Текст книги "В тисках чужого выбора (СИ)"
Автор книги: Светослава Левкой
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Его тиски. Глава 10
После той ночи у Самойловых Никита ждёт от Веры чего-то – холода, нового отдаления, ещё одной стены, – но вместо этого происходит нечто, к чему он оказывается совершенно не готов: она с головой уходит в работу.
Каждое утро она уезжает на встречи с дизайнерами, поставщиками тканей, потенциальными партнёрами для будущего бренда, о котором Никита раньше слышал лишь мельком, никогда не воспринимая всерьёз. Возвращается поздно, воодушевлённая, с горящими глазами, рассказывает – если он спрашивает – короткими, вежливыми фразами, оставляя львиную долю дня где-то за пределами его досягаемости.
Он должен был бы радоваться. Она наконец нашла то, что заставляет её чувствовать себя живой, – именно то, чего он сам лишил её, женившись без любви, но с целым набором чужих условий. Вместо этого внутри него нарастает нечто вязкое, неприятное, чему он поначалу отказывается давать имя.
Однажды вечером она возвращается особенно воодушевлённая – один из крупных поставщиков тканей согласился на выгодные условия для её первой небольшой коллекции. Она рассказывает об этом за ужином, оживлённо жестикулируя, впервые за долгое время не сдерживая себя привычной вежливой сухостью.
– Представляешь, они готовы дать образцы бесплатно, просто чтобы посмотреть, что получится, – говорит она, и глаза у неё блестят так, что Никита на секунду забывает, как дышать.
– Здорово, – отвечает он, но что-то в его голосе выходит суше, чем он хотел бы, будто радость за неё борется внутри с уже привычным, неприятным ощущением, что эта радость принадлежит не ему, а какому-то Дмитрию, какому-то поставщику, какому-то целому миру, куда его не приглашают.
Вера замечает эту сухость – он видит, как гаснет часть воодушевления в её лице, – и остаток ужина проходит в неловком, взаимном молчании. Никита ненавидит себя за то, что не смог просто порадоваться вместе с ней, без примеси собственной уязвлённой гордости.
Как-то вечером, слыша, как она отвечает на сообщения от поставщика тканей уже после полуночи, он не выдерживает.
– Ты и с телефоном теперь спишь? – бросает он, проходя мимо, и тут же слышит, как неприятно, мелочно это звучит – особенно после всех клятв не давить, не требовать.
Вера не отвечает – просто убирает телефон. Никита ненавидит себя за эту реплику, но что-то внутри уже требует продолжения, будто короткая вспышка раздражения открыла клапан, который теперь трудно закрыть обратно.
В другой раз, наблюдая, как она тщательно выбирает образ для очередной деловой встречи – деловой, но со вкусом, – он цедит что-то про декольте, не слишком уместное для встречи с поставщиками тканей. Вера не удостаивает его ответом, просто берёт сумку и уходит, оставляя вопрос повисать в воздухе вместе с его же стыдом.
Что со мной происходит, – думает он, оставшись один в пустой спальне. Она наконец счастлива хоть чем-то – а я цепляюсь к мелочам, будто мне мешает именно это счастье, а не что-то другое.
Он пытается разобраться в себе честно, без привычных оправданий. Дело не в декольте и не в телефоне. Дело в том, что впервые за всё время их брака Вера принадлежит чему-то, что не имеет к нему никакого отношения, – и эта мысль пугает его сильнее, чем он готов признать. Он привык быть либо причиной её боли, либо причиной её сдержанной, вежливой терпимости. Мысль, что теперь есть целая часть её жизни, где он попросту не нужен, отзывается почти физической паникой.
Раньше, пока она была несчастна, он хотя бы знал своё место в этой картине – источник вины, объект осторожного терпения. Теперь, когда у неё появилось что-то своё, не связанное с ним вовсе, он вдруг понимает: возможно, она вообще способна прожить без него полноценную, счастливую жизнь. Эта мысль должна была бы радовать – доказательство того, что она исцеляется. Вместо этого она пугает его до дрожи, обнажая собственную незащищённость, которую он всю жизнь тщательно скрывал за уверенным фасадом наследника.
В один из дней он замечает у окна кабинета машину – незнакомую, которая останавливается у ворот. Из неё выходит Вера, а следом – мужчина, о чём-то оживлённо разговаривающий с ней, судя по жестам, обсуждающий что-то деловое. Они прощаются коротко, по-рабочему, обмениваются, кажется, парой финальных фраз о деталях заказа.
