному и пареному. Оттуда кто-то зашипел на него, вспыхнули два красных глаза. Угольки выпрыгнули из печи, чуть не прожгли Кузьке рубаху.
Чугуны, ухваты, горшки были такие грязные, закопчённые, что Кузька понял: искать друзей-домовых в этом доме нечего. Ни один уважающий себя домовой такого безобразия не потерпит.
– Тут мыши вместо домовых, что ли? – сказал Кузька. – Беда хозяевам, у кого они домовые. Уж я-то наведу здесь порядок!
– Что ты, Кузя! – испугался Лешик. – Баба-яга тебя за это съест. Тут у неё дом для плохого настроения. Сердится она, когда нарушают её порядки или беспорядки.
– У-у-у! Лечу-у-у! – послышалось вдруг.
Дом заходил ходуном. Ухваты упали. Чугуны брякнули. Мыши юркнули кто куда. Дверь настежь, и в избу влетела Баба-яга. Ступу – к порогу, сама – на печь. Лешик едва успел спрятать Кузьку в большой чугун, накрыл сковородкой и сам уселся сверху.
– Незваные гости глодают кости, – ворчит Яга на Лешика. – А у меня и от гостей одни косточки остаются. Ну, чего пожаловал?
– Здравствуй, Бабушка-яга! – поклонился Лешик, не слезая со сковородки.
– Непрошеный гость, а ещё кланяется, вежливостью хвалится. А сам на чугуне расселся. Лавок тебе мало? Ещё и сковородку подложил. Для мягкости, что ли?
– Повидаться пришёл, – говорит Лешик. – Ты ведь мне бабушка, хотя и троюродная. Летаешь высоко, смотришь далёко. Кругом бывала, много видала…
– Где была, там меня уже нету, – перебила Баба-яга. – Чего видала – не скажу.
– Я только в лесу бывал, деревья видал… – вздохнул Лешик. – А не попадалась ли тебе маленькая деревенька над небольшой речкой?
– Смотри, сам не попадись мне на обед или на ужин! – ворчит Яга.
– Меня есть нельзя. За это тебе в лесу житья не будет, дедушка Диадох палкой наподдаст!
– Не бойся, не трону. Проку от тебя, от тощего комара! Не люблю я вас, леших, терплю только. В вашем лесу живу, куда деться?
– А домовых любишь? – спросил Лешик. – Маленьких домовят? Домовые ведь, как и ты, в дому живут.
– Неужто нет? – отвечает Баба-яга. – Ещё как люблю! Толстенькие они, мягонькие, как ватрушки.
Кузька в чугуне испуганно потрогал себя и приуныл. Он был довольно упитанный.
– Бабушка-яга! – испугался Лешик. – Домовые – тоже твоя родня. Разве родных можно есть?
– Неужто нет? – говорит Баба-яга. – Поедом едят! Домовые мне кто? Седьмая вода на киселе. С киселём их и едят. – Яга свесилась с печи, в упор глядит на Лешика. – Погоди-ка. Бегает тут по лесу один лохматенький, на ногах корзинки, на рубахе картинки. Так где он, говоришь?
Тихо стало в доме, только мухи жужжат. И надо же! Одна мышь лучше места не нашла, чем в чугуне, рядом с домовёнком. Поначалу сидела смирно. А тут хвостом махнула, пыль подняла, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кузька терпел-терпел да так чихнул, что сковородка слетела с чугуна вместе с Лешиком.
Баба-яга как закричит страшным голосом:
– Кто в чугуне чихает?
И тут громко постучали в стену. Друзья – вон из дома, не помнят, как и выскочили. Первый же встречный куст загородил их ветками, прикрыл последними листьями.
Баба-яга кричит с порога:
– Улю-лю! Догоню! Поймаю!
Принюхивается, озирается. Да разве сыщешь лешего в родном лесу! Одни поганки белеют на поляне, да дятел стучит в стену дома.
Кузька одним глазком глянул на Ягу и то – испугался.
Серый Кот подошёл к хозяйке – то ли приласкаться, то ли показать, где прячутся непрошеные гости.
Яга и на него рявкнула:
– Надоел хуже собаки! Зачем чужих из дому выпускаешь?
