Текст книги "В тисках чужого выбора (СИ)"

Автор книги: Светослава Левкой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Его тиски. Глава 13

Он идёт к её столику, и с каждым шагом решимость, так уверенно звучавшая внутри всего пару минут назад, начинает предательски колебаться. В голове крутится дюжина сценариев, один хуже другого: она встаёт и уходит, не сказав ни слова; она смотрит на него с таким презрением, что он теряет дар речи; она вежливо, но окончательно просит его больше никогда не появляться.

Может, стоит развернуться, пока она меня не заметила, – мелькает предательская мысль, и он на долю секунды почти поддаётся ей, замедляя шаг.

Он вспоминает лицо отца в кабинете, то самое неохотное уважение, промелькнувшее в нём на долю секунды, – и слова матери про настоящую цену, которую нужно заплатить не деньгами, а готовностью выбрать её без всяких условий. Если он развернётся сейчас, из простого страха быть отвергнутым, вся эта решимость, весь этот перелёт, весь отказ от наследства окажутся красивым, но пустым жестом – доказательством того, что он способен на смелые поступки только тогда, когда риск невелик.

Хуже, чем сейчас, уже не будет, – говорит он себе. Разве что я сам сделаю хуже, струсив в последний момент.

Но потом он видит её лицо – чуть ближе теперь, на расстоянии нескольких метров, – и что-то внутри перевешивает страх.

Она сидит, погружённая в свои мысли, явно чем-то встревоженная, хотя он понятия не имеет чем – просто различает в её позе, в напряжённых плечах что-то похожее на смятение, будто она только что получила известие, которое не может до конца осмыслить. Он смотрит на неё чуть дольше, чем следовало бы, впитывая детали, которые месяцами копились в его памяти, но только сейчас, на расстоянии, кажутся особенно, невыносимо дорогими: маленькая ямочка на левой щеке, появляющаяся только тогда, когда она смеётся по-настоящему, а не из вежливости; привычка обхватывать чашку обеими ладонями, когда она глубоко задумывается, будто ищет в тепле фарфора какую-то опору; едва заметный, почти невидимый шрам над правой бровью, о происхождении которого он так и не решился спросить.

Я люблю в ней даже то, чего сам не мог назвать словами до этой самой секунды, – думает он, и мысль эта пугает его почти так же сильно, как перспектива быть отвергнутым.

Он подходит вплотную, и голос предательски садится, прежде чем он успевает откашляться.

– Простите, могу я присесть?

– Простите, нет. Я хочу побыть одна, к тому же я замужем.

Слова падают на него холодным душем – она даже не подняла головы, не узнала его голос, отвечает механически, отстранённо. На секунду он застывает, готовый развернуться и уйти, признать поражение прежде, чем оно официально объявлено, – но что-то, какая-то последняя капля отчаянной решимости, заставляет его вместо этого молча отодвинуть стул и сесть напротив.

Она поднимает голову – раздражение уже готово сорваться с языка, судя по напряжению вокруг рта, – и застывает.

Он наблюдает, как узнавание проходит через её лицо волнами: сначала недоверие, будто разум отказывается верить собственным глазам, потом что-то похожее на шок, а потом – то, чего он боялся больше всего, – растерянность, смешанная с чем-то ещё, что он не может однозначно расшифровать. Не радость. Не гнев. Что-то среднее, куда более сложное, чем он готов был предположить.

Он замечает, что руки её слегка дрожат, когда она откладывает телефон в сторону, – движение мелкое, почти незаметное, но он слишком хорошо изучил её жесты за эти месяцы, чтобы пропустить подобную деталь. Что-то явно произошло непосредственно перед его появлением, что-то, что уже успело выбить её из колеи, – и он мысленно ругает себя за неудачный тайминг, хотя понятия не имеет, что именно нарушил своим вторжением.

– Как ты меня нашёл? – только и может выговорить она.

– Мама сказала, – просто отвечает он и тут же зачем-то поправляет и без того ровно стоящую чашку на столе – руки явно не знают, куда себя деть.

