Текст книги "В тисках чужого выбора (СИ)"

Автор книги: Светослава Левкой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Его тиски. Глава 7

Ответа от Кристины нет два дня. Никита проверяет телефон чаще, чем хотел бы себе в этом признаться, – не из тоски по ней, а из тревожного, вязкого ожидания точки, которую он наконец решился поставить.

Ответ приходит поздно вечером, когда он уже почти отчаялся его дождаться:

«Хорошо. Встретимся. В субботу, в 15:00, в том кафе на Тверской, где мы были в первый раз. Пожалуйста, приди один и будь готов сказать мне всю правду в лицо».

Простые слова, но каждое из них отдаётся в груди отдельным, точным ударом. «В том кафе на Тверской, где мы были в первый раз» – она помнит. Конечно, помнит. Как и он.

Суббота наступает быстрее, чем он готов к ней. Никита придумывает Вере правдоподобный предлог – деловая встреча, которую нельзя перенести, – и ненавидит себя за то, с какой лёгкостью эта ложь слетает с языка, притом что он поклялся себе не лгать больше никому.

Кафе на Тверской почти не изменилось – те же деревянные столы, та же гравюра на стене у окна, тот же аромат корицы, витающий у входа. Кристина уже сидит за столиком в углу, когда он входит, – в тёмном пальто, с плотно сжатыми руками на коленях, будто пытается удержать себя от того, чтобы броситься к нему или, наоборот, встать и уйти.

– Ты пришёл, – говорит она вместо приветствия, и в голосе звучит удивление пополам с облегчением.

– Я обещал, – Никита садится напротив, не снимая куртки, будто боится, что задержится дольше, чем следует.

Официант приносит кофе, который никто не заказывал, – привычка старого места, помнящего их обоих. Кристина крутит чашку в руках, не поднимая взгляда.

– Я много думала, – начинает она наконец. – О нас. О том, что случилось. Знаешь, я до сих пор не понимаю, как твой отец мог сделать то, что сделал. Как ты мог позволить ему.

– У меня не было выбора, – Никита слышит собственный голос будто со стороны – ровный, уставший от того, что приходится повторять одно и то же оправдание, которое давно перестало быть просто оправданием, а стало чем-то похожим на приговор самому себе.

– Выбор есть всегда, – она наконец поднимает на него полные боли глаза. – Ты мог бы уйти со мной. Отказаться от всего. Мы бы справились сами, вдвоём, без его денег и его контроля.

Никита молчит, потому что более трёх лет назад именно так он себе это и представлял – их маленькую квартиру, её смех, будущее без отцовской тени. Но сейчас, произнесённая вслух, эта альтернативная реальность звучит наивно, почти по-детски, будто сценарий из чужой, давно забытой книги.

– Может быть, – говорит он честно. – Может быть, тогда я мог бы. Но я этого не сделал. И чем больше проходит времени, тем яснее я понимаю: дело не только в отце. Дело было и во мне тоже. Я всегда выбирал путь наименьшего сопротивления, даже когда убеждал себя, что борюсь.

Она долго молчит, обрабатывая эти слова, а потом задаёт вопрос, которого он ждал с той самой секунды, как получил её сообщение:

– Ты её любишь? Свою жену?

Вопрос повисает между ними, и Никита понимает: от честности его ответа зависит не только эта конкретная встреча, но и то, каким человеком он решит быть дальше – по отношению к себе, к Вере, ко всей своей оставшейся жизни.

– Я не знаю, готов ли я назвать это тем самым словом, – говорит он медленно, тщательно подбирая каждое слово. – Но там есть что-то настоящее. Что-то, чего я не ожидал найти, во что не позволял себе поверить. И я не имею права строить это на лжи – ни ей, ни тебе, ни самому себе.

Кристина закрывает глаза на секунду, будто эти слова причиняют физическую боль, а когда открывает их снова, в них уже нет прежней надежды – только усталое, горькое принятие.

– Значит, вот и всё, – произносит она тихо.

– Значит, вот и всё, – соглашается Никита, и на удивление самому себе эти слова не разрывают его на части, а приносят что-то похожее на облегчение – горькое, но настоящее облегчение человека, наконец переставшего цепляться за то, что давно перестало быть живым.