Никита стоит у окна, чувствуя, как внутри разгорается что-то тёмное, беспочвенное, совершенно не поддающееся логике. Он знает – знает точно, – что это, скорее всего, обычная деловая любезность, коллега подвозит коллегу после совместной встречи. Но знание снова не помогает. Тело реагирует раньше разума: сжимаются кулаки, учащается пульс, к горлу подкатывает что-то похожее на панику пополам с яростью.
Он спускается вниз быстрее, чем успевает обдумать, что собирается сказать, – и встречает её в холле уже на взводе, глаза горят тем самым, знакомым до отвращения огнём, который он видел в зеркале столько раз, наблюдая за отцом.
– Кто это?! Почему он тебя подвозит?! – вырывается у него прежде, чем успевает остановить себя.
Вера смотрит на него в упор – устало, без всякого удивления, будто ждала этого рано или поздно.
– Какие у тебя могут быть ко мне вопросы?
Простая фраза, произнесённая ровным голосом, – но она бьёт точнее любого крика, и вместо того чтобы отрезвить его, только подливает масла в разгорающийся костёр.
– Вопросы?! Да у меня миллион вопросов! – голос срывается на крик, хотя где-то на самом дне сознания Никита уже слышит себя со стороны и понимает, насколько нелепо, насколько несправедливо это звучит. – Ты пропадаешь на этих встречах, отвечаешь мужчинам среди ночи, а теперь ещё и катаешься с ними в машинах!
– Дмитрий – коллега по поставкам, только и всего, – отвечает она, стараясь звучать ровно, хотя он видит, как напряжены её плечи.
– Коллега, значит! – он делает шаг ближе, уже не в силах остановить эту волну. – А ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны?
– Меня давно не интересует, как что-то выглядит со стороны, – голос у неё дрожит, несмотря на все усилия держаться. – Я слишком долго играла эту роль.
– Значит, теперь тебе плевать, что подумают люди? – он слышит собственный голос будто со стороны, узнавая в нём чужие, отцовские интонации, но уже не в силах остановиться. – А раньше, значит, было не плевать?
– Раньше у меня не было выбора, – отвечает она, и в этих словах – вся тяжесть месяцев притворства разом. – Теперь, кажется, есть.
Эта фраза бьёт больнее всего остального – потому что звучит как прямая угроза, как первый явный намёк на то, что она действительно может уйти, если он не научится держать себя в руках. Но вместо того чтобы испугаться и остановиться, паника толкает его дальше, в противоположную сторону.
– Выбора у тебя не будет, если ты продолжишь встречаться с кем попало под видом деловых партнёров! – бросает он, и уже произнося эти слова, чувствует, как внутри всё сжимается от отвращения к самому себе.
Разговор срывается в крик – резкий, беспощадный с обеих сторон, – и где-то посреди этого крика Никита, будто со стороны наблюдая за самим собой, вдруг с ужасающей ясностью узнаёт этот тон, эту интонацию, это стремление контролировать, требовать отчёта, устанавливать границы там, где не имеешь на это никакого права.
Я превращаюсь в него, – думает он с леденящим ужасом, продолжая при этом кричать, не в силах остановиться, будто тело уже не подчиняется этому запоздалому пониманию. Я становлюсь точной копией отца – тем самым человеком, ломающим всё, к чему прикасается.
Когда Вера наконец разворачивается и уходит наверх, хлопнув дверью мастерской, Никита остаётся стоять в холле один, чувствуя, как стыд накрывает его волной куда более разрушительной, чем недавняя ярость.
Он садится на нижнюю ступеньку лестницы, обхватив голову руками, и пытается бороться со злостью, ревностью и тяжестью понимания того, что если не остановиться сейчас, осознанно, силой воли, он рискует превратить собственный брак ровно в то, чем был брак его родителей: холодную тиранию под маской заботы.
Марина Аркадьевна находит его там же, на ступеньках, спустя какое-то время – судя по всему, слышала часть разговора через открытую дверь кабинета.
– Ты кричал на Веру, – говорит она тихо, без осуждения, просто констатируя факт, от которого некуда деться.
– Я знаю, – Никита не поднимает головы. – Я всё это время слышал себя со стороны и не мог остановиться.