Он вглядывается в её лицо, пытаясь понять, что происходит внутри, – и с облегчением, смешанным с новой волной тревоги, замечает: там нет прежней настороженности, прежнего инстинктивного отторжения, с которым она встречала его в последние недели дома. Что-то в ней выглядит скорее ошеломлённым, чем враждебным, – и он цепляется за эту тонкую разницу как за соломинку.

– Вера, я не хочу тебе мешать, – говорит он тихо, слишком быстро, будто заранее отрепетировал фразу и теперь боится сбиться. – Но, может, пообедаем вместе, а потом прогуляемся? Я знаю пару мест здесь неподалёку – тебе бы понравилось. Обещаю вести себя хорошо.

Он поднимает руки вверх, как будто сдаётся, и тут же одёргивает себя, опускает их, не понимая, куда деть в следующую секунду. Внутри – целый ураган: страх, что она сейчас всё же откажет; надежда, отчаянная и почти детская, что она согласится; и где-то глубже – благодарность за одну простую вещь: она пока не встала и не ушла.

Он думает о том, сколько раз за последние месяцы предполагал, что понимает, чего она хочет, и оказывался неправ, – и заставляет себя сейчас, впервые, по-настоящему ждать её ответа, а не пытаться предугадать или направить его в нужную сторону.

Вера молчит несколько долгих секунд, и в этом молчании Никита успевает прожить, кажется, целую жизнь возможных исходов.

– Я просто хотела побыть одна, – произносит она наконец, без прежней резкости.

– Знаю, – кивает он, чувствуя, как внутри что-то на миллиметр отпускает напряжение. – И если скажешь мне уйти – я уйду. Я не хочу портить тебе отдых. Хочу только одного – подарить тебе немного радости, если позволишь.

Он смотрит на неё, стараясь не выдать, насколько многое зависит для него от следующих её слов, стараясь держать лицо спокойным, хотя внутри всё сжато до предела. Он думает о том, что сказала мать: сделай это ради неё, а не ради того, чтобы просто не остаться одному, – и заставляет себя сосредоточиться именно на этом, а не на собственном страхе одиночества.

Вера смотрит на него ещё несколько долгих секунд, будто взвешивая что-то внутри себя, чего он не может видеть, – и он замечает, как тень какой-то другой, отдельной тревоги на мгновение проходит по её лицу, никак не связанной, кажется, напрямую с его присутствием. Он не знает, что именно её тревожит помимо самого факта его неожиданного появления, – просто чувствует, что за её сомнением стоит что-то большее, чем один только он.

– Хорошо, – говорит она наконец.

Простое слово, но у Никиты внутри происходит что-то похожее на землетрясение облегчения – такое сильное, что он едва удерживается от того, чтобы не выдохнуть слишком заметно. Он заставляет себя не улыбаться слишком широко, помня, как легко можно всё испортить излишним энтузиазмом, – просто коротко кивает, будто это было ожидаемым, само собой разумеющимся исходом, хотя внутри всё ликует с силой, которую он не испытывал уже очень давно.

Официант приносит меню, и пока Вера листает страницы, Никита украдкой наблюдает за ней – за тем, как она хмурит брови, читая незнакомые французские названия, за тем, как чуть шевелятся её губы, будто она пробует слова на вкус прежде чем произнести вслух, – и думает о том, что готов провести так, просто наблюдая за ней, сколько угодно времени, лишь бы ему позволили остаться рядом ещё немного дольше одного обеда.

Он тоже открывает меню, но буквы расплываются перед глазами – слишком занят тем, чтобы украдкой посматривать на неё, проверяя, не передумала ли она, не пожалела ли уже о своём согласии. Официант подходит принять заказ, и Никита, не успевший толком ничего выбрать, называет первое попавшееся блюдо, лишь бы не тратить драгоценные минуты, которые она согласилась ему подарить.

– Ты даже не посмотрел, что заказываешь, – замечает Вера, и в её голосе – первый, едва уловимый проблеск того тепла, которое он так отчаянно надеялся услышать снова.