Кот угрюмо поплёлся к конуре. А Яга уже кричит на Дятла:
– Чего избу долбишь? Кыш отсюда! Не видел, куда побежали?
– К деду Диадоху, на тебя жаловаться! – Дятел перелетел на сосну и застучал ещё сильнее.
– Я ж их не съела! Чего попусту жаловаться? Съела бы – тогда и жалуйтесь кому хотите. Да пропади они пропадом! – Яга зевнула во весь огромный рот и ушла в избу.
Вскоре по лесу разнёсся её могучий храп.
Лешик с Кузькой направились к мутной лесной речке. Когда они крались мимо конуры, Кот притворился спящим, а сам подумал: «Мышей бы я из дома не выпустил. Эх, переловил бы я их, кабы не цепь».
В мутной воде у берега плавало корыто. Обыкновенное деревянное корыто.
– Собственный корабль Бабы-яги! – зевнув, сказал Лешик.
Ну и ну! Летает в ступе и на метле, плавает в корыте. Потому, наверное, и в доме у Яги беспорядок. Кузька пожалел корыто. Дитя в нём не искупают, бельё не постирают. Свинья из него не похлебает, телята с ягнятами не попьют. Кот сторожит дом вместо собаки, корыто мокнет в мутной речке да возит на себе Бабу-ягу. Ну и жизнь!
Тут корыто уткнулось в берег, прямо под ноги, – садитесь, мол.
– Корабль, а кто не знает, корытом называет! – сказал Лешик. – Плыви куда знаешь!
И вдруг корыто поплыло не вниз, а вверх по мутной речке, против её течения. Сначала оно двигалось вдоль берега со скоростью коровы, потом ещё быстрее.
«Как сытый поросёнок от лоханки бежит», – подумал Кузька.
Лешик на эти чудеса не обратил внимания, он зевал и дремал.
Вдруг зазвенели, забренчали бубенчики. До того весело, что не устоять, не усидеть, не улежать. Корабль Бабы-яги со всего маху причалил к берегу возле моста.
Ну и мост! Перила точёные, доски золочёные, прибиты серебряными гвоздочками, на каждом гвоздочке бубенчик. Дятел (видно, он твёрдо решил помогать Лешику) уже сидел на перилах. Постучал клювом, бубенчики зазвучали ещё приятнее – век бы слушал. Лешик с Кузькой выскочили на бережок, на жёлтый песок, поблагодарили корыто. И оно весело поплыло само, теперь уже по течению, вниз по речке.
Посреди лужайки дом. Не курная изба, не на курьих ножках. Из трубы завитушками бежит дымок. Чем-то особенным повеяло, необыкновенным. Праздником деревенским, вот чем повеяло!
– Кто с нами, кто с нами петь и плясать? – заголосил Кузька и помчался к дому, да не по простой, а по ковровой дорожке с вытканными на ней розовыми букетами и розовыми бутонами.
– Сразу бы нам сюда! – сказал Лешик. – Такой дом и в зимней спячке не приснится. Это у Бабы-яги дом для хорошего настроения. Здесь она всегда добрая.
Ещё бы не быть доброй в этаком доме! Крыша из коврижек и коржиков, ставни вафельные, окна леденцовые, вместо порога – пирог.
– А вдруг вернётся Яга, увидит меня и съест до крошечки? – Кузька вспомнил, до чего страшна была Баба-яга.
– Нет, – сказал Лешик. – В этом доме она никого не тронет. А в тот дом не ходи. Зовёт, просит, всё равно не ходи, там она кого хочешь съест от злости.
Скрипнула дверь. Кузька испуганно поглядел на крыльцо. И увидел толстого пушистого Кота. Сидит и умывает лапкой чистенькую мордочку.
– Гостей намывает! Кого бы это? Батюшки светы, он нас намыл! Мы – гости! – сообразил Кузька – и в дом. Лешик – следом за ним.
А в доме будто ждут гостей – званых, незваных, прошеных, непрошеных. На столе узорная скатерть, кувшины, корчаги, кринки, миски, плошки, чашки, блюда, самовар на подносе.
– Хороший тут домовой хозяйничает, да небось не один! – обрадовался Кузька. – Эй, хозяева дорогие! Где вы? Я пришёл!
