Текст книги "В тисках чужого выбора (СИ)"

Автор книги: Светослава Левкой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Его тиски. Глава 2

Они познакомились на третьем курсе университета – на скучной лекции по экономике, куда Никита ходил скорее по инерции, чем по интересу. Кристина сидела через два ряда впереди, что-то быстро записывала, то и дело откидывая назад прядь тёмных волос тем же самым нетерпеливым жестом, который потом, годы спустя, он всё ещё будет помнить с почти болезненной ясностью.

Заговорил он с ней случайно – уронил ручку, она подняла, вернула с короткой, чуть насмешливой улыбкой: «Аккуратнее, можешь пропустить и не записать важную мысль, держи». Через месяц они уже не расставались.

Кристина была всем, чем не была вся остальная жизнь Никиты, – непредсказуемой, живой, абсолютно не предприимчивой с точки зрения пользы для семейного дела. Она изучала историю искусств, могла часами рассказывать про итальянское Возрождение с тем же азартом, с каким его отец рассказывал о ежеквартальных показателях. Она смеялась громко, ничуть не заботясь, прилично это или нет. Она была первым человеком в его жизни, рядом с которым не нужно было ничего заслуживать – можно было просто быть.

Они снимали крошечную квартиру на двоих, недалеко от университета – Никита вырывался туда при первой возможности, тайком от отца, который считал, что сын должен жить дома, под присмотром, а после создания семьи остаться в этом же доме. Эти вечера в маленькой квартире с протекающим краном и видом на соседский двор были едва ли не единственным временем в его жизни, когда он чувствовал себя не наследником, не будущим директором, а просто собой.

– Когда-нибудь, – говорила она, лёжа у него на груди, вычерчивая пальцем узоры на его коже, – у нас будет дом с огромными окнами. Без всяких кабинетов с закрытыми дверями. У меня точно будет моя мастерская, я там буду писать свои никому не нужные научные статьи, а ты будешь мешать мне работать, заходя каждые пять минут за поцелуем.

Он смеялся, соглашался, всерьёз строил с ней эти планы – планы, которые тогда казались абсолютно реальными, достижимыми, просто вопросом времени.

В одну из суббот в конце апреля, вместо того чтобы готовиться к экзамену по международному праву, они вдвоём сбежали в небольшой музей, куда как раз привезли на несколько недель партию репродукций и гравюр итальянского Возрождения из частной коллекции, – Кристина неделю говорила только об этом, вычитав анонс где-то в университетской рассылке.

По дороге их застал внезапный ливень – резкий, похожий на летний, хотя на дворе была только весна, – и они, вместо того чтобы искать укрытие, просто бежали по улице, промокая насквозь, смеясь так, что у Никиты сводило живот. Кристина в какой-то момент остановилась посреди пустого перекрёстка, подняла лицо к небу, раскинула руки – и закружилась, полностью игнорируя проезжающие мимо машины, окликающих прохожих, здравый смысл вообще.

– Иди сюда! – крикнула она ему, и он, вымокший до нитки, закружился рядом с ней, чувствуя себя абсолютно, невероятно свободным.

В музей они вошли, оставляя за собой мокрые следы на паркете, к явному неудовольствию смотрительницы, – и Кристина, не переставая хихикать, тащила его от одной картины к другой, рассказывая о композиции и цвете с таким искренним восторгом, что даже смотрительница в конце концов сдалась и позволила им остаться, несмотря на лужи.

Домой они возвращались уже затемно, всё ещё в сырой одежде, держась за руки, и Кристина, кажется, впервые за весь день замолчала – просто шла рядом, прижавшись плечом к его плечу.

– Знаешь, что самое странное? – сказала она тогда. – Я счастливее всего именно в такие моменты. Не когда всё идёт по плану, а когда всё летит к чертям, и мы просто вдвоём разбираемся с этим на ходу.

Он тогда поцеловал её прямо там, на мокрой пустой улице, думая, что вот оно – то самое чувство, ради которого стоит рискнуть всем.

Три года они хранили эти отношения в тайне от отца – не потому что стыдились, а потому что оба прекрасно понимали: как только Аркадий Львович узнает, начнётся война. Мать знала – Никита признался ей почти сразу, и она, вопреки обыкновению, ничего не рассказала мужу, просто один раз тихо предупредила: «Будь осторожен, солнце моё. Твой отец видит мир очень определённым образом, и в этом мире не так много места для того, что не приносит пользы».