Она садится рядом на узкую ступеньку, неудобно, но не жалуясь.
– Ревность – это не любовь, Никита. Это страх потерять контроль, притворяющийся любовью. Твой отец всю жизнь путал одно с другим, и я слишком поздно поняла разницу.
– Как перестать? – спрашивает он, и в голосе звучит настоящее отчаяние. – Как перестать бояться, что она уйдёт, не превращая этот страх в очередной крик?
– Начни с того, что признаёшь: ты не имеешь права её удерживать, – отвечает мать. – Только отпустив эту иллюзию контроля, ты сможешь понять, останется она с тобой сама или нет. А это единственный вид любви, который вообще чего-то стоит.
Подобные сцены повторяются ещё не раз в последующие дни – то из-за задержки на встрече, то из-за случайного звонка, то вовсе на пустом месте, – и с каждым разом Никита чувствует себя всё более беспомощным зрителем собственного поведения, будто наблюдает за кем-то другим, управляющим его телом и голосом. Дом наполняется постоянным, тягучим напряжением, и где-то на дне этого напряжения зреет вопрос, на который у него пока нет ответа: способен ли он вообще перестать быть тем, кем его воспитали, – или отцовская тень будет преследовать его вечно, независимо от того, как сильно он хочет любить иначе.
Его тиски. Глава 11
Утро начинается с очередной ссоры – настолько похожей на десяток предыдущих, что Никита уже не помнит точного повода: кажется, снова что-то про очередную встречу, на которую она собиралась без предупреждения, и его немедленную, почти автоматическую тревогу, вылившуюся в резкие слова прежде, чем он успел их обдумать. Он уезжает на работу, хлопнув дверью, чувствуя привычную смесь стыда и бессилия.
Весь день он пытается сосредоточиться на делах – совещание с поставщиками, обсуждение квартального отчёта, – но мысли постоянно соскальзывают к утреннему разговору, к тому, как холодно и устало смотрела на него Вера, будто уже приняла какое-то решение, о котором он пока не знает. Игорь, заметив его отсутствующий вид на планёрке, коротко интересуется, всё ли в порядке, и Никита в третий раз за неделю отвечает уклончивым «да, просто устал», понимая, насколько неубедительно это звучит.
После разговора с матерью на ступеньках несколько дней назад он честно пытался измениться – сдерживал ревность, задавал меньше вопросов, старался не превращать каждую задержку жены в допрос. Получалось не идеально, но хоть немного лучше. Сегодняшняя ссора отбрасывает его назад, к прежнему ощущению полного бессилия перед собственными демонами.
Домой он возвращается пораньше, полный решимости извиниться, найти правильные слова, начать сначала. Но дом встречает его тишиной – той самой, слишком глубокой, которую он уже научился бояться.
– Вера? – зовёт он, поднимаясь по лестнице. Спальня пуста, кровать аккуратно застелена. Мастерская пуста, эскизы разложены на столе, будто она вышла на минуту и вот-вот вернётся.
Он звонит ей – автоответчик сообщает, что абонент недоступен. Звонит снова, снова, с каждым разом чувствуя, как внутри поднимается уже знакомая волна паники, смешанной на этот раз с чем-то похуже – с готовыми, незваными картинами, которые подсовывает ему собственное, натренированное ревностью воображение.
Он спускается в мастерскую ещё раз – проверить, не пропали ли какие-то вещи, будто это могло бы что-то прояснить. Заглядывает в шкаф – одежда на месте, чемодан, которым она пользовалась для деловых поездок, тоже стоит на своей полке. Это должно было бы успокоить, но вместо этого только усиливает недоумение: если она не собиралась в поездку, куда она вообще могла деться настолько внезапно?
Она ушла к нему. К этому Дмитрию, или к кому-то ещё, кого я даже не знаю. Она наконец не выдержала и ушла.
Он понимает – где-то на границе сознания – насколько иррациональны эти мысли, насколько несправедливо было бы обвинять её в чём-то подобном после всего, через что он сам заставил её пройти. Но паника не слушает рациональных доводов. Она разрастается, заполняет собой всё пространство черепа, пока не остаётся ничего, кроме одной, оглушительной мысли: я потерял её.
Он находит мать в гостиной, читающей у окна, – и врывается туда с такой яростью, что она вздрагивает, роняя книгу на колени.
– Где она?! Что ты знаешь?! – почти кричит он, не в силах справиться с собственным голосом.