– Я желаю тебе счастья, – говорит она, поднимаясь из-за стола, и в её голосе звучит неожиданная, почти взрослая теплота, которой не было ещё минуту назад. – Правда желаю. Ты заслуживаешь того, чтобы наконец перестать разрываться между чувством вины и чувством долга.

– И ты, – отвечает он искренне. – Ты заслуживаешь человека, который выберет тебя сразу, без раздумий и без чужих условий.

Она коротко, печально улыбается, кивает – и уходит, не оборачиваясь, так же естественно, как когда-то вошла в его жизнь.

Никита остаётся сидеть за столиком ещё некоторое время, глядя в опустевшую чашку кофе, чувствуя, как что-то большое и тяжёлое, что он таскал внутри себя, наконец отваливается, оставляя после себя не пустоту, а неожиданное, почти пугающее ощущение свободы.

Он достаёт телефон и пишет короткое сообщение Вере: «Ты где?» – без особого повода, просто потому что впервые за долгое время остро захотелось её увидеть прямо сейчас, немедленно, без отсрочек.

Она отвечает названием кафе. Никита улыбается своим мыслям и, не откладывая, едет туда.

Компания Веры встречает его тепло – Наташа и Катя, кажется, искренне рады, что он заехал сам, а не просто прислал такси. Он здоровается, целует Веру в щёку, как делал всегда, и в её взгляде на секунду мелькает удивление – будто она считывает какую-то перемену в нём, не находя ей объяснения. Он развозит всех по домам, слушая вполуха разговоры между подругами и Верой, ловя себя на лёгкости, которая ощущается почти непривычно после стольких месяцев тяжести.

Когда Катя выходит последней, оставляя их с Верой вдвоём в машине, повисает та особая, немного неловкая тишина, которая всегда наступает после долгого шумного вечера.

И тут телефон коротко вибрирует в кармане.

Никита узнаёт сигнал сразу – и на этот раз, впервые, эта короткая мелодия не отзывается привычной тяжестью внутри, только лёгким, почти сочувственным эхом того, что осталось позади.

«Спасибо, что был честен. Будь счастлив», – читает он позже, уже дома, запершись в ванной. Простые слова, без упрёка, без последней попытки удержать. Настоящее прощание, каким оно и должно было быть с самого начала.

Он находит её номер в списке контактов и удаляет его – просто, без драмы, одним коротким движением пальца.

Но сейчас, в машине, рядом с Верой, он даже не смотрит на экран – просто оставляет телефон в кармане, руки на руле, взгляд на дороге.

И тут её голос разрезает тишину – холодный, отчётливый, без единой дрожи:

– Тебе сообщение пришло. Может, стоит ответить – пока она не решила, что ты слишком долго занят.

Никита вздрагивает – эти слова застают его врасплох сильнее, чем сам сигнал. В её тоне ледяная, режущая точность человека, который давно перестал верить объяснениям.

– Вера...

– Я не спрашиваю, кто это, – обрывает она, глядя прямо перед собой. – Мне и не нужно спрашивать. Просто ответь на это сообщение.

Он молчит – потому что единственная правда, которую он мог бы сказать прямо сейчас («это прощание, а не начало»), прозвучала бы ещё одной попыткой выкрутиться, а он обещал себе больше никогда не врать – ни ей, ни себе. Не отвечает ни ей, ни на сообщение.

Оставшуюся часть дороги они едут в тишине – но это уже не та тишина, что могла бы стать началом чего-то нового. Острая, ощетинившаяся, с именем, которое, хоть и не прозвучало вслух, повисло между ними так явно, будто было выкрикнуто.

Его тиски. Глава 8

Деловой ужин с партнёрами из логистической компании тянется невыносимо долго – обсуждают контракты, сроки поставок, а Никита ловит себя на том, что уже третий раз за вечер теряет нить разговора, думая совсем о другом.

– Никита Аркадьевич, ваше мнение по срокам? – один из партнёров, седой мужчина в деловом костюме, вопросительно смотрит на него, ожидая ответа на вопрос, который Никита пропустил мимо ушей.

– Простите, повторите, пожалуйста, – говорит он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не растерянно.

– Я спрашивал, устроят ли вас новые условия поставки – на две недели раньше исходного графика?

– Да, конечно, – отвечает Никита, хотя не до конца уверен, что именно только что одобрил, и ловит на себе короткий, оценивающий взгляд одного из своих же сотрудников, сидящего чуть поодаль.