– Мне сейчас не до еды, если честно, – признаётся он прежде, чем успевает придумать что-то более осмотрительное.

Она смотрит на него дольше, чем в предыдущие несколько минут, будто взвешивая эту неожиданную откровенность, – и не отвечает, но и не отводит взгляд первой, что само по себе кажется ему маленькой, драгоценной победой. Официант возвращается с водой, наливает в оба бокала, и в этой короткой паузе Никита позволяет себе просто смотреть на неё – на то, как свет падает на её лицо, как она рассеянно поправляет край шляпы, – и думает о том, что готов заплатить куда больше, чем наследство, лишь бы эти секунды продолжались подольше.

Не торопи события, – напоминает он себе. Один шаг за раз. Сначала обед. Потом посмотрим.

Но где-то на дне этой осторожной, взвешенной решимости уже теплится нечто более смелое – надежда, что один обед способен превратиться в нечто большее, если он не испортит всё поспешностью или старыми привычками требовать больше, чем ему готовы дать.

Он смотрит на неё, освещённую полуденным парижским солнцем, и думает о том, что где-то там, дома, отец сейчас, вероятно, обзванивает юристов, готовя документы об отказе от наследства, – а он, вместо всего, что должно было бы его пугать в этой потере, чувствует только облегчение и странную, непривычную лёгкость человека, наконец избавившегося от груза, который тащил на себе с самого рождения. Что бы ни случилось дальше – согласится ли она дать ему второй шанс, или этот обед станет единственным, что он получит, – он уже не тот человек, что летел сюда несколько часов назад. И это, возможно, единственное, в чём он может быть по-настоящему уверен прямо сейчас.

Его тиски. Глава 14

Они выходят из кафе вместе, и первые несколько минут Никита идёт рядом с ней в почти оглушающем молчании, не решаясь заговорить первым, – слишком много поставлено на карту, чтобы рисковать неверным словом уже на старте.

Скажи что-нибудь про город, – думает он. Что угодно нейтральное, безопасное.

– Хочешь, покажу тебе Нотр-Дам с воды? В смысле, с набережной, – он тут же морщится от собственной неуклюжей фразы, чувствуя, как предательски вспыхивают уши.

– Я поняла, что ты имел в виду, – она прячет улыбку, отворачиваясь к реке, и это короткое движение губ, которое она пытается скрыть, отзывается в нём такой волной облегчения, что он на мгновение забывает дышать.

Они спускаются к набережной Сены, и город будто меняет тональность вместе с ними – шум улиц стихает, остаётся только лёгкий шум воды и редкие туристические кораблики. Никита сыплет какими-то туристическими фактами про мост, про собор, чувствуя себя нелепо, но не в силах остановиться – тишина пугает его сильнее, чем собственная неловкость.

Мимо проходит уличный музыкант, следом – важный, ничуть не смущённый голубь, вышагивающий прямо по центру дорожки.

– Смотри, как идёт, – не удерживается Никита. – Как будто это его набережная, а мы тут погостить зашли.

Вера фыркает – смех вырывается неожиданно, настоящий, – и это первый по-настоящему живой звук, который он слышит от неё за долгие недели.

– У него определённо больше уверенности в себе, чем у некоторых людей.

– Например?

– Например, у некоторых мужей, которые полчаса назад не могли закончить фразу про собор.

Он картинно морщится, прижимает руку к груди, будто ранен, и оба смеются – легко, без надрыва, и Никита чувствует, как что-то внутри него оттаивает и теплеет.

Возле квартала с ателье и винтажными лавками она замедляет шаг у витрины с тканями, начинает увлечённо рассказывать про какой-то эскиз пиджака – воротник, рукав, игру света на синем шёлке. Он слушает, не перебивая, и думает о том, как несправедливо долго не позволял себе просто наблюдать за этой её увлечённостью без примеси собственной уязвлённой гордости.