Марина Аркадьевна смотрит на него долго, оценивающе, будто решая, готов ли он услышать правду, – а потом отвечает спокойно, без тени вины или страха:
– Она в Париже. Я сама отправила её туда сегодня утром.
Вместо облегчения от того, что она не сбежала с кем-то, приходит новая волна паники, ещё острее прежней.
– Ты? Ты отправила её? Почему ты мне не сказала?! Почему ты вообще решила это сама, без меня?!
– Потому что она пришла ко мне утром на кухню, – голос матери остаётся ровным, но в нём слышится сталь. – Плачущая, обессиленная, на грани полного срыва. И потому что ты, Никита, последние недели ведёшь себя ровно так, как вёл себя твой отец, когда я была в её положении. Кто-то должен был вмешаться, а ты явно не был готов услышать это от неё самой.
Никита стоит посреди гостиной, чувствуя бурю неконтролируемой злости внутри. Всё, что копилось в нём последние месяцы – вина, страх, паника при мысли о потере, – прорывается разом, без предупреждения.
– Я не могу её потерять, – говорит он, и голос предательски срывается, как у ребёнка. – Мама, я правда не могу. Я знаю, что натворил, знаю, что превращаюсь в него, но я не могу представить свою жизнь без неё. Не могу.
Он опускается на диван, обхватив голову руками, и впервые за долгие годы позволяет себе разрыдаться по-настоящему – не сдержанно, не украдкой, а с той обнажённой беспомощностью, которую в этом доме никогда не поощряли показывать.
Марина Аркадьевна молча садится рядом, кладёт руку ему на плечо – тот самый жест, знакомый с детства, – и ждёт, пока первая волна отчаяния схлынет.
– Расскажи мне, – говорит она наконец, тихо. – Не то, что ты натворил. А что ты чувствуешь, когда думаешь о ней.
Никита поднимает на неё покрасневшие глаза, не понимая вопроса.
– Что ты имеешь в виду?
– Раньше, когда ты думал о своей женитьбе, ты думал о Кристине, – мать произносит это имя без осуждения, просто как факт, давно ей известный. – Каждое утро, каждый вечер, часть тебя оставалась там, в прошлом, с ней. Скажи мне честно: когда ты в последний раз думал о Кристине не как о человеке, с которым нужно расставить точки, а как о ком-то, кого тебе не хватает?
Никита задумывается – по-настоящему, впервые позволяя себе такой честный внутренний обзор, – и с удивлением понимает: он не может вспомнить. Не может вспомнить ни одного дня за последние недели, когда мысль о Кристине приходила бы к нему с тоской, а не с чувством облегчения, что эта глава наконец закрыта.
– Я не думаю о ней, – говорит он медленно, будто сам удивлён этим открытием. – Я думаю о Вере. Всё время. Даже сейчас, крича на тебя, я думаю только о том, как она там одна, в чужом городе, из-за меня.
Марина Аркадьевна кивает – медленно, будто это подтверждение чего-то, что она уже подозревала, наблюдая за сыном последние недели.
– Тогда, кажется, перелом уже произошёл, – говорит она тихо, в основном для себя самой. – Просто ты сам ещё не готов был это увидеть.
– Какой перелом? – Никита вытирает лицо ладонью, чувствуя себя выжатым, опустошённым.
– Твоё сердце больше не принадлежит прошлому, Никита. Оно полностью принадлежит Вере. Ты просто выражаешь эту любовь единственным способом, который знаешь, – контролем, ревностью, страхом потери, – потому что никто никогда не учил тебя другому языку любви. Тому, что не требует владения, только присутствия.
Слова матери оседают в нём медленно, тяжело, будто требуют времени, чтобы полностью проникнуть внутрь.
– Но как я мог полюбить её, – спрашивает он растерянно, – если начал этот брак с ненависти к самой идее? С обиды на отца, с тоски по Кристине? Как одно превращается в другое настолько незаметно, что я даже не заметил момент перехода?
– Любовь редко объявляет о своём приходе заранее, – отвечает мать с лёгкой, горькой улыбкой. – Она просто оказывается уже здесь однажды утром, когда ты пытаешься вспомнить, когда в последний раз думал о ком-то другом, и не можешь. Со мной было так же – только я поняла это на пятнадцать лет позже, чем следовало, и цена этого опоздания оказалась намного выше.
