Текст книги "Простая История"

Автор книги: Таффия Исаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

АПРЕЛЬ

– О чём ты думаешь? – спросила как-то меня Лешка. Мы лежали на диване, и все, что я могла делать, это «тупить» в подушку.

– Ни о чем, – и это было правдой. В голове было пусто. Мысли, которые пытались обосноваться внутри меня, были неприятны, и я тут же старалась их уничтожить. Ну, или хотя бы упрятать в дальний темный угол моего сознания. А так как других мыслей подле Лешки у меня не возникало, то думать было не о чем.

– Ты какая-то странная в последнее время. – Лешкина рука, скользнула по моему плечу и замерла на талии. Она уткнулась носом мне между лопаток. Ощущение было приятным, домашним, и каким-то родным… Привычным…

А ты хочешь это прекратить – гнусаво пропел тоненький голосок внутри меня.

– Я странная? Обычная вроде…

Лешка перевернула меня на спину и нависла надо мной.

– Не ври мне.

– Не вру. Честно. Нет никаких мыслей в голове.

– Это потому что тебе очень хорошо? – она наклонялась и в перерывах между словами легко целовала меня в щеки, губы, глаза.

Я посмотрела на нее.

– Не знаю.

– Это как? – Лешкины руки напряглись, и вся она как будто начала каменеть.

– Вот так. – ощущение напряжение было неприятным. Я выскользнула из-под нее и, встав с дивана, подошла к окну.

Апрель не принес тепла и весны. Природа по-прежнему спала.

Должно же пахнуть весной… Легкий аромат, по которому ты безошибочно узнаёшь весну. Но на улице пахло морозом. Снежное месиво последних дней марта апрель заковал в тонкие звенящие доспехи льда. И казалось, не будет этому конца. И всегда будет или сухая зима, или слякотный март.

За моей спиной тихо звякнули бутылки.

Лешка. Лешка встала и принесла вина. Она просто как всегда чувствует меня, что именно сейчас я хочу отрешиться от всего. И я должна понять, что, видимо, настал момент, когда невозможно удерживать мысли, и надо либо их додумать, либо озвучить, либо…

Сделать хоть что-нибудь.

– Тебе плохо со мной? – прошелестел ее шепот над моим ухом. – Плохо, да? С ним лучше?

– Нет… – так же шепотом ответила я. – Наверное, просто весна… Никак не приходит.

Передо мной оказалась открытая бутылка вина. Ее тонкие, но удивительно сильные руки обвили мою талию. Она прижалась так крепко, что я чувствовала биение ее сердца. Почти сразу стало тепло, и давящее чувство отступило в темный угол. Даже в окно смотреть расхотелось.

Я хочу просто стоять вот так… Долго-долго… И пусть ничего не будет… И пусть буду только я и она. И все… И больше ничего и никого… И никаких подозрений и вопросов… И никакого садняще-удушающего предчувствия чего-то непоправимого. Чего-то такого, что непременно будет, и к этому надо быть готовой. Но это потом… Мечтать же никто не запрещал, так? Просто немножко помечтать, погреться в ее руках, в ее дыхании…

– Ты опять задумалась… – прошелестела Лешка.

– Тс-с-с-с-с… – слегка поморщилась я. От ее шепота иллюзия пошатнулась, волшебное ощущение стало быстро растворяться в сумраке комнаты.

Вновь стало прохладно. Я зябко повела плечами и взяла бутылку. Что ж… Вино согреет… Унесет в ту зыбкую иллюзию, которую так сложно удержать… Да и зачем она тогда, если ее сдувает даже легкий шепот? Это просто… Просто… нелепо! Какой смысл удерживать то, что так легко растворяется? Зачем закрывать глаза и затыкать уши, если это все равно не помогает, и что-то мерзкое серого цвета понимающе кивает из темного угла сознания. И какой то частью, ты понимаешь… Что бы ты не сделала… Как бы сильно ты не сжимала пальцы… Твоя непрочная иллюзия, как сухой песок, все равно просочится сквозь них… Весь… до последней песчинки.

– Лешк… – позвала я.

– М?

– Пойдем спать?