– Я не видел тебя такой уже очень давно, – говорит он тихо, и слова эти вырываются раньше, чем он успевает их обдумать.

Она замирает, потом отворачивается к витрине, явно смущённая. Он тут же жалеет о сказанном – не потому что это неправда, а потому что боится, не прозвучало ли это слишком рано, слишком настойчиво для одного обеда, который она согласилась ему подарить.

– Пойдём дальше? – предлагает она, чтобы разрядить неловкость.

Он кивает, и они снова идут – молчание другое теперь, не пустое, а полное чего-то, что оба предпочитают пока не называть вслух.

Солнце начинает клониться к закату, окрашивая воду в медовые тона. Они останавливаются у парапета, и Никита стоит чуть ближе, чем требуется для простого созерцания вида, – сам не уверен, хватит ли ему смелости на то, что он собирается сделать.

Просто протяни руку, – говорит он себе. Хуже, чем сейчас, точно не будет.

Он берёт её за руку – осторожно, сначала едва касаясь пальцами тыльной стороны ладони, готовый в любую секунду отступить, – и когда она не отдёргивает руку, обхватывает её пальцы своими полностью, чувствуя, как сердце колотится.

Она не отнимает ладонь.

Они стоят так несколько минут, глядя на воду, и это простое, почти невесомое прикосновение значит для Никиты больше, чем всё, что он говорил или делал за последние месяцы вместе взятые.

– Ты голодна? – нарушает он молчание. – Я нашёл здесь одно место. Говорят, там подают одну из лучших уток в городе.

– Звучит аппетитно, – улыбается она.

– Значит, идём проверять, – он подмигивает, и они оба улыбаются друг другу.

Ресторан оказывается именно таким, каким он представлял по отзывам, – крошечным, тёплым, с накрахмаленными скатертями и свечами в тяжёлых подсвечниках. Никита старательно, хоть и неуверенно, пытается объясниться с официантом на французском, и слышит короткий смешок Веры, наблюдающей за его борьбой с артиклями, – этот смех греет его больше, чем любой комплимент.

Она заказывает что-то по звучанию, доверяясь красоте французских слов больше, чем их точному смыслу, – и оказывается права: фуа-гра с карамелизированной грушей, следом утка с хрустящей корочкой в апельсиновом соусе.

– Как тебе? – спрашивает он, наблюдая за её лицом с плохо скрываемым волнением.

– Неприлично вкусно, – признаётся она, на секунду прикрыв глаза.

– Значит, я не зря целый час читал отзывы.

– Ты выбирал ресторан заранее?

– Конечно, – он пожимает плечами, будто это самая естественная вещь на свете, хотя внутри – почти детская гордость от того, что смог хоть чем-то её порадовать.

За десертом разговор петляет между лёгким и личным. Он рассказывает, каким несносным ребёнком был – как однажды разобрал отцовские часы, пытаясь понять механизм, и не смог собрать обратно.

– А отец что сказал? – спрашивает она с любопытством.

Тень пробегает по его лицу прежде, чем он успевает её скрыть.

– Отец не любит, когда что-то ломается не по его воле, – говорит он тихо, и в собственном голосе слышит отголосок куда более старой, куда более глубокой истории – расколотого короля на полке, повёрнутого трещиной к стене, чтобы никто не видел изъяна.

Вера не давит, не переспрашивает – просто молчит рядом, позволяя этой теме уйти так же естественно, как пришла, и он благодарен ей за эту деликатность больше, чем может выразить словами.

Когда они выходят из ресторана на потемневшую улицу, Париж зажигает огни, отражающиеся в мокрой брусчатке. Они идут неспешно, иногда касаясь плечами друг друга, и на середине моста Вера вдруг останавливается, облокотившись на парапет.

– Можно спросить серьёзно? – говорит она, не оборачиваясь.

– Да, конечно, – сердце у него уходит куда-то вниз в предчувствии неприятного вопроса.

– Если бы я тогда не подошла к двери кабинета – сколько ещё ты собирался молчать?

