Текст книги "Просто вдвоем"
Автор книги: Таммара Веббер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Лукас
Жаклин не звонила и не писала мне, из чего я заключил, что она либо не заметила моего номера, написанного на чашке, либо заметила, но не захотела со мной разговаривать.
Так или иначе, ей вряд ли было совсем уж на меня наплевать, ведь она сама назвала свое имя и спросила мое.
Лэндону она написала письмо, но оно касалось только экономики. Во всяком случае, на первый взгляд. Она упомянула о том, что в субботу ездила с подругами в клуб, и я ввернул в свой ответ: «Надеюсь, вам было весело». Я прекрасно знал, как там было, и понимал, что Лэндону она об этом не расскажет… но очень хотел, чтобы рассказала. С каждым письмом яма, которую я себе рыл, делалась все глубже, но я не мог остановиться.
Я извинился за свое первое сообщение, в котором написал, будто не хочу знать обстоятельств ее разрыва с кавалером. Объяснил, что не хотел ее обидеть. А мысленно добавил: «Поделись со мной!» – хотя, конечно, не надеялся, что она выполнит эту невысказанную просьбу, раскрывшись передо мной во всей уязвимости.
Жаклин все выложила в одном параграфе: они встречались три года, она поехала за ним в этот колледж, вместо того чтобы поступить в консерваторию, и теперь ругала только себя. За то, что «была дурой». За то, что переоценила его.
Из-за того ошибочного решения она чувствовала себя застрявшей не на своем месте.
Я не верил в судьбу и прочие высшие силы, пусть даже мне этого и хотелось. Я считал, что человек сам несет ответственность за происходящее с ним и его близкими. Жаклин, очевидно, разделяла это убеждение. И все-таки я не видел ее вины в том, что она последовала за человеком, которого три года любила. Просто она умеет быть преданной, хоть и не хвалит себя за это. Если она считает, что ответственность за ее жизнь лежит на ней, то лучше всего ей было бы снова взять ситуацию под контроль. Принимать решения самостоятельно и не отрекаться от них, а стараться оборачивать их во благо.
Примерно так я ей и написал.
* * *
В среду Жаклин пришла на лекцию рано, и я поддался порыву (иначе у меня с ней не получалось), подсев рядом и назвав ее по имени. Подняв глаза, она чуть заметно вздрогнула: наверно, ожидала увидеть того парня, который обычно сидел подле нее. Во всяком случае, она не отодвинулась.
– Ты, наверное, не заметила мой телефон на кофейной чашке, – сказал я.
– Заметила.
Казалось, она меня довольно прямолинейно отшила, но ее голос был мягким, а в глазах, пристально изучавших мое лицо, читалось доброжелательное любопытство. Я попросил, чтобы она дала мне свой номер. Она ответила вопросом на вопрос: мол, не нужна ли мне помощь по экономике. Я чуть не задохнулся от смешанного чувства: с одной стороны, я ощутил уже привычный укол совести, а с другой, мне было трудно не рассмеяться над тем дурацким положением, в котором я оказался по собственной воле. Я спросил себя, с чего это вдруг она решила, будто у меня проблемы с экономикой. В какой-то момент я даже подумал: «А может, она все знает и издевается?»
Если так, то и поделом мне.
– Наверное, это не мое дело, – произнесла она немного обиженно.
Нужно было направить разговор в другое русло. Я нагнулся к ней и выложил чистую правду: то, для чего мне понадобился ее телефон, не имело никакого отношения к экономике.
Она взяла мобильный и отправила мне сообщение: «Привет!»
Появился ее сосед и затребовал свое место. (Судя по листу рассадки, его звали Бенджамин Тиг. Я посмотрел, где он живет, какое у него расписание, какие оценки. Проверил, нет ли проблем с дисциплиной, – нет. В общем, он был вполне безобиден, если не считать любви к футболкам с тупыми надписями. И потом, рядом с ним она смеялась. За это я мысленно благодарил его и в то же время испытывал тайное желание ему врезать.)
Я поднялся, подавив идиотскую улыбку: Жаклин не позвонила мне… зато забила в память телефона мой номер.
А теперь дала свой.