С той субботы в кафе на Тверской прошло несколько дней, и внутри до сих пор непривычно, почти пугающе легко – будто наконец сбросил вес, который таскал на себе так долго, что успел забыть, каково это – идти налегке.

Он думает о Вере. О том, как показать ей, что что-то меняется, – не словами, которые всё равно под запретом, а временем, поступками, той самой заботой, о которой говорила мать. Может быть, завтра предложить съездить куда-нибудь вдвоём. Может быть, просто быть рядом чаще, без напряжения, без прежней вины, отравляющей каждое совместное утро.

Домой он возвращается позже, чем рассчитывал, – и дом встречает его непривычной, слишком глубокой тишиной.

– Вера? – зовёт он, поднимаясь по лестнице, заглядывая в спальню, в мастерскую. Пусто.

Он звонит на её телефон – механический женский голос сообщает, что абонент недоступен. Звонит ещё раз, потом ещё, с растущим, необъяснимым беспокойством, которое не может унять никакими логическими доводами вроде «наверное, просто вышла проветриться» или «может, у Наташи задержалась».

Часы идут медленно, невыносимо медленно. Он звонит матери – та тоже не знает, где Вера, так как уехала в город по своим делам, но в её голосе появляется та же тревога, что и у него самого. Пишет Наташе – короткий, вежливый ответ: они не виделись сегодня.

К полуночи Никита уже не может усидеть на месте. Выходит во двор, меряет шагами пространство между домом и воротами, снова и снова набирая её номер, слушая одни и те же длинные, безответные гудки, а потом – автоответчик.

Где ты? Пожалуйста, где ты?

Он звонит в две ближайшие больницы – нелепо, зная заранее, что это, скорее всего, паранойя, но не в силах остановить себя, – дежурные врачи вежливо отвечают, что пациентки с таким именем не поступало. Он открывает карты на телефоне, бездумно всматриваясь в улицы города, будто способен разглядеть её оттуда одним усилием воли. На секунду всерьёз обдумывает сесть в машину и просто ехать наугад по местам, где она могла бы быть, – и только трезвый голос разума останавливает его: если она где-то появится, а его не будет дома, это будет только хуже.

Мысли скачут в худшую сторону – авария, ограбление, что угодно, – и он ненавидит себя за то, что не может унять эту накатывающую, иррациональную панику, хотя разумом понимает: скорее всего, у неё просто разрядился телефон.

Около часа ночи вдалеке на дороге показываются фары – такси, замедляющееся у ворот дома. Никита бросается туда быстрее, чем успевает подумать, сердце колотится где-то в горле.

Машина останавливается. Дверь открывается, и оттуда выходит Вера – на своих ногах, но что-то в её движениях слишком осторожное, слишком выверенное, будто она контролирует каждый шаг ценой огромного усилия.

Облегчение накрывает его на долю секунды – а сразу следом приходит злость, горячая, неконтролируемая, замешанная на многочасовом страхе, который не находил выхода.

– Где ты была?! – его голос срывается на крик, в котором пополам страх и ярость, хотя где-то на дне сознания уже понимает: это неправильные слова для этого момента, но остановиться уже не может. – Я обзвонил уже всех, кого мог! Почему ты не берёшь трубку?! С кем ты встречалась?! Посмотри на себя – во сколько ты вообще возвращаешься домой?!

Вера смотрит на него – и что-то в этом взгляде, сухом, вымотанном, лишённом даже раздражения, заставляет его на секунду замолчать.

– На каком основании ты допрашиваешь меня, Никита?

– На том основании, что ты моя жена! – вырывается у него, и он тут же слышит, как это звучит со стороны – властно, по-отцовски, ровно так, как он поклялся себе никогда не звучать.

Она смотрит на него ещё секунду – и то, что вырывается следом, не похоже на крик, скорее на ровную, ледяную констатацию, куда более разрушительную, чем любой скандал:

– Жена?.. Нет. Я никогда ею не была.

Слова падают в тишину двора тяжело, как камни, и Никита ещё не успевает найти, что на это ответить, – когда замечает, как лицо Веры вдруг теряет всякое выражение, а тело обмякает, будто выключили питание.

– Вера!

Он успевает поймать её за секунду до того, как она оседает на землю, – подхватывает под спину, под колени, чувствуя, как бешено колотится собственное сердце, как дрожат руки, не желающие слушаться.