Он смотрит на свои руки, всё ещё дрожащие от недавних рыданий, и думает о том, что впервые кто-то назвал вслух то, что он сам боялся признать даже наедине с собой.
– Что мне делать? – спрашивает он наконец, и в вопросе – искренняя, беспомощная растерянность человека, который впервые в жизни не знает готового ответа.
– Для начала – прекрати вести себя, как твой отец, – отвечает мать прямо, без смягчения. – А потом реши, готов ли ты заплатить настоящую цену за право быть с ней. Не деньгами. Не положением. А готовностью выбрать её саму, без всяких условий, даже если это будет стоить тебе всего остального.
Никита долго молчит, обдумывая эти слова, – а потом поднимает голову, и во взгляде матери он читает то, что она явно ждала увидеть: решимость, впервые за долгое время не замутнённую паникой или виной, а ясную, твёрдую.
– Что значит «настоящая цена»? – спрашивает он, хотя где-то в глубине уже начинает подозревать ответ.
– То, что до сих пор держало тебя на месте, – говорит мать тихо. – Условие твоего отца. Наследство. Всё, чем он тебя всю жизнь держал на коротком поводке, называя это заботой о твоём будущем. Пока это условие существует, часть тебя всегда будет знать: ты женился не по своему выбору, а по чужому расчёту. И как бы сильно ты ни полюбил её теперь, эта тень будет присутствовать между вами, пока ты не уберёшь её сам.
– Отец не позволит, – говорит Никита, и в голосе слышится усталая обречённость человека, слишком много лет проживший под этой властью.
– Отец уже ничего не может тебе позволить или не позволить, если ты сам решишь иначе, – отвечает Марина Аркадьевна твёрдо. – Пора наконец начать вести себя как взрослый мужчина, а не как испуганный мальчик, боящийся разочаровать отца.
– Где именно она остановилась? – спрашивает он наконец. – В каком отеле?
Марина Аркадьевна улыбается – устало, но с явным облегчением, – и называет адрес, тот самый парижский отель с видом на Сену, который она так любит.
– И Никита, – добавляет она, когда он уже поднимается, готовый бежать за билетами, – что бы ты ни решил там сделать, сделай это ради неё, а не ради того, чтобы просто не остаться одному. Она заслуживает мужчину, который выбирает её саму, а не только боится потерять привычное.
Он кивает, хотя не до конца уверен, что понимает разницу между этими двумя вещами прямо сейчас, – но обещает себе разобраться в этой разнице к тому моменту, когда самолёт приземлится в Париже.
Поднимаясь к себе за паспортом, он уже знает, что после покупки билета должен будет сделать то, что откладывал слишком долго, из страха, из привычки, из всей той двадцатипятилетней покорности, которую пора наконец разорвать.
Его тиски. Глава 12
Отец в кабинете, как всегда по вечерам, – разбирает документы за столом, не поднимая головы, когда Никита входит без стука, что само по себе уже нарушение многолетнего негласного правила этого дома.
– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит Никита, и голос звучит увереннее, чем он ожидал от самого себя.
Аркадий Львович откладывает ручку, окидывает сына быстрым, оценивающим взглядом – тем самым, каким смотрел на него всю жизнь, будто оценивая актив, а не человека.
– Судя по твоему виду, разговор не займёт много времени, – произносит он ровно. – Ты куда-то собрался.
– В Париж. К Вере.
– Твоя жена решила прокатиться по магазинам, а ты уже собираешь чемодан? – в голосе отца сквозит лёгкое, почти незаметное презрение. – Немного театрально, тебе не кажется?
– Она уехала, потому что я довёл её до нервного срыва, – говорит Никита, чувствуя, как внутри поднимается уже привычная дрожь, но на этот раз не позволяя ей взять верх над голосом. – Потому что я слишком долго вёл себя точно так же, как ты всю мою жизнь. И я лечу туда не за покупками. Я лечу, чтобы попытаться исправить то, что ещё можно исправить.
Отец молчит несколько секунд, изучая его с новым, будто впервые появившимся интересом.
– Похвальный порыв, – произносит он наконец. – Но я не понимаю, зачем ты рассказываешь мне об этом, а не просто едешь.
– Потому что я отказываюсь от наследства.
