Текст книги "Неугодная княжна. Прядильня попаданки (СИ)"

Автор книги: Тала Ачалова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

5.1

Закусываю губу, сильно, до боли. Сознание мое мечется и ищет верный выход.

Довериться, рассказать правду, или попробовать выкрутиться?

Но что-то внутри подсказывает: не получится. Ничего не выйдет, если не признаться. Только честностью я смогу расположить настоятельницу и надеяться на помощь.

– Меня зовут Ольга, – говорю острожного, взвешивая каждое слово. Поднимаюсь на локтях, ощущая ноющую боль на коже спины. Раны зажили, но еще тянут.

С голосом дела обстоят тоже лучше – насколько помню, у прежней Ольги был тонкий девичий голосок, у меня же сейчас чуть хрипловатый. Но в целом все сносно. Вот только глаза… Не пойму, то ли в келье так темно, то ли зрение меня по-прежнему подводит.

Фигура настоятельницы сливается с тенями, лишь белое ее лицо, изборожденное морщинками, что теплыми лучиками ползут от ее глаз, выделяется на чёрном фоне ее одеяния. От неё веет незримым внутренним спокойствием и теплом.

– Князь Всеслав, чьи люди, должно быть, ищут меня – мой муж, – продолжаю я свою речь. И с каждым словом, открывая правду, мне будто становится чуточку легче. – Муж, с позволения которого меня отравили. И он сам хотел меня добить. Лишь чудом нам удалось сбежать. Мне и девочке, что пришла со мной, моей сестре Злате.

О том, что наши души попали, по сути в чужие тела из другого мира, молчу. Как и о неожиданной силе, что проснулась во мне в момент, когда князь напал.

С этим мне и самой не мешает для начала разобраться.

– Правда очищает душу, верно, Ольга? – слышу тихий голос настоятельницы и киваю в ответ. – Гонцы от князя вам в монастыре не страшны. Вы с сестрой можете остаться в нашей обители трудниками сроком на одну зиму. Захотите – станете послушницами. Ежели нет – уйдете с миром.

Так нас со Златой приютили под крышей женского монастыря.

Нас оставили в качестве трудниц, дав срок ровно год. По истечении этого времени мы могли остаться в стенах монастыря, но уже в качестве послушниц, приняв постриг. Либо же уйти в мирскую жизнь, как здесь говорили.

Поначалу жизнь в монастыре давалась нелегко, особенно Лизе. В силу своего возраста ей трудно давались ежедневные молитвы, утренние и вечерние службы.

Помимо этого, у каждого трудника было свое послушание. Лиза обычно помогала накрывать столы для монахинь, а затем убирать.

Я же днем пропадала на огороде, что раскинулся среди стен монастыря и наряду с маленьким хозяйством кур и коз, был главным поставщиком пропитания для жителей монастыря.

Свободное время, если такое оставалось, мы проводили с Лизой в крохотной библиотеке: так хранились рукописные и печатные книги, рассказывающие в основном о жизни святых.

Среди послушниц монастыря грамоте мало кто был обучен, а потому мы с дочкой усердно трудились, распознавая незнакомые буквы. Кто знает, как наша жизнь сложится вне стен обители? А у грамотного человека всегда больше очков. Так рассуждала я, заставляя Лизу корпеть над манускриптами.

В один из таких дней, когда мы с дочкой, склоняем головы, читаем, как вдруг дверь в библиотеку распахивается и входит сестра Агафья, та самая, что открыла нам ворота монастыря.

– Ольга, помощь твоя нужна, – коротко бросает она.

Агафья, как и многие монахини, немногословна. И со стороны может показаться, что груба. Впрочем я, привыкнув к такой манере общения, понимаю, что за строгость эта не обидная. Скорее, во благо.

– Матушка в дальней пристройке велела разобраться: что получше разобрать, ненужное – сжечь. По весне кур ещё купим, будем им жилище.

Я не спорю: надо, значит надо. Хозяйство – это способ выживания в монастыре. Иду за Марией, оставив Лизу с книгами.