Он не послушал – вернее, услышал, но не придал значения, наивно веря, что сумеет удержать эти два мира разделёнными достаточно долго, чтобы успеть повзрослеть, окрепнуть, обрести собственный голос в семейном деле – и тогда уже никто не сможет диктовать ему, с кем быть.

Он ошибался.

Отец узнал спустя три с половиной года – случайно, через одного из деловых партнёров, чей сын учился с Никитой на одном факультете и однажды упомянул за ужином «девушку Никиты Соколова» вскользь, не подозревая, что произносит имя, которое никогда не должно было достигнуть ушей Аркадия Львовича.

В тот же вечер отец вызвал Никиту в кабинет.

– Кто такая Кристина Морозова? – спросил он без всяких предисловий, стоя у окна спиной к сыну – поза, которую Никита узнавал с детства: так отец стоял всегда, когда собирался вынести приговор.

Никита помнит, как у него внутри всё оборвалось – не от страха разоблачения, а от мгновенного, безошибочного понимания: сейчас начнётся то, чего он боялся все эти три года.

– Это не имеет отношения к делу, – попытался он ответить, зная заранее, насколько бесполезна эта попытка.

– Не имеет отношения к делу, – повторил отец, не оборачиваясь. – Вы вместе уже несколько лет, я правильно понимаю?

Никита промолчал – молчание тоже было ответом, и оба это знали.

– Чем занимаются её родители? – Голос звучал ровно, почти по-деловому, будто отец наводил справки о потенциальном партнёре по сделке, а не расспрашивал о девушке собственного сына.

– Отец – учитель истории. Мать – библиотекарь.

Пауза, которая за этим последовала, была красноречивее любого комментария.

– Библиотекарь, – произнёс отец наконец, и в этом единственном слове было столько презрения, что Никита почувствовал, как у него сжимаются кулаки. – Три с половиной года ты скрывал от меня отношения с девушкой, чьи родители никогда не создали чего-то масштабного, а значит, и не научили свою дочь тому, как быть рядом с таким, как ты.

– При чём здесь её родители? – не выдержал Никита.

– При том, что человека формирует среда, – отрезал отец, впервые за разговор повышая голос. – Она не знает, как держаться на приёме с партнёрами. Не знает, как вести разговор с людьми, от решения которых зависят миллионы. Её никогда не учили быть ровней тем, среди кого тебе предстоит жить всю оставшуюся жизнь. И рано или поздно эта разница станет заметна всем – не только мне.

Отец обернулся – медленно, с тем самым ледяным спокойствием, которое Никита ненавидел больше любого крика.

– Всё, что касается тебя, имеет отношение к делу, – произнёс он. – Ты наследник компании, которую я строил тридцать лет. И ты действительно думаешь, что я позволю тебе связать своё имя с девушкой без имени, без положения, без единого полезного знакомства в её семье?

– Я люблю её, – сказал Никита – тихо, но твёрдо, впервые в жизни решаясь произнести эти слова вслух отцу.

Что-то мелькнуло в лице Аркадия Львовича – не гнев, а что-то более холодное, более расчётливое.

– Любовь, – повторил он, будто пробуя это слово на вкус и находя его неприятным. – Посмотрим, насколько она важнее для тебя, чем всё остальное.

Никита тогда не понял, что означала эта фраза. Понял только несколько месяцев спустя – когда отец предъявил ему условие, разрушившее всё, что он с таким трудом пытался сохранить.

Но это будет позже. А тогда, в тот вечер, он просто вышел из кабинета, спустился к машине и поехал в их маленькую квартиру с протекающим краном.

Кристина открыла дверь ещё до того, как он успел достать ключи – видимо, услышала машину из окна. Улыбка на её лице тут же погасла, стоило ей увидеть его.

– Что случилось? – спросила она, отступая, пропуская его внутрь.

– Ничего, – соврал он, снимая пальто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Тяжёлый день на работе.

Она смотрела на него ещё секунду – внимательно, будто пытаясь считать что-то за этими словами, – но не стала настаивать. Обняла его сзади, прижалась щекой к его спине.

– Тогда сядь, я заварю чай и расскажу про ту статью, которую я обещала дописать, но так и не дописала.