Лешка, как всегда, проснулась раньше меня, и нежно разбудила меня ласковыми поцелуями. Нежась в тепле ее рук, я таяла от ощущения какого-то странного единства между нами. Ее губы бабочками порхали над моим лицом, а я просто кожей ощущала ту любовь, которая волнами исходила от нее именно сейчас. В теплом сумраке, пропитанном нежностью, источающим любовь… Ее запах, прикосновения… Мой сонный ответ на ласку…

И тишину разорвал телефонный звонок. Я моментально очнулась. Сонная нега слетела с меня, как пух с одуванчика под порывом ветра. Ощущения еще пушинками летали вокруг нас, но я уже проснулась. Требовательная трель телефона молнией прожгла мысли, которые не отпускали меня. А телефон, стоящий у изголовья, все звонил, отдаваясь эхом набата у меня в голове. Вытащив руку из-под Лешки, я попыталась взять трубку. Но она вдруг перехватила мое запясть, и нежно прижалась к нему губами.

– Не бери, – попросила она. – А то опять проблем назвонит.

– А вдруг там что-то важное, – игриво сопротивлялась я, пытаясь дотянуться до телефона другой рукой.

– Все важное уже случилось и произошло, – тихо прошептала она, целуя меня в плечо.

– Думаешь? – я подставила шею под горячие губы и, обвив Лешку руками, крепко прижала к себе.

– Уверена, – шепнула она, чуть прикусывая мое ухо. По телу незамедлительно пробежала сладкая дрожь. Заученным движением я протиснула бедро между ее ног и чуть согнула колено, осторожно находя чувствительное местечко на ее теле. Лешка вздрогнула и отвлеклась. Именно этого я и добивалась, ловко извернувшись, я подтянулась на руках, и молниеносно подтянув к себе телефон, сняла трубку:

– Да?

Лешка рыкнула, и ее шаловливые пальцы скользнули между моих ягодиц. Убить того, кто звонит, и отдаться этим пальцам…

– Алло! – гневно крикнула я еще раз.

– Лариса, слава богу – ты дома! – сквозь нарастающий туман возбуждения я не сразу поняла, что голос Рыжего был не то что взволнован, а просто пронизан опасностью.

– Ну не на луне же мне быть! – ворчливо ответила я.

– Ты одна? Господи, конечно же, ты не одна!!! Я тебя очень прошу, прямо сейчас уходи оттуда. Немедленно! Это очень важно! То, что я узнал… Это очень опасно, то что ты просила у…

Внезапно его голос прервался. Я удивленно осмотрела на трубку, потом на провод, потом на аппарат. Лешка озорно улыбаясь нажимала рычаги:

– Хватит, отдай мне трубку, я верну ее на место.

Я как во сне подчинилась. Покорно наблюдая, как она относит телефон в дальний угол комнаты, я прокручивала в голове разговор. Лешка наклонилась к розетке и выдернула из нее телефон:

– Терпеть не могу когда нам мешают твои бывшие. Ведь это был Дима, не так ли?

– А? Да… Это был он…

– И чем он был так напуган?

– Понятия не имею, – я пожала плечами. – Бред какой-то.

– А что ты у него просила? – Лешка говорила вкрадчиво, и от ее голоса у меня по спине побежали нехорошие опасные мурашки.

Что же я просила у него? Что же, что же, что же я могла попросить у него… Что он узнал такого, от чего был так взволнован?

– Когда ты встречалась с ним? Ты хочешь его вернуть?

Ярость, плескавшаяся в ее глазах, никак не вязалась с вкрадчивостью голоса, и от этого ощущение опасности лишь усилилось, превращаясь в панику.

– Не говори ерунды, – я постаралась влить в голос стопку равнодушия, и, перевернувшись на спину, избавила себя от взгляда Лешки.

– Зачем ты встречалась с ним? – Лешка нависла надо мной.

– Я с ним не встречалась. И просила я его оставить меня в покое. Он просто звонил как-то на днях. Я решила ничего тебе не говорить. Твоя ревность сведет тебя с ума. – я высказала это все спокойным тоном, стараясь не показать внезапного страха перед ней.

– Прости… – после моей тирады она заметно расслабилась. – Просто я очень боюсь тебя потерять… С ума схожу при мысли, что кто то еще тебя коснется, кроме меня… Люблю, люблю, люблю… Люблю тебя до потери себя… Без тебя я никто… Прости… Я просто с ума схожу…

Лешка ласково целовала мои щеки, глаза, губы… Потом вдруг порывисто прижав меня к себе яростно выдохнула:

– Ты моя!!! И только моя!!! И всегда будешь моей!