В конце занятия я поднял на нее глаза и заметил, что она на меня смотрела. Это была еще одна победа. Лекцию я почти не слушал: набрасывал идеи для проекта по тканевой инженерии, который собирались запускать в следующем семестре. Накануне доктор Азиз написал мне, что я принят в группу. Я ужасно обрадовался, и отвлечь меня от этого счастья могли только мысли о Жаклин. Теперь я буду работать с двумя лучшими специалистами инженерного факультета и получу за это грант, покрывающий стоимость последнего учебного семестра. Значит, после зимних каникул я продолжу ассистировать Хеллеру и время от времени дежурить на стоянке, но смогу уйти из кафетерия, который сжирал у меня по пятнадцать часов в неделю.
Но сейчас я обо всем этом забыл. В те несколько секунд, когда мы с Жаклин смотрели друг на друга, я не слышал слов Чарльза и мне казалось, что в аудитории никого нет. Я не мог думать о проекте доктора Азиза, из головы улетучилось все, что варилось в ней минуту назад. Мое прошлое испарилось, будущее поплыло. Каждая клетка моего тела чувствовала ее и только ее.
Я знал, что мне придется быть осторожным. Она боялась, что ей опять причинят боль, поэтому завоевать ее доверие будет трудно, но я смогу. Сейчас, ненадолго встретившись с ней глазами, я понял, что она откликнется на мой зов. Я подарю ей ощущения, которых она не знала со своим нарциссом, сколько бы там лет они ни встречались.
Но это было все, что я мог предложить. По окончании учебного года, то есть уже через считаные месяцы, я собирался устроиться на работу где-нибудь подальше отсюда. Уехать из штата и от отца. Начать строить карьеру и жизнь так, как хочется мне, не ограничивая себя эмоциональными привязанностями. Не заводя ни с кем отношений. Во всяком случае, длительных.
Меня влекло к этой девушке, но я не должен был в нее влюбляться.
Она заслуживала, чтобы кто-то отдал ей себя целиком. Кто-то преданный и честный.
А я не мог быть таким, как бы мне этого ни хотелось.
Лэндон,
завтра вечером мы делаем фахитас[15]15
Фахитас – мексиканское блюдо, жаркое с овощами, завернутое в лепешку.
[Закрыть], приходи, если будешь свободен. А в пятницу утром я даю своим проверочную по индексу потребительских цен. Можете повторить эту тему на семинаре в четверг. Проверочная займет минут пятнадцать-двадцать в самом начале занятия, так что не спеши приходить ко звонку. Лучше выпей кофе.Ч.
До индекса потребительских цен мы с Жаклин еще не дошли, а потому, составив по нему вопросник, я первым делом отослал его ей. Заодно я решил выяснить, почему она так уверена, будто оказалась не на своем месте, приехав в этот колледж из-за любви.
Я спросил, какая у нее специальность. Мне хотелось узнать, совсем ли она забросила музыку. Я надеялся, что нет.
Как оказалось, она училась на преподавателя музыки, и это меня порадовало. Правда, она жаловалась на желание не преподавать музыку, а заниматься ею – как будто одно исключало другое. Мне эти два занятия казались вполне совместимыми. Я бы не позавидовал тому, кто сказал бы Хеллеру, что он не занимается экономикой, а только преподает ее: Чарльз разразился бы монологом о своих статьях для ведущих журналов, об исследованиях по актуальным вопросам и участии в судьбоносных конференциях.
В постскриптуме я очень настойчиво предложил Жаклин заполнить вопросник до пятницы.
В ответном письме она сравнила себя с рабыней, а меня с надсмотрщиком.
Я захлопнул ноутбук и отправился на пробежку, но это не помогло мне выйти из состояния, до которого меня довели нагловато-шутливые реплики Жаклин. С полчаса я метался по квартире, а потом схватил телефон, отыскал ее номер и, отбросив всякие страхи, отправил ей эсэмэску: «Привет :-)».
Она ответила тем же. Я спросил, чем она занята, и упомянул о ее стремительном бегстве из аудитории. Предложил зайти в пятницу вечером в «Старбакс» (в это время там почти не бывало посетителей) и выпить американо за счет заведения.
Она согласилась. Я испытал секундный восторг, за которым последовало желание избить себя в кровь.