– Вера! Вера, посмотри на меня! – голос срывается на что-то похожее на мольбу, но она не отвечает – веки опущены, дыхание ровное, но сознание явно куда-то ушло.

Он поднимает её на руки – легко, будто она ничего не весит, хотя сам едва держится на ногах от паники, – и бежит через двор, через дом, наверх, в спальню, укладывает на кровать, дрожащими пальцами набирает номер семейного врача.

– Пожалуйста, срочно, – говорит он в трубку, и голос предательски дрожит. – Моя жена потеряла сознание. Дыхание есть, пульс нормальный, но она не приходит в себя.

Врач приезжает минут через двадцать, которые Никита проводит на коленях у кровати, сжимая её руку, шепча её имя снова и снова, будто это может ускорить её возвращение. Когда она наконец приходит в себя – слабо, медленно моргая, не сразу понимая, где находится, – он чувствует, как из груди разом выходит весь воздух, который он, кажется, не выдыхал последние полчаса.

– Сколько она уже так – плохо спит, плохо ест? – спрашивает врач, измеряя давление, не поднимая глаз от прибора.

– Не знаю точно, – признаётся Никита, и это признание жжётся сильнее, чем следовало бы. – Несколько недель, наверное.

– Несколько недель, – повторяет врач без осуждения, просто констатируя факт, но Никите от этого не легче. – Организм не резиновый. Рано или поздно он выставляет счёт.

– Это серьёзно? – Никита старается, чтобы голос звучал ровно, и не уверен, что получается.

– Единичный эпизод – не о чем беспокоиться, если сделать выводы, – врач убирает тонометр в сумку. – Но если подобное продолжится, я бы рекомендовал полное обследование.

Врач осматривает её ещё какое-то время, задаёт ей вопросы про сон, про еду, про стресс – и Никита слушает ответы (точнее, их отсутствие – Вера отвечает односложно, неохотно) с нарастающим, тяжёлым чувством вины. Как же он не заметил? Столько дней рядом – и не заметил, что она почти не спит, почти не ест, что вся эта тяжесть между ними медленно убивает не только их брак, но и её саму, физически.

– Переутомление и обезвоживание, – заключает врач напоследок, собирая инструменты. – Ничего угрожающего жизни, но телу нужен полноценный отдых. Настоятельно рекомендую покой хотя бы несколько дней.

Когда врач уходит и Вера засыпает, Никита садится на край кровати, глядя на неё спящую, и впервые чётко формулирует для себя то, что давно нужно было признать: слова, которые он выкрикнул у ворот, требуя объяснений, будто имеет на это право, – это было ровно то, чего он боялся всю жизнь. Отцовская интонация, которая вылезла наружу в момент паники, замаскированной под заботу.

Я не имею права требовать от неё отчёта, – думает он, глядя на её бледное, измученное лицо. Особенно после того, что сам с ней сделал.

Он остаётся сидеть так ещё долго – часа два, может больше, – не решаясь ни лечь рядом, ни уйти в другую комнату, будто сам факт его присутствия здесь, безмолвного, ничего не требующего, может хоть немного искупить те слова у ворот. Один раз ему кажется, что её дыхание сбивается, и он замирает, готовый снова звонить врачу, – но это, видимо, просто сон, потому что через минуту дыхание снова выравнивается.

Он вспоминает – совсем не к месту – тот вечер в мастерской, когда застал её среди скомканных эскизов и не решился войти. Тогда он тоже сказал себе, что его присутствие только навредит. Может быть, дело было не в ней вовсе, а в его собственном страхе оказаться недостаточно нужным, недостаточно хорошим, чтобы помочь.

Под утро, когда за окном начинает сереть небо, он наконец позволяет себе задремать в кресле у кровати – не раздеваясь.

Утром его будит звонок с работы – срыв поставки, с которым разбираться необходимо лично, иначе встанет вся работа. Он смотрит на спящую Веру, разрываясь между чувством долга перед компанией и абсурдным, почти детским желанием остаться и просто сидеть рядом, пока она не проснётся сама.

Он берёт листок бумаги с прикроватного столика и застывает, не зная, с чего начать. Первый вариант – слишком сухой, похожий на отчёт о состоянии больного. Второй – слишком длинный, полный извинений, которые она вряд ли захочет читать спросонья. Он комкает оба черновика, прежде чем находит нужную интонацию – короткую, заботливую, без лишних слов о чувстве вины, которое всё равно не уместится ни в какую записку.