Раньше подобное проявление чувств с ее стороны всегда возбуждало меня. Теперь же от ее слов какое-то угрожающее предчувствие скользкой змейкой свернулось на груди. Внезапно я поняла, что не хочу, чтобы она прикасалась ко мне. Никак, ни секунды…

Чем был так напуган Дима? Почему я должна немедленно покинуть дом? Что мне угрожало?

Или… кто?

Почему я отчетливо понимаю, что сейчас меня не выпустят из дома? Откуда я это знаю? Но мне нужно… Мне нужно увидеться с Рыжим… Чем он так напуган? Почему я безоговорочно верю, что надо бежать? Не потому ли, что Лешкины глаза брызжут холодной яростью, а рука так сильно сжата ее ладонью?

Нужно успокоиться. Я все равно выберусь из дома, чего мне это потом не стоило… Все равно…

– Ле-е-е-е-е-е-е-ешь… – лениво протянула я.

– Что?

– Я в туалет хочу…

Она заметно напряглась:

– Я с тобой!

– В туалет?

– Да! – резко потребовала она.

– Ну, вот еще! Что придумала! Будешь сторожить меня, пока я буду сидеть на унитазе? Что за унижение?! Пусти меня! – потребовала я, начиная брыкаться.

С секунду подумав, она разжала руки и выпустила меня.

Оказавшись в ванной, я закрылась на шпингалет. Почти сразу же я поняла свою ошибку. Лешка дернула дверь.

– Лар?

– Ч-что?

– Почему дверь заперта?

– Леш, – я попыталась разыграть злость. – Иди, а? Мне что одной побыть нельзя даже в сортире?

– Открой дверь. – это прозвучало столь угрожающе спокойно, что по спине немедленно разлилась волна непонятного страха.

– Открой дверь.

Я молчала.

– ОТКРОЙ ЭТУ ГРЕБАНУЮ ДВЕРЬ! – я вздрогнула от сильного удара по двери.

– Успокойся, пожалуйста!

Ответом мне была тишина. Осторожно я приникла ухом к двери и прислушалась.

– Я все равно доберусь до тебя! Слышишь? – ее приглушенный голос обжег мне ухо даже через дверь. – Слышишь, я знаю… Ты прижимаешься к двери… Я чувствую…

Я в ужасе отшатнулась. Я заперта в ванне. Чтобы выйти, мне нужно открыть дверь. Что происходит с Лешкой? Что бы я не сказала ей сейчас, это все будет выглядеть наигранно. И она это понимает. И я тоже. Она сорвалась, я это поняла и она тоже.

– Лариса, извини меня… Открой пожалуйста дверь… Ты нужна мне… Пожалуйста…

Я ее не боюсь. Не боюсь. Не боюсь. Тогда почему так сосет под ложечкой? Трясущейся рукой я отодвинула шпингалет. Дверь немедленно распахнулась, и я оказалась прижатой к стенке.

– Умница! Зачем ты закрылась? К чему эта показуха? Что он тебе сказал? – зло прошипела Лешка.

– Н-ничего! Что с тобой? Ты делаешь мне больно! Отпусти!

– Ты плохая актриса. И ты это знаешь. Что он сказал тебе? – она ни капли не ослабила хватку, лишь сильнее прижимая меня к стене. Ее глаза сверлили во мне дырку, черные зрачки расширились, поглотив радужку. Она даже не моргала… Лешка просто смотрела на меня, а липкий ужас, растекающийся по моей спине, уже не был маленькой холодной змейкой.

– Пойдем в комнату, и поговорим… – сделала я попытку. Лешка лишь отрицательно качнула головой:

– Что он сказал тебе?

Я глубоко вдохнула, и резко подняв руки, с силой толкнула ее. Она растерялась лишь на мгновение, не ожидая от меня сопротивления, но этого мига хватило, что бы я, скользнув между ней и стеной, оказалась в коридоре. В следующее мгновение она опомнилась и рванула за мной. Как в замедленной съемке, я видела искаженное яростью лицо Лешки, ее руки, тянувшиеся ко мне. Охваченной ужасом, мне все же удалось повернуть замок и вывалиться в подъезд. Ее пальцы схватили лишь воздух в том месте, где секунду назад была я.

– Стой!

Я попятилась. Чуть не оступившись, я ухватилась за перила.

– Стой, Лара! Не делай этого.

Я повернулась и побежала вниз.