– Я тут такое вытворяю, а ты сидишь и в ус не дуешь? – обратился я к Фрэнсису. Он глянул на меня, не шевельнувшись, как умеют смотреть только коты. – Хоть бы попытался остановить хозяина! – Он лизнул лапу, провел ею по морде и снова уставился на меня. – Вот так, наверное, и начинается шизофрения. Сначала разговариваю с девушкой от лица двух разных парней, потом беседую с котом. Что же дальше?
В ответ Фрэнсис протяжно мяукнул, улегся и свернулся калачиком.
* * *
Когда Чарльз и Синди устраивали барбекю или готовили фахитас, мне было незачем спрашивать, во сколько будет ужин. Я просто ждал, когда запах жареного мяса просочится ко мне в комнату.
Этот момент настал, и я, схватив противень с «брауни», пошел к столу.
За едой говорили о Коуле: через пару недель он должен был впервые вернуться домой из Дьюка – чтобы сразу же утрамбоваться в машину вместе со всеми нами и отправиться на побережье. Если Рэймонд Максфилд не идет праздновать День благодарения, то День благодарения идет к нему.
– Коул превратится во вредного козла и пахнуть будет соответственно – после трех-то часов перелета, а потом еще четырех на машине. Шутка ли! – возмутилась Карли.
– Ничего, – сказал Чарльз, – ему восемнадцать лет. Всю дорогу проспит.
На дюйм погрузив кукурузную чипсину в гуакамоле, Карли фыркнула:
– Отличная идея! Усыпите его. Пожалуйста.
После того как она оправилась от разрыва с парнем, к ней вернулся аппетит. Когда дело дошло до десерта, она радостно схватила квадратик «брауни». Ее родители обменялись улыбками.
– Мм… Это прямо как секс на облаке! – протянула Карли, облизывая палец.
Улыбка тут же сползла с лица Чарльза. Оно закаменело.
– Карли Хеллер! – произнесла Синди. – Такими заявлениями ты убиваешь своего отца!
– Что такое? Папа, я семимильными шагами приближаюсь к взрослой жизни! – возразила Карли, не прекращая жевать. – Ты ведь работаешь со студентами, а меньше чем через два года я стану такой же, как они. Будь реалистом: не могу же я вечно оставаться маленькой!
Во время этой беседы Кейлеб молча переводил взгляд с сестры на родителей и обратно. За весь обед он ни разу не оказался в центре внимания, и для него, как для младшего ребенка в семье, это равнозначно забвению.
– А Стивен Стаффорд поцеловал змею! – объявил он.
– Надеюсь, это не эвфемизм, потому что фу-у-у… – сострила Карли.
– Что такое эвф…
– Змею, которая живет у вас в кабинете естествознания? – спросила Синди, переключаясь на младшего сына. Кейлеб кивнул. – И как же это произошло?
– Он поспорил с Дейлом Галлахером.
– Вот как! – Синди бросила через стол взгляд на Чарльза. – Ну, тогда я сочувствую родителям Стивена Стаффорда.
Кейлеб нахмурился:
– Почему? Он им, может, и не сказал, что поцеловал змею.
– Спасибо тебе большое! А ничего, что мы за столом? – проворчала Карли, морща нос.
– Дейл Галлахер должен был заплатить ему за это пять баксов.
– В таком случае я думаю, что родителям Дейла Галлахера тоже можно посочувствовать, раз их сын настолько туп, чтобы платить за поцелуи с рептилиями, – сказал Чарльз, нервозно косясь на Карли.
* * *
Когда я только поступил в колледж и приехал к Хеллерам, чтобы поселиться у них над гаражом, я не знал, чего ждать: много ли мы с ними будем общаться, как будет выглядеть моя квартира. С тех пор как гараж купил Чарльз, там никто не жил. Помещение над ним использовалось просто как склад. Но я догадывался, что в любом случае мое новое жилище вряд ли уступит в комфортности дедушкиной кладовке.
Как только мы с Чарльзом подъехали к дому, Карли выбежала нам навстречу. Она родилась недоношенной и всегда была очень миниатюрной для своего возраста. Но по сравнению со мной, восемнадцатилетним, она казалась совсем крошечной. Тем не менее она чуть не сбила меня с ног, когда бросилась мне на шею и воскликнула, широко раскрыв глаза, как малое дитя, доставшее из-под елки рождественский подарок:
– Лэндон! Идем скорее смотреть!