Небольшая пристройка оказывается полна всякого рода хлама: здесь и тюки с соломой, и старые подрамники, и большие сломанные кадушки из-под солений, коих в монастыре заготавливают в больших количествах.

Мы начинаем вытаскивать из пристройки все это добро, сортируя его в две стороны: то, что может пригодится, и то, что точно не понадобится.

И тут у одной из стен я замечаю интересное приспособление.

– Агафья, а это что такое, знаешь? – обращаюсь к монахине.

– Как же не знать! Прялка! Была у нас сестра Досифея, уж умела она такие ткани прясть. Да только машина сломалась, а умельцев, чтоб починить ее, нет. Да и не в чести это: у простого народа труд отбирать. Так и все бабы-прялки без работы останутся!

Поворчала Агафья, да принялась за работу. А я призадумалась.

– Давай мы прялку пока трогать не будем, – прошу я монахиню. – Я к матушке схожу, есть у меня одна идея.

5.2

Впрочем, поначалу идея моя не сильно нравится матери-настоятельнице.

– Хочешь прялку восстановить? А дальше что? – хмурит она брови.

– Как что? Ткань делать будем, тонкую и мягкую, да продавать. За нее хорошие деньги выручить может будет.

Все же было просто и выгодно: отчего матушка будто сердится?

Правда, пока я вовсе не понимаю, как восстанавливать сломанную прялку. Но есть уверена: справлюсь. Все силы положу, но сделаю.

– Хлопотно это и долго. Ты девушка здоровая, сильная. И силы будешь растрачивать на что? Лучше огородом занимайся: там от тебя больше проку. Вы через год уйдете, – матушка не спрашивает, утверждает.

И я не спорю: ведь и правда уедем с Лизой. Монастырь мне нравится, но оставаться здесь на всю жизнь? Едва ли мне этого хотется для себя и дочки.

– Так вот уйдете вы. А прялка что?

– Продать можно будет. Опять же выгода. Или на скот поменять.

– Да где у нас такие богатеи?

– Найдутся, – уверенно отвечаю. А если нет – я и сама выкуплю, подумалось мне. – За огород не переживайте. Я работать буду честно. А с прялкой заниматься ночью.

На таких условиях матушка дает разрешение и благословение.

Правда, на словах все кажется проще, чем на деле.

Я долго не могу разобраться с устройством большой деревянной прялки.

Колесики, винтики, шпульки… Да, от современный швейной машинки, на которой я привыкла работать отличается сильно. Ночь за ночью я провожу в пристройке, а результата все нет. Сломанные детали я, как смогла, заменяю. Что-то придумываю, доделываю. Пробую. Но раз за разом прялка работать не хочет.

В какой-то момент у меня просто опускаются руки.

С чего я вообще решила, что если раньше занималась шитьем, теперь могу прясть ткань? Надо же быть такой наивной.

С каждой ночью, проведенной в стенах пристройки, сил и веры во мне остается все меньше.

В один из дней, далеко за полночь, я все также упорно коротаю время над прядильной машиной. Переставляю детали так и сяк, не понимаю, как должно быть. Вроде уже все исправно, отремонтировано, но будто чего-то не хватает.

Глаза слипаются от усталости, натруженные за целый день руки ноют.

Кажется, в этот момент я как никогда готова все бросить.

И лишь одна маленькая, терзающая мысль: и что дальше? Не дает этого сделать.

Ведь потому что это действительно так. Что будет, если ничего не выйдет у меня из затеи с прядильной машиной? Я так надеялась, верила. Но если нет?

Страх перед неизвестностью, обида за нелегкую ношу, что досталась мне, больным комом давят внутри.

В порыве отчаяния я заношу руку и стучу по полированному боку прядильной машины. Ощущая уже знакомое покалывание в ладонях, пугаюсь еще больше.

Оглядываюсь диким зверем, будто кто-то стоит за спиной и может увидеть, как вокруг моих кистей рук вновь расцветает голубое свечение.

Но я в темной пристройке одна. Снаружи не доносится ни звука. На дворе глубокая ночь. А потому, я как могу беру себя в руки, выдыхаю и, ведомая чутьем, чуть веду ладонями по прялке.