Мне казалось, я слышала ее тяжелое дыхание, громкий вопль полный негодования, когда она поняла, что я ускользнула. Казалось что я бегу очень медленно, что вот-вот, и я снова окажусь между стенкой и Лешкой. Вжи-и-и-и-и-к, и скорость увеличилась. Где-то в подъезде, я столкнулась с мужчиной, он попытался удержать меня, но я с громким визгом увернулась от его лап и побежала дальше. Непонятный животный страх придавал мне сил. Выбежав из подъезда, я наткнулась на Димку. Плохо соображая от страха, я громко вскрикнула и стала вырываться, но он крепко прижал меня к себе:

– Все хорошо, Ларочка, все хорошо, – как заклинание повторял он. – Ты умница, ты все сделала правильно… Теперь все будет хорошо.

Как в полусне я выглядывала из крепких объятий, с удивлением обнаруживая вокруг себя людей в форме.

– Там никого нет. Она сбежала.

– Квартира пуста… Чердак открыт, возможно, убежала по крышам…

– По следу кого-нибудь пустили?

– Господи, Дим… Что происходит? – я подняла на него взгляд.

В его глазах стояла тревога, смешанная с облегчением.

– Я потом тебе все расскажу…

МАЙ

И он действительно всё рассказал.

Поздним вечером, когда события минувшего дня стали напоминать страшный сон, я сидела у него на кухне, замотанная в большое махровое полотенце. В чуть подрагивающих пальцах я держала большую кружку горячего чая и задумчиво смотрела в окно. Это все было таким… ненастоящим. Такое бывает только в фильмах… Наверное, я сейчас проснусь…

Они так и не поймали Лешку. Меня отвезли в РОВД, где бравый мальчик, представившись каким-то там оперуполномоченным, долго и нудно допрашивал меня. Где и как познакомились, где бывали, с кем общались, что и о чём я знаю, и как важно оказать всяческое содействие по поимке опасной преступницы Климоненко Ольги Николаевны. После того, как я спросила кто это, Дима, не отходивший от меня ни на шаг, вдруг оттеснил меня от бравого милиционера и, наклонившись к нему, что-то тихо зашептал. Тот удивленно перевел глаза на меня, хмыкнул и кивнул головой.

Рыжий отвез меня к себе. Как оказалось, мне категорически запрещено появляться в собственном доме. Честно сказать, при мысли о том, что там перевернули все с ног на голову, что чужие посторонние люди шарились по моей квартире, открывали шкафы, просматривали документы и рылись в белье – на меня накатывала тошнота, и возвращаться домой совершенно не хотелось. Наверное, впервые в жизни я чувствовала себя столь беспомощно. Очень хотелось убежать и спрятаться… или хотя бы… проснуться. Но это был не сон, бежать и прятаться больше негде.

Казалось Рыжий точно знал, что нужно делать. Едва переступив порог квартиры, он отвел меня в ванную. Сорвав с меня одежду, как фарфоровую куклу он осторожно посадил меня в ванну, потом, заткнув пробкой слив и вывернув краны на максимум, вышел.

Я просидела в ванной почти час. Постепенно все чувства успокоились, но асфальтоукладчиком накатила усталость и апатия. Я выключила хлеставшую воду и устало откинулась на край ванны. Заработал внутренний сканер, словно оценивая масштаб трагедии после огромного и великого сражения. Руки целы, ноги целы, голова тоже… Что же это все было? Внутри нет страха, нет желания убежать, нет дискомфорта… Вообще ничего нет. Привычная пустота. Только теперь еще более пустая.

Вошел Рыжий. Он присел на корточки и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула. Он протянул руку и снял с вешалки огромное махровое полотенце. Я послушно встала, и, в тот момент, когда он укутал меня в полотенце, я сломалась.

Я ревела долго. Я ревела от страха и непонимания, от ожидания и благодарности. Я плакала так долго, что заболели глаза и опухли губы.

Он унес меня на кухню, сел перед окном, держа меня на коленях и молча ждал, когда я успокоюсь.

Потом вскипятил чай, и сунул мне в руки большую горячую чашку. Он начал говорить, лишь когда понял, что я окончательно успокоилась, пришла в себя и готова слушать.