Он кивнул, сел за их маленький кухонный стол, слушал её голос, наблюдал, как она возится с чайником, – и всё время молчал внутри себя, не находя в себе сил сказать ей, что где-то там, в отцовском кабинете, их будущее только что начало рушиться.

Его тиски. Глава 3

Несколько месяцев после разговора о Кристине Аркадий Львович хранил странное, тяжёлое молчание – не давил, не поднимал больше эту тему, но Никита чувствовал: отец что-то обдумывает, выжидает момент. Это ожидание оказалось хуже любого прямого давления – постоянное чувство, что где-то там, в глубине отцовских расчётов, зреет решение, которое рано или поздно обрушится на его жизнь.

Оно обрушилось холодным февральским вечером, когда отец вызвал его в кабинет.

– Сядь, – сказал отец, оставаясь стоять у окна. – Мне нужно рассказать тебе кое-что о человеке, которого ты никогда не знал. О Матвее Воронцове.

Никита нахмурился – имя было незнакомым.

– Мы дружили с университета. Больше тридцати лет, – уточнил Аркадий Львович, не оборачиваясь. – Начинали дело вместе, ещё до того, как оно стало тем, чем стало сейчас, – он замолчал на секунду. – Матвей мне ближе, чем родной брат. Сейчас он умирает. Я практически живу у его постели последние недели.

Никита молчал, не понимая, к чему клонит отец, но уже чувствуя нарастающую тревогу.

– Он попросил меня об одном, – продолжил отец, наконец поворачиваясь к сыну лицом. – Не дать пропасть его дочери, Вере. Она остаётся совсем одна – ни матери, ни братьев, ни сестёр, только я, старый друг отца, с которым она виделась от силы пару раз в жизни. Матвей знает: мир, в котором мы живём, беспощаден к одиноким женщинам без защиты. Он боится за неё больше, чем собственной смерти.

– И что ты ему пообещал? – спросил Никита, уже предчувствуя ответ где-то в глубине сжавшегося желудка.

– Я пообещал, что она никогда не останется одна. – Отец сделал паузу, впервые за разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на неуверенность. – Но это не всё. В последние дни Матвей несколько раз повторял одно и то же – что был бы спокоен, если бы её будущее оказалось связано именно с тобой. Он слышал о тебе всю жизнь – от меня, разумеется. Я хвастался сыном, как и полагается отцу. Матвей верил моим словам о твоём характере больше, чем ты сам себе веришь. «Пусть она присмотрится к Никите», – сказал он мне почти теми же словами, какими, наверное, сказал и ей самой.

Никита молчал, чувствуя, как земля начинает уходить из-под ног ещё до того, как отец договорил до конца.

– Я мог бы просто передать тебе его слова как пожелание, – продолжил Аркадий Львович. – Но я знаю тебя, Никита. Пожелание умирающего друга ты бы выслушал с уважением и забыл через месяц, вернувшись к своей библиотекарской дочке. Поэтому я решил, что превращу пожелание в условие. Так надёжнее.

– Нет, – вырвалось у Никиты прежде, чем он успел обдумать слово.

– Ты женишься на ней, – произнёс отец так, будто не услышал возражения вовсе. – Это не просьба, Никита. Это единственный способ, которым я могу сдержать данное умирающему другу слово, – и заодно решить проблему, которую ты сам создал себе три с половиной года назад.

– Ты не можешь связывать эти две вещи, – голос Никиты дрожал от с трудом сдерживаемой ярости. – Долг перед Матвеем – это одно. Моя жизнь, моя любовь – совершенно другое.

– Для меня это одно и то же, – отрезал отец. – Ты получишь достойную жену из хорошей семьи, я выполню обещание другу, а твоя связь с той девушкой, которая тебе совершенно не подходит, закончится сама собой, как и должна была закончиться ещё три года назад.

– А если я откажусь?

Отец смотрел на него долго – тем самым ледяным, безразличным взглядом, который Никита помнил с девятилетнего возраста, с расколотого короля на полке.

– Тогда ты лишишься всего, – сказал он просто. – Наследства, места в компании, моего имени за твоей спиной. Ты станешь никем, Никита. Обычным человеком без единого преимущества, которое я всю жизнь выстраивал для тебя. И девушка твоя, – он позволил себе едва заметную усмешку, – вряд ли захочет строить будущее с никем.