– Работай, прошу тебя, – шепчу, облекая в слова свое главное большое желание.

Что это? Магия? Возможно. Я не знаю, как это назвать, каким образом это работает. Но ведь работает – факт!

Колесо, приводимое в движение рукой, начинает вращаться. Два бруска дерева служат прессом, через который проходит хлопковая прядь. А затем тонкой нитью поступает на веретена, которые закручивают нить.

Работает!

Нить получается грубоватой, но главное, что она есть!

Весь остаток ночи я на кураже работаю без устали. За окном уже светает, когда Лиза приходит ко мне.

– Мам, тебя всю ночь в келье не было, – дочка переводит глаза на машину и восклицает: – Ты починила прялку?!

– Да, Лиза, да!

– Это же … здорово!

И я полностью с ней согласна. Это чудо, а точнее магия, природу которой я не могу понять, а потому никому не говорю.

Следующие дни, а точнее ночи, провожу все также в пристройке. Когда нитей набирается целая корзина, мы решаем отправиться на городскую ярмарку выходного дня.

Утром мы садимся в телегу к Степану, который любезно соглашается подвезти нас с дочкой. Всю дорогу вертим головами по сторонам: вокруг поля, леса, очень мало домой и людей.

Город, в который мы приезжаем, небольшой: одноэтажные дома – каменные и деревянные избы вперемешку. Высокие терема принадлежат зажиточным горожанам – так поясняет нам Степан. Таких совсем немного.

– Я будто в картинке с учебника истории оказалась, – бесхитростно шепчет мне на ухо Лиза, и я не могу с ней не согласиться.

смотрю на длинные ярмарочные ряды и меня охватывает радостное предвкушение. У нас все должно получиться!

5.3

На большой площади бурлит и шумит пестрая толпа. Тут и там слышатся крики:

– Подходи! Налетай! Самые мягкие шкуры и тёплые меха!

– Соленья всем на радость!

– Самый сладкий мед!

Звучит мотив веселой песни.

– Ого… – бормочет тихонько Лиза, и я в ответ киваю. Действительно: после тихой жизни в монастыре среди монахинь, облаченных в черные рясы, шум города поначалу вызывает оторопь. А в глазах рябит от обилия цвета.

Я перекладываю корзину с пряжей в другую руку, беру Лизу под локоток.

– Пойдём, поищем и для нас местечко.

Мы идём вдоль рядов, с интересом рассматривая, что лежит на прилавках. Здесь есть и огромные бочки с медом, шкуры, меха, чай, рыба и мясо, баранки и леденцы.

Я пристально рассматриваю ткани, что висят у одной из продавщиц.

– Подсказать, какую лучше взять? – спрашивает женщина за прилавком и опускает взгляд в мою корзину, замечая пряжу.

– Грубовата, – делаю заметку для себя, слегка проводя по ткани рукой.

– Так из той же пряжи, что в твоей корзине лежит, и сделана, – ухмыляется продавщица. – Могу прикупить твой товар, кстати. Пять золотых за всю корзину.

Лиза легко дергает меня за рукав, улыбается. Ещё бы, такая удача. И пяти минут не пробыли на ярмарке, а уже нашли покупателя на свой товар. Но отчего-то чутье подсказывает мне не торопиться.

– Спасибо, мы только пришли. Походим ещё.

Продавщица хмыкает и провожает нас обиженным взглядом.

Но мы идём дальше. Ткани, что представлены на ярмарке, все как одна грубы и толсты. Видно, что до легкого шелка производство пока не доросло. А значит… Мысли цепляются одна за другую, унося все дальше.

Мои нити, что я спряла в монастыре – хорошие и прочные. Тоньше, чем те, что были представлены на ярмарке.

А если сделать нити еще тоньше? Из них может получиться невесомая, легкая ткань. Например, муслин.

– Что там у тебя? – низкий мужской голос прерывает мои мысли.

Я поднимаю голову и вижу перед высокого мужчину, который одет по-простому: длинный кафтан, сапоги. Внимательный умный взгляд тёмных глаз, небольшая борода, которая придает возраст. Хотя, если присмотреться, без нее он казался бы совсем молодым: лет двадцать, не больше.