Вопрос повисает между ними тяжело. Никита понимает: любая красивая фраза сейчас прозвучит как очередная уловка, а она заслуживает правды, какой бы неприглядной та ни была.

– Не знаю, – говорит он честно, без прикрас. – Может быть, долго. Может, я бы всё откладывал, убеждая себя, что момент ещё не настал. Мне было бы удобнее молчать, чем взять на себя ответственность и рискнуть увидеть, как ты уходишь.

– Значит, я узнала правду случайно. Не потому что ты решил быть честным.

– Да, – отвечает он, чувствуя, как каждое слово даётся тяжелее предыдущего. – Именно так. И это моя вина, а не стечение обстоятельств. Мне жаль, что тебе пришлось узнать это таким образом, через мой крик, а не от меня самого, спокойно, глядя тебе в глаза.

Вера молчит, глядя на воду, и в этом молчании – не прежняя лёгкость вечера, а что-то более трезвое, более взрослое. Никита ждёт, готовый к любой реакции, – но она просто продолжает идти дальше, и что-то в воздухе между ними меняется, становится честнее, чем было ещё час назад.

У дверей её номера повисает та самая неловкость, которая случается, когда день был слишком хорош, чтобы просто разойтись без единого слова.

– Спасибо, – говорит она, крутя в руках ключ-карту. – За сегодня. Правда.

– Сегодня станет одним из самых любимых дней за последнее... – он останавливается, будто подсчитывая, и просто заканчивает: – Долгое время.

Секунду они стоят друг напротив друга, и Никита чувствует, как что-то внутри тянется к ней – шагнуть ближе, коснуться, – но она отступает на шаг назад, к своей двери, а он заставляет себя не шагать вперёд, помня всё, чему научился той ночью после игры с карточками.

– Спокойной ночи, Вера.

– Спокойной ночи, – она улыбается тепло, без нажима, и уходит в свой номер.

Никита возвращается к себе, ложится, гасит свет – но сон не идёт. Он лежит, глядя в потолок, прокручивая в голове каждую деталь дня: её смех над голубем, её пальцы в его руке, честность на мосту, которая, кажется, не оттолкнула её окончательно. Комната кажется слишком большой, слишком пустой без звука её дыхания где-то рядом и стены из подушек.

Это глупо, – говорит он себе, ворочаясь уже в третий раз. Ты не можешь заснуть без неё даже здесь, за стеной?

Но чем больше он убеждает себя, что это нелепо, тем меньше находит в себе сил просто оставаться в одиночестве этой ночи. В конце концов он поднимается, хватает свою подушку – жест, кажущийся ему одновременно нелепым и абсолютно необходимым, – и идёт по коридору к её двери.

Стучит тихо, почти извиняясь за сам факт этого стука.

Дверь открывается не сразу – она явно уже готовилась ко сну, – и когда Вера видит его, стоящего с подушкой в обнимку, что-то в её лице меняется: удивление, потом что-то похожее на сдерживаемый смех.

– Я не могу уснуть, – признаётся он без предисловий, чувствуя себя одновременно смешным и совершенно искренним.

– И поэтому ты пришёл сюда... со своей подушкой?

– Я привык, – он слегка пожимает плечами. – Последние месяцы. Даже с той дурацкой стеной между нами я как-то привык, что ты рядом дышишь в темноте. А тут тишина, и я просто не могу.

Она смотрит на него и не может сдержать смех, тихий, беззлобный, но самый настоящий.

– Ты серьёзно сейчас?

– Абсолютно, – отвечает он не раздумывая, и от этого становится ещё смешнее.

Она качает головой, но отступает в сторону, впуская его. Никита кладёт свою подушку на кровать – ровно посередине, между тем местом, где будет спать она, и тем, где ляжет он сам.

– Спокойной ночи, – говорит он, укладываясь поверх одеяла, прямо в футболке и домашних штанах.

Вера некоторое время стоит у кровати и молча забирается под одеяло со своей стороны.

– Спокойной ночи, – отвечает она в темноту.