Слова звучат так, будто сама тишина комнаты на секунду застывает, осмысливая услышанное. Никита никогда прежде не видел на лице отца настоящего, неподдельного удивления – обычно этот человек контролировал каждую эмоцию с профессиональной точностью, – но сейчас что-то в его выражении дрогнуло, пусть на долю секунды.
– Ты понимаешь, от чего отказываешься? – голос отца остаётся ровным, но в нём появляется новая, незнакомая нотка. – Компания. Моё имя. Тридцать лет работы, которые должны были стать твоими.
– Я понимаю прекрасно, – отвечает Никита. – И я готов к этому. Потому что пока это условие существует между нами, часть меня всегда будет знать: я выбрал Веру не сам, а потому что мне не оставили другого варианта. Я хочу, чтобы она – и я сам – знали наверняка: я с ней, потому что хочу быть с ней. Не потому что боюсь тебя потерять.
– Романтические бредни, – отрезает отец, поднимаясь из-за стола, впервые за разговор повышая голос. – Ты сейчас во власти эмоций, Никита. Через месяц пожалеешь об этом решении, а деньги назад так просто не вернуть.
– Может быть, – соглашается Никита неожиданно спокойно. – А может, впервые в жизни я принимаю решение, о котором точно не пожалею, потому что оно моё собственное, а не твоё.
– Ты хоть понимаешь, что будет с компанией? – Аркадий Львович обходит стол, останавливается в паре шагов, впервые за разговор оказавшись так близко. – Кому я оставлю дело всей своей жизни? Постороннему управляющему? Продать чужим людям то, что строилось три десятилетия?
– Это твой выбор, отец, – отвечает Никита твёрдо. – Так же, как это мой выбор – отказаться. Ты всю жизнь учил меня, что каждое решение имеет цену. Вот моя цена за право самому выбирать, кого любить.
Аркадий Львович смотрит на него долго, и в этом взгляде – целая буря чувств, которую Никита никогда прежде не видел на лице отца: раздражение, растерянность, и где-то на самом дне, почти невидимое, что-то похожее на невольное, неохотное уважение.
– Ты хоть представляешь, что скажут партнёры? Совет директоров?
– Мне, честно говоря, сейчас совершенно всё равно, что они скажут, – отвечает Никита, и впервые в жизни произносит эти слова без малейшего страха последствий. – Оформи документы, как считаешь нужным. Я подпишу всё, что потребуется, когда вернусь. Сейчас мне нужно успеть на самолёт.
Он разворачивается к двери, не дожидаясь ответа, – и уже у самого порога слышит за спиной голос отца, тише, чем прежде, почти неузнаваемый:
– Никита.
Он оборачивается.
– Твоя мать была права насчёт тебя и Веры, – произносит Аркадий Львович с явным трудом, будто каждое слово даётся ему через сопротивление многолетней привычки никогда не признавать собственных сомнений. – Матвей был бы рад увидеть это.
Никита молча кивает, не находя слов для ответа, и выходит, оставляя отца одного в кабинете с расколотым королём на полке, который тот, кажется, за все эти годы так и не удосужился заменить или починить.
Сборы занимают меньше двадцати минут – Никита бросает в чемодан минимум необходимого, почти не думая, что именно берёт, вся энергия уходит на организационные звонки: билет на ближайший рейс, водитель до аэропорта, короткое сообщение матери с одной строкой благодарности за всё.
Он звонит Игорю – коротко, по-деловому, насколько это вообще возможно в его нынешнем состоянии.
– Мне нужно уехать на несколько дней. Личное. Возьмёшь на себя переговоры с поставщиками?
– Конечно, – в голосе Игоря слышится удивление, смешанное с искренним участием. – Всё в порядке?
– Будет в порядке, – отвечает Никита, и впервые за долгое время в этих словах звучит настоящая, а не наигранная уверенность.
В аэропорту, в ожидании вылета, он позволяет себе подумать – по-настоящему, вдумчиво, а не судорожно, как всё последнее время, – о том, что скажет ей, когда увидит.
Извинения не помогут, – думает он. Она уже слышала слишком много извинений от меня, и ни одно не изменило её жизнь по-настоящему.
Он достаёт блокнот из сумки – старую привычку записывать важные мысли, оставшуюся с университетских времён, – и начинает набрасывать что-то вроде плана, хотя тут же понимает нелепость самой идеи: нельзя составить план для разговора, в котором единственное, что имеет значение, – это искренность. Всё же он записывает несколько пунктов, просто чтобы упорядочить собственные мысли: сначала дать ей пространство, не давить; рассказать про отца, про наследство, но не как подвиг, а как факт; спросить, что нужно ей самой, а не диктовать, чего хочет он.