Домовые не откликнулись. Друзья облазали в доме все углы, все закоулки. Под печью и за печью домовых не нашлось. Не было их ни под кроватью, ни за кроватью. Ну и кровать! Перина чуть не до потолка, подушек без счёта, одеяла стёганые, атласные.
Не нашлось домовых ни на чердаке, ни в чуланах, ни в каморках, ни в кладовых, ни в подвалах. Никто не отзывался на самые ласковые приветы и просьбы. Под потолком на серебряном крюке качалась позолоченная люлька. Заглянули и в неё. Может, баюкается в ней какой-нибудь домовёнок-несмышлёныш. Нет, одна погремушка среди шёлковых пелёнок.
Вдруг Кузька увидел, что из самовара идёт пар, а из печи сами прыгают на стол пышки, ватрушки, лепёшки, блины, оладушки. В кувшинах, в кринках оказались молоко, мёд, сметана, варенья, соленья, кислый квас.
Блюда с пирогами сами двигались к домовёнку. Лепёшки сами окунулись в сметану. Блины сами обмакивались в мёд и в масло. Щи прямо из печи, из большого чугуна, – наваристые, вкусные. Кузька и не заметил, как съел одну миску, другую, потом полную чашку лапши и закусил кашей с топлёным молоком. Напился квасу, брусничной воды, грушевого взвару, отёр губы и навострил уши.
В лесу кто-то выл. Или пел, не поймёшь. Вой приближался. «Я несчастненькая!» – вопил кто-то совсем неподалёку. Уже стало понятно, что это слова песни. Песня была жалостная:
Уж я бо́сая, простоволосая,
Одежонка моя поистёрлася…
Кузька на всякий случай залез под стол, Лешик – тоже.
– Это гость какой несчастненький жалует, – рассуждал домовёнок, поудобнее устраиваясь на перекладине под столом.
Ох, прохудилася, изодралася,
Вся клочками пошла, да ох лохмотьями…
Хриплый бас раздавался уже под самыми окнами. Даже стёкла, то есть леденцы, дребезжали.
Кузька встревожился:
– Во голосит! Это не Баба-яга, а пьяница мужик, не иначе.
Он терпеть не мог пьяных. Их Чумичка любит, двоюродный брат. Увидит – вот потеха! Сзади пнёт, сбоку толкнёт, с другого пихнёт, пьяница – в лужу или ещё в какую грязь. Лежит и мычит или хрюкает. А Чумичка за нос его теребит и хохочет. Оттого у них носы красные. Это всё Чумичка!
Хриплый бас за стеной смолк. Кто-то шарил на крыльце.
Кузька не находил себе места под столом от беспокойства.
– Ты уверен, что нас тут, в общем, не тронут?
– Уверен, уверен, – зевнув, ответил Лешик. – И дедушка Диадох уверен тоже. Он всегда говорит: в этом доме и тронуть не тронут, и добра не видать.
– Как – не видать? – Кузька высунулся из-под стола. – Вон сколько добра на столе и в печи!
Тут дверь отворилась, и в доме очутился… не поймёшь кто. Голосищем мужик, а на голове кокошник золотом горит, самоцветными камнями переливается. На ногах сапожки зелёные, сафьяновые, с красными каблуками, такими высокими – воробей вкруг каждого облетит. Сарафан алый, как утренняя заря. Кайма на подоле – как вечерняя заря. По сарафану в два ряда серебряные пуговки. А из-под кокошника прямо на Кузьку, глаза в глаза, глядит Баба-яга.
– Ой, батюшки! – охнул домовёнок и назад под стол, поглубже.
А Яга подняла скатерть, опустилась на колени, заглядывает под стол и руки протягивает.
– Это кто ж ко мне пришёл? – медовым голосом пропела она. – Гостеньки разлюбезные пожаловали погостить-навестить! Красавцы писаные, драгоцунчики мои! И куда ж мне вас, гостенёчки, поместить-посадить? И чем же вас, гостюшечки, угостить-усладить?
– Что это она? – шепнул Кузька, тихонько толкая друга. – Или, может, это совсем другая Яга?
– Ой, что ты! В лесу Яга одна! В том доме такая, в этом этакая, – ответил Лешик и поклонился: – Здравствуй, Бабушка-яга!