Он лежит какое-то время, прежде чем заснуть, слушая её дыхание с другой стороны подушки-барьера, и думает о том, что не боится этой тишины – потому что она больше не пустая.

Его тиски. Глава 15

Дни в Париже складываются в собственный, особый ритм, совсем непохожий на дом. Они гуляют по Монмартру, где мостовая идёт то вверх, то вниз крутыми ступенями, пробуют уличные вафли с шоколадом, слизывая сладкий соус с пальцев и смеясь друг над другом. Заходят в маленькие книжные лавки, где Никита подолгу листает альбомы со старыми фотографиями города, а Вера рассматривает винтажные модные журналы, находя в них силуэты, которые, кажется, специально ждали её здесь полвека. Каждый вечер они возвращаются в отель уставшие той простой, ничем не омрачённой усталостью, которая бывает после хорошего дня, – и каждую ночь между ними на кровати появляется подушка, уже без прежней настороженности, скорее как забавный, почти домашний ритуал двух людей, заново учащихся быть рядом.

Никита ловит себя на том, что не считает дни до возвращения к делам, не проверяет почту каждые полчаса, не думает о квартальных показателях. Он думает только о том, что скажет Вера в следующую минуту, как она отреагирует на очередную нелепую французскую вывеску, понравится ли ей блюдо, которое он для неё закажет. Это новое, непривычное состояние – жить настоящим моментом, а не постоянным расчётом следующего хода, – пугает его почти так же сильно, как радует.

Никита замечает – хотя не говорит вслух, – что подушка с каждым утром сдвигается всё ближе к краю кровати, будто ночью, в темноте, кто-то из них двоих неосознанно тянется к другому через эту хрупкую границу. Однажды утром он просыпается и обнаруживает, что Вера прижимается щекой к его плечу, рука закинута через его грудь, – и лежит так несколько долгих секунд, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент прежде, чем она сама успеет его осознать и отстраниться. Когда она всё же просыпается и торопливо отодвигается на свою половину, он делает вид, что ещё спит, – не желая заставлять её чувствовать неловкость за то, что случилось само собой, без чьего-либо умысла.

Наступает последнее утро перед отъездом. Солнце пробивается сквозь шторы, рисуя на полу золотистые полосы. Никита ещё дремлет, когда чувствует лёгкий, озорной щипок в бок.

– Ты что творишь?! – он распахивает глаза, не сразу понимая, что происходит.

– Проверяю, живой ли ты вообще, – невинно отвечает Вера, отодвигаясь с притворно серьёзным лицом. – Спишь как медведь в спячке.

– Медведь, значит? – он хватает подушку-барьер и несильно бьёт её по плечу, не в силах сдержать улыбку.

Завязывается настоящая, хотя и абсолютно несерьёзная битва – подушки летают, оба смеются, задыхаясь, – и в какой-то момент, пытаясь увернуться, Вера соскальзывает к краю кровати. Никита ловит её за запястья, чтобы она не упала, – и в следующую секунду каким-то образом оказывается сверху, аккуратно прижимая её руки к матрасу.

Смех обрывается сам собой.

Они смотрят друг на друга так близко, что он чувствует её дыхание на своей щеке, видит, как расширяются её зрачки. Он не двигается, ждёт какого-то знака, хоть намёка на то, что можно продолжать, – и когда она сама, едва заметно, тянется к нему, он наклоняется и целует её.

Это не тот осторожный поцелуй, что был на игре с карточками. Этот – уверенный, глубокий, будто оба слишком долго ждали повода перестать сдерживаться. Никита чувствует, как она отвечает без остатка, без тени прежнего сопротивления, и на одну долгую секунду в мире не существует ничего, кроме этого.

А потом всё меняется мгновенно, без предупреждения.

Вера упирается руками ему в грудь, отталкивает – резко, почти грубо, – и он тут же отстраняется, растерянный, не понимающий, что произошло. Она отворачивается, утыкается лицом в простыню, потом хватает подушку и прижимает к лицу, будто пытаясь спрятаться от всего мира разом. Плечи начинают трястись – сначала беззвучно, потом уже с всхлипами.