Слова падали, как удары, – точно, расчётливо, туда, где было больнее всего.

– А Вера? – тихо спросил Никита. – Она вообще знает о твоём плане? Согласна ли она?

– Она согласится, если увидит в тебе опору и защиту, которые теряет, – отец говорил об этом с абсолютной уверенностью человека, привыкшего, что мир подчиняется его расчётам. – У неё нет других вариантов. Ни семьи, ни защиты. Этот брак спасёт её так же верно, как разрушит твою нынешнюю жизнь. Так что не изображай из себя единственную жертву в этой истории.

Никита молчал, отказываясь поверить в услышанное. Где-то в глубине сознания зрела мысль, от которой становилось ещё более горько: отец, кажется, искренне верил, что делает правильную вещь – исполняет долг чести перед умирающим другом, спасает беззащитную девушку от одиночества, устраивает будущее сына наилучшим доступным способом. Он не видел в этом жестокости. Он видел эффективное решение сразу нескольких проблем одним точным ходом.

– И ещё одно, – добавил отец, будто спохватившись, хотя Никита уже понимал: это не было забывчивостью, это было главным условием, приберегаемым напоследок. – Она никогда не должна узнать истинную причину этого брака. Ни про наследство, ни про мой разговор с Матвеем, ни про то, что тебя вынудили. Для неё это должен быть настоящий брак – не сделка, не жертва, не одолжение умирающему другу. Она и так теряет отца. Пусть хотя бы не теряет иллюзию, что кто-то выбрал её саму, а не решение проблемы. Она должна почувствовать твой интерес и желание создать с ней семью.

– А если она однажды засомневается и спросит прямо? – уточнил Никита с горечью.

– Тогда ты солжёшь достаточно убедительно, – отец произнёс это с той же ровной интонацией, с какой отдавал распоряжения о квартальных показателях. – У тебя есть этот талант, Никита. Ты всю жизнь учился держать лицо. Считай это последним и самым важным экзаменом.

– Мне нужно подумать, – выдавил наконец Никита.

– Думай, – кивнул отец. – Но недолго. Матвею осталось не так много времени, а он очень хочет увидеть дочь на свадьбе – своими глазами, а не с больничной койки, куда его вот-вот переведут окончательно. Свадьба должна состояться в течение месяца.

Никита вышел из кабинета в оцепенении, спустился к машине, долго сидел за рулём, не заводя мотор, – но на этот раз не сумел отсрочить неизбежное дольше часа. Поехал к Кристине уже затемно, за полночь, понимая: откладывать дальше – попросту трусость.

Она открыла дверь сонная, в его старой футболке, которую он когда-то оставил у неё и так и не забрал, – и улыбка на её лице тут же погасла, стоило ей увидеть его лицо.

– Что случилось?

Он не смог ответить сразу – стоял в дверях, не решаясь войти, будто боялся, что стоит переступить порог, и уже не хватит духу сказать то, зачем пришёл.

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

Она впустила его, села на край кровати, сложив руки на коленях, – так, будто уже заранее готовилась к плохим новостям, хотя не могла даже представить, насколько плохим окажется то, что он скажет.

Он рассказал всё – про Матвея, про долг, про ультиматум, про свадьбу через месяц. Голос предательски дрожал на каждом слове, будто, произнося это вслух, он окончательно делал происходящее реальным.

Кристина молчала долго. Слишком долго. Потом произнесла тихо, почти спокойно – и от этого спокойствия было ещё страшнее:

– Значит, вот так. Три с половиной года – и вот так, за один вечер.

– Я не хочу этого, – сказал он, чувствуя, как бессмысленно звучат эти слова. – Ты же знаешь, что я не хочу.

– Но ты всё равно сделаешь это.

Он не ответил – потому что ответ был очевиден, а произнести его вслух означало бы признать то, чего он сам ещё не был готов признать до конца: что он выбирает не любовь, а послушание. Не потому что разлюбил, а потому что за двадцать пять лет так и не научился выбирать что-то другое.

Кристина не плакала, не кричала, не умоляла его остаться, отказаться от всего ради неё – и почему-то именно это молчаливое достоинство ранило больнее любой истерики. Она просто смотрела на него, и в её взгляде читалось то, чего он боялся больше всего: не ненависть, а разочарование пополам с жалостью, будто она видела перед собой не мужчину, которого любила три с половиной года, а испуганного мальчика, так и не решившегося вырасти.