Она схватила меня за руку и потащила к гаражу. После четырехчасовой дороги мне хотелось принять ванну, затем поесть и вздремнуть, а потом нужно было разгрузить полную машину барахла. Но Карли все это не останавливало, поскольку у нее самой энергия била через край.
Ее родители и братья поднялись по лестнице следом за нами, и Карли вручила мне ключ. На брелке была эмблема университета, студентом которого я, как ни удивительно, мог официально называть себя уже через неделю. Пока я открывал дверь, Карли нетерпеливо пружинила на носочках.
Я не думал, что увижу в новой квартире хотя бы минимум мебели, не ожидал свежевыкрашенных стен, новых штор, посуды в кухонном шкафчике, полотенец в ванной. Но все это там было. Целую стену в спальне занимала пробковая панель, к которой я мог прикалывать свои наброски. В ящике под кроватью-платформой лежало белье.
Я с усилием сглотнул, чувствуя, что не могу обернуться и посмотреть в глаза Чарльзу и Синди, не могу ничего сказать. Все это было слишком хорошо для меня.
Я подошел к окну, раздернул шторы, и в комнату хлынул свет. Из спальни открывался вид на небо и густые кроны виргинских дубов. Из гостиной было видно двор, бассейн и сам дом Хеллеров. Теперь я жил в нескольких футах, в нескольких шагах от них.
Чарльз и трое его детей потихоньку исчезли. Я стоял и невидящим взглядом смотрел в окно.
– Я так рада, что ты приехал, Лэндон, – сказала Синди, кладя руку мне на плечо. – Мы с Чарльзом понимаем, какую работу ты проделал, чтобы поступить, и очень тобой гордимся.
Хеллеры всегда были и всегда будут мне как семья. Но именно «как». Я никогда не забывал, что на самом деле они мне чужие.
Глава 13
Лэндон
– Лягушка тебя не укусит. Тем более что она мертвая.
Мелоди захлопала ресницами из-за стекол огромных защитных очков:
– Какая гадость! Я к ней не прикоснусь.
Она тонула в безразмерном лабораторном фартуке, доходившем ей до колен, а чтобы не соскользнули перчатки, постоянно держала поднятыми согнутые в локтях руки. Всем своим видом она напоминала ребенка, играющего в больницу.
Сейчас не время думать о ее руках!
Я посмотрел на Мелоди, пошевелив проколотой бровью, на которую она засмотрелась на прошлой неделе. Перл тогда еще защелкала пальцами у нее перед носом.
– А подруге ты сказала бы то же самое? – спросил я.
Она дернула плечом, подняв взгляд на мою «штангу». На Мелоди был свитер, который казался таким же мягким, как ее волосы. Темно-зеленая шерсть усиливала цвет ее глаз и контрастировала со светлыми прядями, рассыпавшимися по спине.
– Ну да…
Не думай о ее глазах! И о волосах тоже!
Я вздохнул:
– О’кей. Я буду резать, а ты делай ярлычки и прикалывай их.
Она капризно выпятила пухлую нижнюю губку, что было ей уже не по возрасту.
Черт!
Я порадовался, что на мне был плотный брезентовый фартук и меня отделял от Мелоди высокий стол.
– Ну хорошо. Я режу, и прикалываю ярлычки тоже я. Ты просто делаешь надписи.
Она взяла ручку и улыбнулась, поощряя меня за то, что я так быстро сдался.
– С чего начнем?
Я, как подопытная крыса, заметался в поисках тайной кнопки. Мне хотелось нажимать ее снова и снова, чтобы получать в награду эту улыбку.
– Хм… Давай посмотрим. – Я взял распечатку с заданием. – Сначала мы должны определить пол.
Мелоди прикусила блестящую нижнюю губу ослепительно-белыми и безукоризненно ровными зубами, и я почувствовал этот укус так, словно у меня было всего одно нервное окончание и располагалось оно в определенном месте. В штанах как будто встрепенулся флаг, подхваченный неожиданным порывом ветра.
Господи, мне что – снова одиннадцать?
Черт бы побрал Бойса с его мононуклеозом! И Перл тоже. Они уже неделю болели. Без подруги, которая постоянно осаживала Мелоди, и без моего приятеля, который каждые пять секунд выводил ее из себя, мы начинали разговаривать, как не бывало уже больше года. С того несчастного проекта по географии. С тех пор, как ее парень заплатил Бойсу, чтобы тот меня избил.