– Вера... Вера, что случилось? – он садится рядом, осторожно кладёт руку ей на спину, но она вздрагивает от прикосновения, и он тут же убирает руку, не зная, куда деть себя самого.

– Пожалуйста, не надо! – вырывается у неё сквозь слёзы. – Первый раз я смогла с этим справиться, я смогла подавить свои чувства... но во второй раз я с этим не справлюсь – я просто не выживу.

Слова падают тяжело, одно за другим, и Никита чувствует, как что-то внутри у него обрывается. Не от обиды – от ужаса перед тем, сколько боли он ей причинил, если один поцелуй способен вызвать подобную панику.

Я сделал это с ней, – думает он, глядя на её вздрагивающие плечи. Своим предательством, своим молчанием я превратил её в человека, который боится собственных чувств.

– Вера, посмотри на меня. Пожалуйста.

Она не сразу поднимает голову, но что-то в его голосе заставляет её всё-таки повернуться. Он видит своё отражение в её мокрых, покрасневших глазах и понимает: сейчас или никогда. Если он не скажет всю правду прямо сейчас, эта возможность может не повториться.

– Я так боялся потерять власть над собственной жизнью, что чуть не пропустил саму жизнь, – начинает он, чувствуя, как голос дрожит. – Я был слеп, Вера. Откладывал этот разговор, потому что боялся, что не найду нужных слов. Но я больше не могу молчать.

Он делает паузу, собираясь с силами, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Я отказался от наследства.

Вера молча смотрит на него, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони, и в этом взгляде – недоумение, смешанное с чем-то похожим на нарастающую надежду, которую она пока боится себе позволить.

– Я понимаю, что ты можешь подумать – что я освободился, чтобы уйти к ней, – голос у него дрожит на последнем слове. – Но всё ровно наоборот. Я отказался от наследства, потому что хочу быть с тобой, а не потому, что так решил отец, и не потому что связан каким-то условием. Я сам этого хочу больше всего на свете. Без всяких «если». Без единой причины, кроме одной – тебя.

Слёзы снова наворачиваются на глаза Веры, но теперь это другие слёзы – он видит разницу, чувствует её всем телом.

– А та девушка... – начинает она, не в силах закончить вопрос.

– Её больше нет в моей жизни, – обрывает он твёрдо. – Я порвал с ней все связи уже достаточно времени назад. Всё, что случилось, показало мне, каким слепцом я был. Я так долго цеплялся за то, что уже давно умерло, что не видел настоящего счастья, которое всё это время было рядом со мной.

Вера молчит, обдумывая его слова, и он видит, как что-то в её лице смягчается ещё немного, будто эта откровенность убеждает её больше, чем любые красивые заверения.

Он берёт её лицо в свои ладони – бережно, будто боится разбить что-то невероятно хрупкое, – и произносит то единственное, в чём уверен полностью:

– У меня никого нет, Вера. Кроме тебя. Я просто был глупцом и слепцом, который не понимал, какое счастье находилось рядом со мной.

Вера смотрит на него долго, не отводя взгляда, будто вглядываясь в каждую черту его лица в поисках чего-то, – а он позволяет ей смотреть, не пряча глаз, не пытаясь ничем прикрыться, отчаянно надеясь, что она увидит именно то, что он сейчас чувствует, а не то, чего боится.

– Я причинил тебе много боли и не имею права чего-то требовать от тебя, – продолжает он, чувствуя, как каждое слово даётся легче предыдущего, будто он наконец снял с себя груз, который таскал слишком долго. – Я только прошу дать мне ещё один шанс. Я обещаю, что больше не поцелую тебя, пока ты сама мне не скажешь, что можно. Позволь мне всё исправить и стать тем, кем я должен был быть с самого начала.

Она не отвечает словами. Просто кивает и смотрит на него тёплым взглядом, пока утреннее солнце медленно заливает комнату золотым светом нового дня.