Он оставляет её на прикроватном столике, рядом со стаканом воды и таблеткой, которую выписал врач, – стараясь уместить в несколько строк то немногое, что может сейчас сделать: позаботиться, объяснить, что рядом есть кому помочь, и уехать туда, куда действительно должен, а не туда, куда хотелось бы сбежать от собственного стыда.

Его тиски. Глава 9

Несколько дней после той ночи у ворот проходят спокойнее, чем Никита смел надеяться. Не безоблачно – между ними по-прежнему держится настороженная, хрупкая дистанция, – но и без прежнего холода. Вера медленно восстанавливается, начинает снова спускаться к завтраку вовремя, хотя по-прежнему готовит только себе. Иногда Никита замечает, как она задерживается на кухне чуть дольше обычного, будто прислушиваясь к себе, – а один раз застаёт её среди дня спящей на диване в гостиной, свернувшейся клубком, укрытой пледом, который сама себе принесла. Он тогда не решается разбудить её даже для того, чтобы предложить более удобную кровать, – просто прикрывает штору поплотнее, чтобы не мешало солнце, и уходит на цыпочках.

Никита старается быть рядом без нажима – предлагает помощь по мелочам, не настаивает на разговорах, просто есть, присутствует, ждёт. Он записывается на что-то вроде внутреннего компромисса с самим собой: не давить, не требовать, не напоминать о случившемся ни словом, ни взглядом. Это даётся тяжелее, чем он ожидал, – привычка вмешиваться, решать за других, направлять ситуацию в нужное русло въелась в него глубже, чем хотелось бы признавать.

За завтраком, открыв телефон, он натыкается на сообщение от Самойловых.

– Самойловы пригласили нас с ночёвкой в их загородный дом, – говорит он, не поднимая глаз от экрана. – Отказаться нельзя – нужно ехать вдвоём, иначе будут лишние вопросы, а потом разговоры в офисе.

Он произносит это будничным тоном, но внутри – привычная тяжесть: снова притворяться, снова разыгрывать счастливую пару перед людьми, которые ничего не знают об их настоящей жизни. С тех пор как правда о браке рвётся наружу мелкими трещинами – то через случайно подслушанный разговор, то через собственную несдержанность у ворот, – эти публичные представления даются ему всё труднее. Раньше было легче, когда он ещё не начинал по-настоящему хотеть, чтобы всё это стало правдой.

Вера коротко кивает, соглашаясь без возражений. Ситуация действительно безвыходная – да и роль на людях они уже успели отработать до автоматизма.

Загородный дом Самойловых встречает их огнями и смехом ещё на подъезде – судя по количеству машин у ворот, соберётся вся привычная компания. Никита паркуется, помогает Вере выйти из машины – жест, который уже не требует притворства, просто хочется коснуться её руки лишний раз.

Вечер начинается легко: ужин, вино, разговоры о делах и отпусках. За столом Виктор Самойлов расспрашивает Никиту про новую линию поставок – тема, в которой Никита обычно чувствует себя уверенно, но сегодня отвечает чуть рассеянно, то и дело поглядывая на Веру, которая оживлённо болтает с женой Самойлова о чём-то, кажется, связанном с модой. Она смеётся – легко, не наигранно, – и это зрелище отвлекает его сильнее любого делового вопроса.

– Никита, ты меня вообще слушаешь? – Самойлов усмехается, толкая его локтем.

– Прости, задумался, – признаётся Никита, чувствуя себя пойманным.

– О жене задумался, я смотрю, – Самойлов бросает взгляд в сторону Веры и понимающе улыбается. – Хорошо, когда так.

Никита неопределённо кивает, не зная, что на это ответить, – потому что «хорошо, когда так» звучит слишком просто для того клубка чувств, который у него сейчас внутри: и правда хорошо, и одновременно страшно, и стыдно за то, сколько месяцев он этого не замечал.

Никита ловит себя на том, что действительно расслабляется впервые за долгое время – компания старых знакомых, ни к чему не обязывающая болтовня, отсутствие необходимости постоянно взвешивать каждое слово.

А потом кто-то предлагает старую игру – карточки с вопросами, и за каждый неверный ответ полагается поцелуй на глазах у всех, под общий смех и одобрительные возгласы подвыпившей компании.