– Здравствуй, здравствуй, внучек мой бесценный! Яхонт мой! Изумрудик мой зелёненький! Родственничек мой золотой, бриллиантовый! И ведь не один ко мне пришёл. Дружочка привёл задушевного. Такой славный дружочек, красивенький, ну прямо малина, сладка ягода! Ах ты, ватрушечка моя мяконькая, кренделёчек сахарный, утютюшечка драгоценненькая!
– Слышишь? – опять забеспокоился Кузька. – Ватрушкой называет, кренделем…
Но Баба-яга усадила их на самую удобную скамью, подложила самые мягкие подушки, достала из печи всё самое вкусное, принялась угощать.
Кузька растерялся от этакой любезности, вежливо кланялся:
– Благодарствуйте, бабушка! Мы уже поели-попили, чего и вам желаем!
Но Яга суетилась вокруг гостей, уговаривала, упрашивала отведать того, попробовать этого, подсовывала самые лакомые кусочки.
– Она что? Всегда здесь этакая? – шёпотом спрашивал Кузька, жуя медовый пряник с начинкой и держа в одной руке сусальную пряничную рыбку, а в другой сахарного всадника на сахарном коне.
Баба-яга между тем хлопотала у кровати: взбивала перины и подушки, стелила шёлковые простыни, бархатные одеяла. Толстый пушистый Кот помогал ей, а когда постель была готова, улёгся на пуховую подушку. Яга ласково погрозила ему пальцем и перенесла с подушкой на печь.
Зима за день покажется
Приснилось Кузьке, будто они с Афонькой и Адонькой играют, и вдруг Сюр с Вуколочкой тащат блин. Проснулся – так и есть: блинами пахнет. Стол от угощения ломится. Тут дверь приоткрылась, в горницу, как зелёный лист, влетел Лешик. Кузька кубарем с кровати, как со снежной горы, съехал. Друзья выбежали из дому, побегали, попрыгали по мосту. Колокольчики весело звенели.
– Вьюга, метель, мороз, а мне хоть бы что! – Кузька подпрыгивал, как молодой козёл. – Зима за день покажется в таком доме. Эко обилие-изобилие! Хоть зиму зимовать, хоть век вековать! Вот где насладиться да повеселиться, в тепле да в холе при этакой доле! Ах вы, люшеньки-люлюшеньки мои! Эх, сюда бы Афоньку, Адоньку, Вуколочку! Всех накормлю, спать уложу. Лежи на печи, ешь калачи, всего и забот!
Лешик слушал и удивлялся, почему дед Диадох не любит этот дом.
– Ясно! – рассуждал Кузька, грызя леденец. – Пироги дед не ест, щи да кашу не жалует, блинами не кормится, даже ватрушки ему не по вкусу. Чего ему этот дом любить?
– Нет, – задумался Лешик. – Он не для себя не любит. Он и для тех не любит, кому и пироги по вкусу и таврушки…
– Что? Что по вкусу? – Кузька так и покатился со смеху.
– Ты давеча нахваливал. Врушки, что ли, называются?
– Ой, батюшки-уморушки! Ва-труш-ки!
– Я и говорю, – продолжал Лешик. – Дед не любит, когда тут живёт кто-нибудь, кроме хозяйки. Плохие предания об этом доме.
– Предания и у нас рассказывают. Всякие – и весёлые, и страшные.
– Про этот дом предания невесёлые. Но Яга тут никого не ест, даже не пробует, – сказал Лешик. – Зимуй себе на здоровье, не бойся. Дятел тебя посторожит. А в тот дом, я уж тебе говорил, не ходи!
– Вот ещё! – засмеялся Кузька. – Это Белебеня, куда зовут, туда и бежит.
Тут на крыльцо пряничного дома выскочила Баба-яга:
– Куда, чадушки драгоценные? Не ходите в лес: волки скушают!
– Мы гуляем, бабушка!
– Ах, гули-гулюшечки мои! Гуляют гулёнчики-разгулянчики!
Баба-яга прыгнула с крыльца, цап Кузьку за руку, Лешика за лапу:
– «Ладушки! Ладушки! Где были? У бабушки!» Хороводик будем водить! «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай!»
– Что ты, Бабушка-яга! – смеётся Кузька. – Это для маленьких игра, а мы уже большие.