Мелоди склонилась над лотком с дохлой лягушкой. Судя по позе, бедное животное скончалось, танцуя джаз: морда вверх, лапки растопырены.
– Штучек вроде не видно. Значит, это девочка?
Я рассмеялся:
– У лягушек не бывает наружных «штучек».
Она нахмурилась и прикрыла лицо рукой: от запаха бальзамирующего состава слезились глаза.
– Тогда как же мы определим пол?
Я снова посмотрел в распечатку:
– Тут написано, что у самцов большие бугры на внутренних пальцах.
Почти соприкоснувшись головами, мы несколько секунд молча разглядывали лягушку.
– Вот только не говори мне, что они делают это пальцами!
О боже мой!
Я поднял на нее глаза. Она покраснела и захихикала. Я тоже рассмеялся. Мистер Квинн бросил на нас осуждающий взгляд: очевидно, при препарировании не полагалось веселиться.
– Давай это пока пропустим, – сказал я.
Только не думай про свой собственный чертов «палец», чтоб его!
Мелоди добросовестно принялась делать надписи на маленьких ярлычках и насаживать их на булавки, а я сделал продольный разрез через все брюхо лягушки. К запаху формальдегида мы постепенно привыкли, протестующие реплики Мелоди стали реже и сдержаннее. Со временем она осмелела настолько, что даже согласилась прокалывать органы, которые я извлекал. Но скальпель и щипцы брала только для виду, когда мистер Квинн совершал контрольный обход.
– Какое все крошечное! – на полном серьезе удивилась Мелоди, как будто ожидала увидеть в теле шестидюймового земноводного внутренности слона. Заглянув в листок, она снова перевела взгляд на лягушку. – Ой, а это, наверное, его яички?
Она взяла ярлычок с надписью «семенники». Я усмехнулся:
– Да, это его яички. Поздравляю: у нас мальчик!
Мелоди нахмурилась:
– Значит, у него нету…
Она осеклась, а мой мозг принялся перебирать слова, обозначавшие то, что она имела в виду: «член», «пенис», «фаллос», «перец», «палка», «зверь»… Последний синоним принадлежал Уинну.
– Э-э… Нет. – Жалея, что Бойса нет, и одновременно испытывая от этого огромное облегчение, я прочел из распечатки абзац, перефразируя написанное: – Самец оплодотворяет кладку… – Черт! – Хм… забираясь на самку, обхватывая ее сзади передними конечностями и изливая сперму на икру, которую она выметывает.
Мы посмотрели друг на друга через две пары очков. Я удивился, что мои до сих пор не запотели.
– Тоже мне балдеж! – произнесла моя напарница.
Даже не мечтай обхватить Мелоди Доувер передними конечностями. Сзади.
Бог мой!
* * *
Поскольку Бойс болел, мне опять пришлось ходить в школу и из школы пешком. Его чиненый-перечиненый «транс-ам» представлял собой шумную, уродливую груду железа, к тому же небезопасную для жизни. И все-таки это была машина. От личных водительских прав меня отделяли четыре месяца и несколько часов езды. Каждое воскресенье, днем или вечером, мы с дедом отыскивали на карте грунтовые дороги и пустынные асфальтовые проезды подальше от побережья, где я мог тренироваться, добираясь туда на пароме. Скоро дед наверняка сочтет, что я готов ездить и по шоссе.
А я закачу глаза, спрячу лицо, но ни в коем случае не скажу, что уже давно вожу «транс-ам» по городским улицам, если Бойс не рассчитает с пивом или косяками, а сам я сравнительно трезвый. Думаю, что дед, услышь он такое, порвал бы мое разрешение и уже ни за что не подпустил меня к своему старому грузовичку.
А заполучить его мне хотелось только по одной причине.
Как будто Мелоди могла предпочесть эту дрянь белоснежному джипу, который Кларку Ричардсу подарили в прошлом году на шестнадцатилетие. Однажды я услышал, как он хвастался выходками Мелоди на заднем сиденье. Я закипел: этот засранец не должен был выбалтывать такие вещи кучке отморозков, собравшихся на пляже у костра. А еще я возбудился, потому что мне хотелось, чтобы она проделала все это со мной.
Сворачивая с улицы в наш двор, я сшиб ногой ветку кактуса, и острый шип вонзился мне в палец, проколов подошву черного кеда.