– Пряжа… вот, – показываю на корзину, отчего-то в горле пересыхает: такая энергия от этого человека исходит, что поневоле теряешься.

– Вижу, – чуть улыбается мужчина, протягивает руку и пропускает мои нити через пальцы. – Прочная.

– Прочная, хорошая, лучше не найдете, – бойко подхватывает Лиза, вызывая улыбку у нас улыбку.

– Не спорю. В нитях я разбираюсь, – и затем мужчина протягивает мне руку: – Прохор Морозов. У меня небольшая ткацкая мастерская, и я ищу хорошие нити. Хочу сделать толстую прочную ткань, а затем окрасить ее.

– Думаю, мои нити вам подойдут.

– Здесь вам за них не предложат больше пяти золотых. Семь – максимум, что вы сможете выторговать. Я дам вам десять, но при условии, что через неделю вы снова принесете полную корзину нитей.

Не могу поверить в то, что слышу. Нет, я надеялась, что все у нас получится, но чтобы так…

– По рукам, – киваю я.

Прохор расплачивается с нами и спешно уходит. А мы же еще бродим по ярмарке: любуемся красивыми платками, мехами, безделушками.

В монастырь возвращаемся тем же путем: со Степаном, в самом радостном настроении.

Я бегу к матери-настоятельнице и показываю заработок: девять золотых она забирает себе, один остается у меня. Немного, но лиха беда начало. Я получаю благословение на дальнейшую работу.

И она у нас кипит всю ближайшую неделю. Настолько, что я обучаю и подключаю Лизу: она работает в первой половине дня, затем ее сменяет сестра Агафья, а вечером и до зари несу пост я.

К концу недели пряжи у нас в два раза больше, чем хотел купить Прохор, но этот излишек можно тоже продать. А на вырученные средства закупить еще льна для пряжи: те запасы, что хранились в пристройке, мы сработали под чистую.

Весело болтая со Степаном, мы вновь приезжаем на ярмарку, где нас тотчас же находит Прохор: будто ждал.

– Сделали? – с азартом спрашивает он нас вместо приветствия.

– Конечно, – показываю на корзины. – Как тебе наши нити в работе?

– Отлично! – восклицает мужчина. – Беру всю вашу пряжу.

Нити из наших корзин перекочевывают в повозку Прохора, а мой потайной кармашек заметно тяжелеет под горстью двадцати золотых монет.

– А это, – Прохор протягивает сребреник Лизе, – маленькой мастерице на сласти, – а потом обращается уже ко мне: – Через неделю на том же месте?

Киваю Прохору, и мы прощаемся с ним.

– Ну что, пойдем за сластями? – тяну Лизу обратно на ярмарку.

Мы идем вдоль рядов: мне необходимо пополнить запасы льна. А еще я высматриваю тех, кто продает безделушки и посуду из дерева. Я прихватила с собой пару эскизов: идея усовершенствовать прядильную машину, что стоит в монастыре, не покидает меня. Осталось лишь найти того, кто сможет изготовить нужные детали.

Набив полные корзины, оставляю Лизу около лавки с кренделями и леденцами. Сама отхожу к другой: там, где продают новые деревянные веретена для прялок. Разворачиваю свой эскиз.

– Сможете такую деталь сделать? – показываю продавцу.

Мужчина задумчиво почесывает длинную окладистую бороду.

– Надо подумать, покумекать… – произносит наконец он. – Оставляй, и приходи через недельку.

– А что по оплате?

– Пока ничего, – пожимает плечами он. – Как сделаю, посмотришь. Ежели устроит – там и решим.

На том мы и расстаемся.

Я разворачиваюсь, ища глазами Лизу.

Но неожиданно натыкаюсь на другую знакомую фигуру, лицо… Лицо, которое я предпочла бы забыть и никогда больше не видеть.,

Прямо в паре метров от меня стоит Мария, мать Всеслава. В темном длинном платье, расшитом камнями. Руки ее спрятаны в меховую муфту. Она скользит скучающим, пренебрежительным взглядом по толпе и вдруг поворачивает голову ко мне.