Баба-яга позвала домовёнка завтракать, подождала, когда он скроется в доме, и потихоньку сказала Лешику:
– Кланяйся от меня много-много раз дедуленьке Диадоху, если он ещё не почивает. И вот ещё что. Только Кузеньке об этом пока ни гугу. Принеси-ка ты сюда его забавочку-потешечку – сундучок. То-то он обрадуется!
А в доме люлька порхала под потолком, как ласточка. Из люльки высовывался Кузька, в одной руке пирог, в другой – ватрушка.
– Смотри, Бабушка-яга, как я высоко! Да не бойся, не упаду!
Затащил к себе Лешика, и пошла потеха: вверх-вниз, в ушах свистит, в глазах мелькает.
А Баба-яга стоит внизу и боится:
– Чадушки драгоценные! Красавчики писаные! А как упадёте, убьётесь, ручки-ножки поломаете?
– Что ты, Бабушка-яга? – успокаивал её Кузька. – Младенцы не выпадают. Неужто мы упадём? Шла бы по хозяйству. Или делать тебе нечего? Та изба небось по сю пору не метена.
Качались-качались, пока Лешик не уснул в люльке. Проснулся он оттого, что в мордочку ему сунулся мокрый серый комок. Лешик отпихнул его – опять липнет.
– Опять он тут! – ахнул Кузька. – Я ж его выбросил!
И сердито объяснил, что Яга, наверное, считает его грудным младенцем. Соску ему приготовила – тюрю. Нажевала пирог, увернула в тряпочку и пичкает: открой, мол, ротик, лапушка. Домовёнок при одном упоминании о таком позоре плюнул, вытер губы и совсем расстроился. Лешик тоже плюнул и вытер губы.
Вылезли из люльки – и на крыльцо. А на ступеньке мокрый тряпичный комочек! Кузька наподдал его лаптем:
– Ну, чего привязался? И всё эта жёваная тюря попадается, всё попадается. Выкину, выброшу – опять тут.
Кузька пошёл проводить Лешика. Прямо на ковре, на розовом букете, опять мокрый узелочек.
– Тьфу! По пятам гоняется! – Кузька что есть сил пнул узелок лаптем.
Взошли на мост, а тюря лежит-полёживает на золочёных досках. Лешик рассердился, столкнул её в воду: ешьте, рыбы! Те, конечно, обрадовались. Им, рыбам, чем мягче, тем лучше. Да и откуда они знают, что это жвачка Бабы-яги. Небось кто такая Баба-яга, и то не знают. Съели тюрю и уплыли. А тряпку рак утащил в свою нору.
Золочёный мост давно позади, а Кузька всё провожает. Лешик проводил его назад, чтоб не заблудился. Потом Кузька проводил Лешика, потом Лешик – Кузьку. В лесу летали снежинки. У Лешика слипались глаза. Наконец он нехотя сошёл с моста, долго махал на опушке, потом исчез, пропал в лесу. Только голос, как смешное эхо, долетал из чащи: «Кузя! Не бойся!» Но вот и голос утих. Будто никогда и не было маленького зелёного лешонка. Так, предание. То ли был, то ли нет.
Долго стоял Кузька на мостике. Дом у Яги богатый, но один на поляне. Ни других домов, ни плетней, ни огородов. Мутная река вокруг лужайки и лес, чёрный, голый. Вдруг домовёнку почудилось, что чёрные деревья крадутся к мосту, хотят Кузьку схватить. Он – стрелой к дому! И там Баба-яга встретила его с распростёртыми объятиями.
Лешик вернулся в берлогу, печально поглядел на короб с сухими листьями, где когда-то спал Кузька. А может, никогда и не было толстого лохматого домовёнка. Так, предание… Под листьями что-то блеснуло. Кузькин сундучок! Какая в нём тайна? Лешие не успели узнать. И Яга не узнает. Хитрая, тайком от Кузьки попросила. Лешик запрятал сундучок получше и уснул до весны.
Тут в берлогу тихо вошла Лиса. Увидела два вороха сухих листьев, большой да маленький. Лиса давно нашла Кузькину деревню. Это всё куры виноваты, из-за них задержалась. Убедившись, что Кузьки нет, Лиса так же тихо ушла.
А Медведь тоже искал дом, да забыл, какой, зачем и для кого. Нашёл на краю леса замечательную берлогу, улёгся в неё и уснул на всю зиму.