– Иди, Никита, – сказала она наконец. – Иди и женись на своей Вере. Только не проси меня радоваться за тебя.

Он вышел из той квартиры другим человеком – если можно назвать человеком то немногое, что от него осталось. В тот вечер внутри него действительно что-то умерло: не любовь, нет, – способность верить, что можно хотеть чего-то по-настоящему и получить это, не заплатив за это чужой болью.

Знакомство с Верой отец устроил уже через три дня – в палате Матвея, куда Никита пришёл в костюме, чувствуя себя актёром в чужой, плохо отрепетированной пьесе. Вера сидела у изголовья отцовской кровати – бледная, измученная бессонными ночами у постели умирающего, – и смотрела на Никиту с той же растерянностью, какую, наверное, испытывал он сам. Матвей, уже слабый, с трудом удерживающий внимание дольше нескольких минут, взял руку дочери и руку Никиты и соединил их поверх одеяла – жест, который должен был бы выглядеть трогательным, а вместо этого показался Никите приговором, вынесенным дважды: один раз отцом, второй раз – умирающим, который искренне верил, что дарит дочери счастье.

В последующие дни Никита приходил в больницу почти каждый вечер – сначала по обязанности, потом, сам не заметив момента, уже и по собственному желанию по большей части. Приносил кофе из автомата на этаже, который она забывала выпить, пока он не остывал; садился рядом на неудобный больничный стул и просто молчал, если ей не хотелось разговаривать, или слушал, если ей нужно было выговориться о чём угодно. Он узнавал её постепенно, урывками – по коротким разговорам между вызовами врачей, по тому, как она держалась, не позволяя себе слёз при отце, и как срывалась потом в коридоре, стоило дверям палаты закрыться. Влюблённостью это назвать было трудно. Но что-то похожее на уважение – настоящее, не наигранное – родилось уже тогда, среди больничных запахов и коротких, урывками украденных разговоров.

Свадьбу сыграли через три недели – скромную, тихую, без того размаха, которого можно было бы ожидать от семьи такого масштаба: Матвей уже не мог выдержать многочасового торжества.

Утро того дня Никита помнит смазанно, будто через толстое стекло – как завязывал галстук перед зеркалом трясущимися руками, как отец, заглянувший в комнату проверить готовность, ограничился одним сухим «Пора» вместо каких-либо напутствий, как по дороге в ЗАГС, расположенном ближе всего к больнице, он несколько раз ловил себя на желании попросить водителя развернуться и просто уехать куда глаза глядят.

Веру он увидел уже там – в простом, но безупречно скроенном платье, которое, как он узнал позже, она сшила почти полностью сама, урывками, в перерывах между дежурствами у постели отца. Она была бледна, держалась неестественно прямо, будто одна только строгая осанка удерживала её от того, чтобы рассыпаться на части прямо там, – и что-то в этой хрупкой, несгибаемой решимости отозвалось в Никите острым, почти болезненным сочувствием, куда более сильным, чем то, что он ожидал испытать в день собственной вынужденной свадьбы.

Матвея привезли в инвалидном кресле, укутанного пледом даже в тёплый день, и он держался до самого конца церемонии – улыбался, когда Никита надевал кольцо на палец дочери, и, кажется, в этот момент был по-настоящему счастлив, вопреки всему, что стояло за этим браком. Никита поглядывал украдкой на это исхудавшее, но искренне сияющее лицо – и на мгновение, вопреки всему цинизму последних недель, позволил себе поверить, что, может быть, участвует не только в сделке, но и в чём-то настоящем, ради чего действительно стоило облечь холодный расчёт отца в форму подлинного создания новой семьи.

После церемонии, пока гости – их было всего человек пятнадцать, самые близкие – поднимали бокалы за молодожёнов, Матвей подозвал Никиту к своему креслу коротким взмахом руки.

– Береги её, – сказал он тихо, и голос у него был уже совсем слабый, едва слышный сквозь звон бокалов вокруг. – Вопреки всему. Просто береги, потому что она этого достойна.

Никита кивнул, не находя в себе сил ответить хоть что-то.

Он умер две недели спустя.

Вера тогда ещё не знала – не могла знать, – что человек, за которого она вышла замуж по просьбе умирающего отца, сам оказался точно так же пойман в чужую волю, как и она.