После той нашей встречи он, верный своему обещанию, стал выяснять информацию о Лешке. Дело было достаточно сложным, ведь он не знал ни имени, ни возраста. Даже не разглядел толком. Вроде бы учится, недавно вроде бы откуда-то приехала. Шляется без дела, без документов, без ключей от квартиры, без… без… без… Сплошное «без». Ребенок из неблагополучной семьи? Иначе как можно объяснить столь огромное безразличие мира? Или вообще без родителей, сирота из детдома. В любом случае начинать нужно было с инспекторов по делам несовершеннолетних. Даже если она уже и вышла из нежного возраста, все равно инспектор должен был что-то знать. Димке повезло, и уже через несколько дней в Ленинском РОВД, он держал в руках фотографию Климоненко Ольги Николаевны, 1992 года рождения.

– Когда мне дали ее фотографию, еще не видя, кто на ней изображен, я краем глаза увидел фамилию и инициалы на папке, в которой хранится ее история болезни. Я подумал, что этого просто не может быть… Но фотография развеяла последние сомнения. Я не понимаю, как я мог ее не узнать???

– Ты видел ее мельком. Всегда. А вот она, похоже, тебя узнала… Или, может быть,почувствовала, что ты можешь быть опасен для нее… – я задумчиво перебирала память, теперь все картинки были на своих местах.

– Я, – Димка хмыкнул. – Опасен для нее? Вот анекдот…

– У нее такое чутье…

– Звериное, да, я знаю.

– Она всегда, все чувствовала… У меня такое ощущение, что у нее глаза на затылке…

– Вот, – Дима положил рядом со мной пластиковую папку. – Вначале я хотел тебе рассказать сам, но потом подумал, и решил, что ты должна сама это увидеть. Я попросил сделать копии некоторых страничек из ее истории болезни.

Он включил небольшой светильник на стене и вышел.

Вот и ответы на все твои вопросы Лара. Открывай, читай… Суй нос не в свое дело, у тебя он длинный, на все дела хватит… Я протянула руку и положила папку к себе на колени. Внезапно возникло желание выкинуть ее в окно. Как прекрасно неведение. Не знание. Не ощущение. Не хочу читать. Не буду.

Я встала с кресла, папка со стуком упала на пол. Я не стала ее поднимать. Пусть она исчезнет. И Лешка вместе с ней.

Осторожно ступая, я вошла длинный коридор. В дальнем его конце горел неяркий свет. Пройдя несколько метров, я оказалась в уютной спальне. Расстеленная для меня кровать зияла своей пустотой.

Прикольно. Это что значит, мой спаситель брезгует спать в одной кровати с неудавшейся лесбиянкой? Но я не хочу спать одна. По крайней мере – не сегодня.

Я повернулась лицом к двери напротив. Толкнув дверь, я вошла в спальню Димы.

– Что-то случилось?

Рыжий не спал. Скидывая на ходу полотенце, я забралась к нему под одеяло.

– Не хочу спать одна.

Он хмыкнул и обнял меня.

– Ты понимаешь, как я испугался? – тихо спросил он, спустя несколько минут. – Хотя бы на миг? Я никогда так не боялся… Я вдруг понял, что ты сейчас там одна… Что ты ничего не знаешь… Мне казалось они собираются безумно медленно… Какие-то звонки, машины, люди… А ты там одна… Мне не разрешили позвонить тебе, они боялись, что я спугну ее… Они так долго ее искали, и каждый раз она ускользала… Но все, что волновало меня, это ты… И потом, когда ты выскочила на меня из подъезда… Когда я понял, что с тобой все в порядке… Это даже не камень с души… Это как будто придавили чем-то многотонным, а потом раз – и отпустило…

– Я очень испугалась после твоего звонка. Я не понимала, почему мне так страшно, но я точно знала, что ты не стал бы паниковать просто так. Она все почувствовала… Как будто слышала тебя, но я точно знаю, что не слышала… И что я не сказала ничего такого, чтобы могло навести ее на мысль… Она просто почувствовала. Это ведь она, да? Она та самая про кого ты мне рассказывал тогда, так? Это она убила подругу?