– Ты голодная? – быстро спрашивает он, вероятно, боясь, что она передумает, если он даст паузе затянуться слишком надолго.

– Да, – отвечает она, чуть смущённо, и что-то в её тоне подсказывает ему: она только что увидела его совершенно другим, не таким, каким привыкла видеть все эти месяцы, – и это открытие, кажется, не пугает её, а трогает.

Завтракают они уже без прежней настороженности – Никита щедро намазывает круассан джемом, роняет крошки, совершенно не смущаясь, а Вера смеётся, наблюдая за его безуспешными попытками есть слоёное тесто аккуратно. Он подшучивает над тем, как неуклюже держится с французскими названиями блюд, а она отвечает, что его акцент, по крайней мере, звучит искренне, даже если совершенно неправильно, – и оба снова смеются, легко, без того напряжения, что сковывало каждый их разговор ещё неделю назад.

После завтрака они успевают в последний раз пройтись по узкой улочке рядом с отелем – туда, где нет туристов, только местные жители спешат по своим делам, а из открытых окон кофеен пахнет свежемолотым кофе. Никита идёт рядом с ней, стараясь запомнить каждую мелочь этого утра – цвет ставен на окнах, звук её каблуков по брусчатке, – понимая, что, возможно, никогда больше не окажется именно в этом моменте своей жизни, даже если снова приедет в этот город.

Запомни это, – говорит он себе. На случай, если дома всё снова станет сложно, вспомни, каково это – быть рядом с ней без страха.

До аэропорта они едут молча, каждый в своих мыслях, – но её рука лежит в его руке всю дорогу, и он время от времени легонько сжимает её пальцы, будто напоминая: я здесь, я никуда не денусь. За окном мелькают пригороды Парижа, постепенно уступающие место более скучным, индустриальным пейзажам аэропортовой зоны, и с каждым километром Никита чувствует, как внутри нарастает смесь сожаления от того, что этот отпуск от реальности подходит к концу, и решимости не растерять то, что они здесь обрели, когда реальность неизбежно вернётся.

Уже в самолёте, когда огни Парижа проваливаются вниз и исчезают за облаками, Никита прижимается затылком к спинке кресла и думает о том, что впереди – самое сложное. Дома его ждёт отец, чьё уязвлённое самолюбие может проявиться самым неожиданным образом, ждёт совет директоров с неизбежными вопросами, ждёт вся та жизнь, которую предстоит выстраивать заново, уже честно, без единой недосказанности.

Он думает о матери, о том, как она обрадуется, узнав, что перелом, о котором она говорила, оказался настоящим, а не просто желаемым. Думает о том разговоре с отцом в кабинете – как странно, что именно тот момент, которого он боялся всю жизнь, оказался единственным способом наконец получить то, чего действительно хотел. Может быть, страх и решимость всегда идут рядом, думает он, просто раньше он путал одно с другим, принимая страх за окончательный вердикт, а не за просто одно из чувств, которые можно преодолеть.

Но теперь у меня есть то, ради чего стоит через всё это пройти, – думает он, глядя на спящую Веру рядом, её голова осторожно опустилась на его плечо где-то над облаками. Он боится пошевелиться, боится спугнуть даже эту простую, невесомую близость.

Он вспоминает слова матери – про настоящую цену, про выбор без всяких условий – и понимает: отказ от наследства был только первым шагом. Настоящее испытание начнётся дома, когда придётся защищать то, что он наконец обрёл, от всех, кто попытается это разрушить, включая, возможно, его самого – ту его часть, что всю жизнь училась убегать от ответственности за собственные чувства.

Он думает о расколотом короле на полке отцовского кабинета – о том, как отец повернул трещину к стене, чтобы никто не видел изъяна. Может быть, впервые в жизни он готов сделать ровно противоположное: показать свою трещину открыто, не прятать её, а признать, что был сломан, и позволить кому-то – Вере, матери, самому себе – увидеть эту трещину и всё равно остаться рядом.