Выругавшись, я поднял глаза и заметил дедов грузовичок, припаркованный у входа. А рядом отцовский внедорожник.
Передняя дверь была не заперта. Может, дед просто забыл? Они с отцом сто раз спорили о мерах безопасности: дедушка утверждал, что держал «проклятый дом» открытым всю свою «проклятую жизнь», а папа напоминал ему, что на дворе давно не пятидесятый год.
Когда кто-то из неместных взломал гараж Уинна и вытащил оттуда до хрена инструментов и запчастей, дед нехотя уступил. И все равно иногда он забывал запираться.
– Дедушка? – позвал я, закрывая дверь изнутри.
После улицы, где светило яркое дневное солнце, дом казался сумрачным, хоть я и снял очки. В полутьме я не сразу заметил отца: он сидел на краю дивана, опершись локтями о колени, сцепив пальцы и разглядывая лысый коврик у себя под ногами.
До вечера он почти никогда не бывал дома, а если и приходил раньше обычного, то работал за столом, а не рассиживался. Я нахмурился:
– Папа?
Он не пошевелился и не поднял лица.
– Иди сюда, Лэндон, сядь.
Мое сердце застучало, медленно набирая скорость, как еще не разогревшийся двигатель.
– Где дедушка? – Я бросил на пол рюкзак, но не сел. – Папа!
Только теперь он на меня посмотрел. Глаза у него были покрасневшие, хотя и сухие.
– Сегодня утром на лодке у твоего деда случился сердечный приступ…
– Что?! Где он? В больнице? Ему лучше?
Отец покачал головой:
– Нет, сын. – Его голос прозвучал тихо и мягко, но мне показалось, что он ударил меня этими острыми, неподатливыми, безнадежными словами. – Приступ был тяжелый. Дедушка ушел быстро…
– Нет! – Я попятился, давясь слезами. – Черт побери, нет!
Зайдя к себе в кладовку, я хлопнул дверью и не выходил, пока отец не лег.
Ночью я босыми ногами прошлепал в дедову комнату, освещенную лунным светом, который просачивался сквозь не до конца задернутые занавески. Провел пальцами по предметам, лежавшим на прикроватной тумбочке. Это были очки, положенные на Библию в кожаном переплете; томик «Листьев травы»; стакан, до половины наполненный водой, часы «Таймекс» с поцарапанным циферблатом. На комоде, рядом со стопкой сложенной одежды, стояла выцветшая фотография бабушки, держащей на руках ребенка – моего отца. Рамка была старая, облупившаяся и перекошенная.
Выйдя на кухню, я достал из холодильника судок с макаронами и съел их, не разогревая.
На короткой траурной церемонии присутствовали только мы с отцом и кое-кто из местных старожилов: дедовы друзья, знакомые рыбаки, соседи. Папа надел единственный костюм, который привез из Александрии. Тот был идеально вычищен и отутюжен, но сидел чуть свободнее, чем когда его доставали из шкафа в последний раз – по случаю маминых похорон. Отец похудел: стал жилистее, но при этом сухощавее. А у меня не было ни костюма, ни времени его купить. Поэтому я надел на службу черные джинсы с черным джемпером.
Деда похоронили рядом с бабушкой, которая умерла на тридцать лет раньше. На ее памятнике было написано: «Рамона Дилайла Максфилд, возлюбленная жена и мать». Мне захотелось узнать, какую надпись отец заказал для дедушки, но спрашивать я не стал.
На следующий день папа отдал мне две вещи, принадлежавшие деду: ключи от старенького «форда» и тяжелую медную подвеску с кельтским символом, который, вероятно, свидетельствовал о том, что род Максфилдов существовал уже в двенадцатом веке.
Ключи от грузовичка я повесил на брелок с ключами от дома и компасом, а символ увеличил в своем блокноте, чтобы Арианна сделала такую татуировку у меня на боку, на уровне последнего ребра.
Итак, теперь я был обладателем вожделенного «форда» и атрибута тысячелетней истории своей семьи, а также секретного рецепта «брауни», складного ножа и воспоминаний о дедушке, которого не узнал бы толком, если бы не смерть моей матери.
Я не понимал, зачем мне все эти приобретения, когда каждое из них было связано с потерей дорогого человека.