– Ох, Ларка, – выдохнул Рыжий, обнимая меня двумя руками и прижимая к себе так, что стало больно. – Ты ведь не стала читать, да? Ты как обычно хочешь, чтобы все исчезло само собой… Дурашка моя…

– Расскажи… сам. Я потом прочитаю… Все равно, там куча специальных терминов… Половина не понятно. И ослабь немного хватку… Задушишь…

– Ну, ладно, – он повернулся на спину, и я удобно устроилась на его плече. – Климоненко Ольга Николаевна, 19-ти лет отроду. Коренная жительница нашего города. Родители в наличии, благовоспитанная приличная семья. Не бухарики, не психи… Обычные люди. Ольга с детства отличалась необщительностью. Обществу людей она предпочитала свое общество. Но, тем не менее, корректна, вежлива, пожалуй чересчур серьезна, спокойна. Учителя отмечали высокие интеллектуальные способности. Вместе с тем отмечали болезненно-обостреное чувство справедливости и холодную отчужденность девочки. Но кому это мешает жить? Живи и радуйся. Так ее родители и делали. Доча учится, по подвалам не лазает, не курит, не пьет, в сомнительных кампаниях не вращается. Им бы тут и засомневаться, ан нет, все спокойно. И вот как гром среди ясного неба: 16-летняя Ольга лишила жизни одноклассницу. Хладнокровно прирезала подружку, когда та оказала ей в интимной близости и чуткой дружбе. Экспертиза признала ее невменяемой, нарисовали ей диагноз: без бутылки не выговоришь, но если по-простому, то приступообразная шизофрения вкупе с маниакально-депрессивным синдромом. И отправили ее на принудительное лечение в больничку местного назначения. Откуда она и сбежала полтора года назад. Причем сбежала-то интересно: просто ушла, до ужина никто и не хватился. Они ее искали, а она убегала. А нашла ее ты. Неизвестно, где она была, чем занималась, как жила. У родителей не появлялась, хотя, сама понимаешь… Мать могла и не сказать, что дочь объявилась.

Дима замолчал.

– Значит психопатка… – задумчиво резюмировала я.

– Полнейшая.

– И теперь мне нельзя домой, потому что она ждет меня там, чтобы отомстить? А за что?

– Ларис… Она может ждать, может не ждать… Никто не знает точно, что у нее на уме. И за что отомстить… она придумает сама…

– За то, что предала… – тихо ответила я. – Она всегда говорила, что я принадлежу только ей, а я так запуталась, что соглашалась с ней… Мне было так проще.

– Никого ты не предавала. Человек волен любить или не любить. И принадлежность человека – это его личное желание. А слова… Это просто слова, они, как сигналы точного времени – действительны на момент произношения.

– А может, не психопатка? Может быть… просто… когда тебе кто-то очень нужен… Когда тебя предают и делают больно. Ведь твои слова – слова адвоката, оправдывающие человеческие действия и фразы-сигналы… Ведь получается, что ты действительно только что оправдал измену и предательство… Но… если тебе кто-то очень сильно нужен, то ты стремишься привязать его к себе… Отчаянно… Сверх меры и понимания…Одновременно с этим понимая и отказываясь понимать, что человек уйдет, предаст, сделает больно… От этого действительно может поехать крыша… Я думаю, что очень нужна ей… Потому что мы… мы очень похожи.

Я выбралась из Димкиной кровати и ушла в соседнюю комнату.

Теперь я не знала, что мне делать. Если бы Димка так по-дурацки не напугал меня своей паникой, возможно, все было бы по-другому.

На следующий день я прочитала те документы, которые принес мне Рыжий. Ничего нового, кроме непонятных слов, они мне не открыли. Я долго смотрела на фотографию Лешки. Гордый взгляд, спокойное, полное собственного достоинства лицо. Но видела я маленькую девочку, которая отчаянно хотела быть рядом с кем-то. Быть уверенной в этом человеке, как в себе. Разве можно этой желанной каждому уверенности давать такое длинное и запутанное название? Деперсонализационно-дереализационный синдром с невротической и аутопсихической деперсонализацией. Да. Вот так это называют. И лечат от этого.

А желание отомстить обманщице? Как еще, если не под страхом смерти? Если бы невеста в ЗАГСе, говоря свое робкое «да», понимала что кара за измену – смерть, то приобрело бы ее согласие другой оттенок?

И понимаю ли я, что сейчас оправдываю убийство?

Могла ли я остаться с Лешкой навсегда, под страхом смерти? Осталась бы я с ней, не зная, что меня ждет в случае предательства? А зная?

Из всех метаний я поняла только одно: я бросила Лешку в тот момент, когда больше всего была ей нужна. И за это я заслуживаю смерти. Потому что прощения не будет.

Если бы можно было все вернуть…

Но это тоже правило жизни.

Автосейва не бывает…