А у меня внутри кровь застывает. К ногам будто гири прирастают. Я попалась…

Дорогие читатели! Я от души поздравляю Вас со всеми наступившими и грядущими праздниками! Мира нам всем, здоровья и благополучия. Пусть все задуманное осуществится!

6.1

Так мне кажется на первый взгляд.

Но я стараюсь взять себя в руки, разворачиваюсь вновь и быстро ухожу в противоположную от Марии сторону. В конце концов, народу на ярмарке много: я могу затеряться в толпе. Если бы не Лиза… За дочкой нужно вернуться!

Стараюсь выровнять дыхание и унять страх. Все хорошо, уговариваю себя. Могла ли Мария узнать меня? Едва ли. Натягиваю пониже чёрный платок, которым покрыта моя голова. В такой одежде – закрытом темном платье, с полностью убранными под ткань волосами, видно только мое лицо.

Даже если она мельком увидела меня, вполне может решить, что обозналась.

Делаю осторожные шаги, обхожу прохожих, стараясь затеряться в толпе. Нахожу наконец Лизу: она уже выбрала себе леденцы и теперь осматривается по сторонам в поисках меня.

А Мария?

Нахожу ее глазами. Сделать это совсем несложно: ее статная фигура, богатое одеяние сильно выделяется среди простого люда. Она идет от прилавка к прилавку гордой походкой в окружении стражников, что расчищают ей дорогу.

Кажется, Мария и впрямь не поняла, кого увидела, столкнувшись глазами со мной. По крайней мере поведение ее не изменилось, она не приказала стражникам искать беглянку.

Хватаю Лизу за локоток:

– Уходим, быстро!

Если дочка и удивлена, то вида не показывает: следует за мной. Мы почти у цели, почти покинули ярмарку.

Как вдруг чувствую, как кто-то жестко хватает за плечо.

– Куда торопишься, красавица?

Корзины с льном едва не выпадают из ослабевших вмиг рук, но я цепляюсь в ручки изо всех сил, до побелевших костяшек.

Медленно оборачиваюсь.

Перед нами стоит совершенно незнакомый мужчина: простая подпоясанная рубаха, штаны да драные сапоги. Это не стражник, и конечно, не Мария.

– Вы обознались, – запинаясь произношу я.

От незнакомца разит хмелем. Еще бы: едва ли кто-либо в трезвом уме решил бы пристать к девушкам в одежде почти что монашек.

Спешим с Лизой прочь, и до приезда Степана отсиживаемся в тени деревьев. Я рассказываю дочке о неожиданной пугающей встрече.

– Возможно, нам пока не стоит появляться на ярмарке, – подытоживаю я.

Лиза заметно расстроена, ведь ярмарка для нас – как глоток свежего воздуха.

– Надо набраться терпения, милая, – успокаиваю дочку. – Накопим монет, уедем подальше от этих мест.

Но сказать одно, а сделать совсем другое.

Следующая неделя в монастыре за работой на прядильной машине проходит тяжелее. Лизин энтузиазм слегка угас, Агафья и вовсе признается, что труд этот нелегок. А ведь у нее и без прядильной машины забот в монастыре хватает.

Рада лишь мать-настоятельница. Из двадцати золотых, что получила я на ярмарке, пять я заплатила за лён, а из оставшихся пятнадцати в нашем с Лизой кармане остается лишь три.

– Два золотых за работу тебе, – говорит мне мать-настоятельница. – И один дочке твоей. Так будет справедливо.

Я крепко задумываюсь: много ли мы накопим такими темпами? Долго ли я смогу работать и днем в монастыре, и ночью – за прялкой?

Трудные времена заставляют меня усиленно искать выход и думать, думать…

В следующие выходные я все-таки решаю ехать на ярмарку: кроме прочего, мне нужно забрать свои эскизы для новой машины.

– Значит, мне на ярмарку нельзя? – дуется Лиза, глядя на то, как я плотно обматываю в платок почти все лицо.

– Если мы отправимся вдвоем, шанс нас узнать возрастает, – терпеливо объясняю я. – К тому же я хочу попробовать договориться с Прохором, чтобы он сам забирал у нас нити. Тогда мы можем и не ездить на ярмарку.