Он перебирает в памяти всё, что знает о ней, – маленькие детали, которые копились месяцами наблюдений: как она пьёт кофе, всегда чуть остывший, потому что забывает о нём, увлёкшись эскизом; как морщится от слишком сладкого; как загорается, рассказывая о тканях и силуэтах, забывая обо всём вокруг.
Он открывает телефон, начинает искать рестораны в Париже – что-то не туристическое, не банальное, – читает отзывы один за другим, отбрасывая варианты, пока не находит небольшое место, специализирующееся на утке, с хорошими отзывами именно про атмосферу, а не только еду. Записывает адрес, время работы, на всякий случай – вдруг она вообще согласится провести с ним хотя бы час.
Если она вообще захочет со мной разговаривать, – напоминает он себе, и тревога тут же скручивает что-то внутри тугим узлом. А что, если она уже приняла решение уйти окончательно? Что, если моё появление там только напугает её, оттолкнёт ещё дальше?
В самолёте, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака, он вспоминает Париж – был там однажды, много лет назад, в короткой командировке, из окна отеля видел ту же Эйфелеву башню, о которой рассказывала мать, но тогда город показался ему просто набором деловых встреч и утомительных перелётов, чередой одинаковых конференц-залов и невкусного кофе из автомата. Сейчас, впервые, он думает о Париже как о месте, где можно увидеть то же самое совершенно иначе – если рядом окажется правильный человек. Может быть, стоит показать ей набережную Сены на закате, если она вообще позволит ему провести с ней время. Может быть, стоит просто молчать рядом, если словам больше не будет доверия.
А что, если она уже видела кого-то ещё в этом городе? Что, если между нами теперь стоит не только моё прошлое, но и её собственное новое начало, в котором мне не найдётся места?
Мысль эта скручивает внутренности сильнее прежней, воображение услужливо подбрасывает картины – Вера, смеющаяся с кем-то незнакомым за столиком парижского кафе, – и он с трудом заставляет себя отогнать это, напомнить себе, что подобные фантазии уже однажды чуть не разрушили всё, что у них было.
Он одёргивает себя, понимая, насколько разрушительны эти мысли, насколько именно они привели его к катастрофе последних месяцев, – и заставляет себя вместо этого сосредоточиться на конкретном, выполнимом плане: добраться до отеля, узнать, где она может быть, попытаться найти её, а дальше действовать по обстоятельствам, без сценария, без попытки контролировать исход, которого он не может контролировать по определению.
Просто будь честен, – повторяет он себе, как мантру, пока самолёт идёт на снижение над облаками, укрывающими город внизу. В первый раз в жизни просто будь честен, и будь что будет.
Приземлившись утром следующего дня, он берёт такси прямо до района, где остановилась Вера, – том самом, что назвала мать, – и просит водителя проехать медленно по улицам вокруг отеля, сам не зная толком, что именно ищет. Улицы вокруг отеля наполнены туристами, велосипедистами, запахом свежей выпечки из открытых дверей булочных, – обычная парижская суета, которая кажется Никите сейчас почти издевательски безмятежной на фоне бури внутри него.
Он выходит из такси у самого отеля, стоит несколько секунд, разглядывая фасад, набираясь смелости зайти и спросить на ресепшене, – но потом решает пройтись немного по прилегающим улицам, дать себе время собраться с духом, прежде чем столкнуться с возможным отказом лицом к лицу.
А потом, у одного из уличных кафе, замечает знакомый силуэт – широкополая шляпа, безупречная осанка, чашка кофе перед ней, – и сердце пропускает удар прежде, чем разум успевает осмыслить: это она.
Он стоит несколько долгих секунд у ближайшего угла, наблюдая издалека, – она выглядит спокойной, погружённой в свои мысли, и что-то в этой картине одновременно успокаивает и разрывает его: она жива, здорова, цела, но лицо её, даже на расстоянии, читается как лицо человека, несущего внутри что-то тяжёлое.
Собравшись с духом, он идёт к её столику, повторяя про себя единственное, в чём уверен наверняка: что бы ни случилось дальше, он больше не будет молчать о том, что действительно чувствует.