– Весело, – тяжело вздыхает Лиза и закатывает глаза. – Надоело сидеть тут безвылазно.

– Лиз, давай мы не будем ссориться, – обнимаю дочку. – Лучше пересидеть в монастыре сейчас, чем попасться и сидеть уже совсем в другом месте.

– Я понимаю, мам, – голос дочки срывается. – Все понимаю. Кроме одного: за что нам такие испытания? Дурацкий мир, дурацкие законы!

Не знаю, что ответить дочке, понимая ее негодование. Мне, как взрослой женщине, возможно легче даются перемены: я все-таки уже закалена жизнью. А вот дочке…

– Надо просто жить, надеяться и верить, – пытаюсь, как могу ее успокоить. – Если что-то случается, значит, это для чего-то нужно. Просто нам пока не открылось, для чего именно. Выше нос, Лиз. Привезти тебе леденцов с ярмарки?

Дочка кивает, утирая слезы. И я, скрепя сердцем, отрываюсь от нее. Степан уже наверняка заждался меня.

– Я мигом, – обещаю ей и выхожу из нашей кельи.

Поездка на ярмарку выдается плодотворной.

По моим эскизам умельцы изготовили нужные мне детали, повторив их точь-в-точь. И это была замечательная весть. Правда, за эти детали мне пришлось отдать честно накопленные золотые, все три.

Прохор уже ждал меня в нашем месте. Заметив меня, увешанную со всех сторон – корзинами с нитями и деревянными деталями, бросается на помощь.

– Что-то ты интересное прикупила, Ольга, – зачетает он мои детали, перекладывая их из моих рук в свои.

– Да, – киваю ему. – Идея есть одна, как сделать нити тоньше, не теряя при этом прочности.

Глаза Прохора загораются интересом.

– Что же, можно будет и ткань новую из них сделать?

Киваю ему в ответ.

– Можно, отчего же нет. Только ты, Прохор, в следующие выходные сам к монастырю приезжай за нитями. Хорошо?

На том мы с ним и договариваемся.

Следующая неделя пролетает для меня как один миг. Я разрываюсь между монастырским огородом, прядением, да еще пытаюсь приладить новую конструкцию, чтобы сделать тончайшие нити.

К выходным сил у меня почти совсем не остается, поэтому я безгранично рада, когда Прохор приезжает за нитями сам.

– Вот что получилось, – показываю ему новую пряжу. – Это пока промежуточный вариант, но его уже можно взять в работу.

– Отлично, Ольга, – Прохор аккуратно берет нити и укладывает их в свою повозку. – Если получится новая, хорошая ткань, мы с тобой бедствовать не будем.

Конечно, если бы мне не приходилось отдавать львиную долю выручки матери-настоятельнице, моя прибыль ощутимо возросла. Однако, не стоило забывать, что прядильная машина, на которой я работаю, принадлежит монастырю.

Прохор отсчитывает как и прежде двадцать золотых, а затем накидывает еще пять.

– А это, – он протягивает небольшой кулек, – для маленькой мастерицы, Златы.

Внутри лежат красивые бусы да разные леденцы.

– Не стоит, – хочу вернуть ему подарок, ведь неудобно как-то, правда.

– Оставь, – отсекает Прохор, – я ведь от чистого сердца. И без злого умысла, не подумай.

Вздохнув, подарок я беру. Прячу его в складках платья, и, попрощавшись, иду к матери-настоятельнице: с отчетом да выручкой.

– Ольга, ты хороший работник, – говорит она, – не зря я приютила тебя с сестрой, да тайну твою не раскрыла. Хорошей монетой ты мне платишь.

– Спасибо, – киваю, не понимая, к чему затеян этот разговор, да еще с упоминанием нашей тайны.

– Я тут подумала, стоят ли стены, что вас приютили, благодарности? Крыша, например, под которой вы живете, давно уже требует ремонта, – мать-настоятельница встает напротив меня, смотрит глаза в глаза строгим взглядом. – А потому пока все золотые я забираю. Спасибо, трудишься ты честно. Продолжай в том же духе.