Первые несколько вопросов Никита и Вера отвечают правильно – он действительно помнит все эти мелочи о ней: любимый цвет, город мечты, нелюбимое блюдо. Помнить о ней всё это оказывается неожиданно приятно, будто доказательство самому себе, что последние месяцы наблюдения не прошли даром.

Потом ему выпадает вопрос про её любимый десерт.

Никита прекрасно знает ответ – она обожает тирамису, называла это при нём десятки раз, – но что-то в нём, какая-то полуосознанная, не до конца признанная часть, вдруг подсказывает произнести вслух совершенно другое название.

– Чизкейк, – говорит он с абсолютно честным выражением лица.

Компания взрывается смехом, требуя расплаты по правилам игры. Никита наклоняется к Вере – коротко, будто мимоходом касается её губ, – и чувствует, как сердце начинает биться быстрее, чем следовало бы для формальности. Она отстраняется первой, тянется за бокалом, явно смущённая происходящим у всех на виду, – и Никита тем более не может признаться даже себе, что ответил неправильно совершенно намеренно.

Это просто игра, – убеждает он себя. Никто не пострадает от одного невинного поцелуя.

Следующая карточка достаётся Вере – про его любимый аромат духов, и она отвечает верно, без запинки, что почему-то трогает его сильнее, чем стоило бы: она тоже помнит о нём мелочи, тоже наблюдала внимательнее, чем показывала.

Потом снова его очередь – и снова тот же полуосознанный выбор. На этот раз вопрос про их первую встречу – Никита прекрасно помнит палату отца, соединённые поверх одеяла руки, – но называет вслух другую, неправильную дату, просто чтобы получить повод снова коснуться её губ.

На этот раз пауза перед поцелуем чуть дольше – он смотрит на неё, будто спрашивая молчаливого разрешения, и когда она не отворачивается, наклоняется медленнее, позволяя себе на секунду задержаться чуть дольше формальности. Поцелуй в этот раз получается глубже, настойчивее, и Никита с тревогой замечает, что уже не может списать это только на правила игры.

– А мне кажется, вы нарочно ошибаетесь – чтобы подольше друг друга не отпускать, – со смехом бросает Лилия Самойлова, оглядывая компанию. – Ребята, вам явно не хватает времени наедине – вам бы почаще уединяться!

Все, переглядываясь, улыбаются. Никита чувствует, как жар приливает к щекам – не от смущения перед шуткой, а от того, что Лилия, кажется, разглядела правду точнее, чем ему хотелось бы признавать даже перед самим собой. Он бросает быстрый взгляд на Веру – она тоже вынужденно улыбается, но не смотрит на него, и от этого его собственная вина ощущается ещё острее.

Она права, – думает он с внезапной, отрезвляющей ясностью. Я действительно ошибаюсь нарочно. Пользуюсь правилами игры, чтобы получить то, чего не имею права требовать напрямую.

Мысль эта должна была бы остановить его – но когда выпадает следующая его карточка, и снова с лёгкостью можно было бы ответить правильно, он снова позволяет себе солгать.

Комната взрывается смехом и криками «Целуйтесь!». Он притягивает её к себе – или, может быть, это она сама сокращает расстояние первой, он уже не уверен, кто из них сделал первый шаг, – и то, что должно было остаться формальностью, вдруг перестаёт быть игрой вовсе. Поцелуй затягивается – жадный, настоящий, – и Никита забывает, где находится, забывает про всю компанию вокруг, чувствуя только её губы, её дыхание, то, как она отвечает ему с той же силой, с какой он сам не может сдержаться.

Он наконец приходит в себя – комната уже пуста, гости разошлись, оставив только их двоих и то сильное, ещё не остывшее желание, повисшее между ними в тишине.

Что-то в лице Веры вдруг меняется – резко, будто на неё разом обрушилось что-то из прошлого. Она отстраняется, отталкивает его руки и уходит – быстро, не оборачиваясь – в комнату, которую им выделили на ночь.

Никита остаётся стоять один посреди опустевшей гостиной, чувствуя, как эйфория поцелуя схлопывается в тревожную неопределённость. Что он сделал не так? Или, наоборот, – он сделал то, что разбудило в ней что-то, к чему она ещё не готова вернуться?

Он идёт следом и входит без стука.

– Вера...

Она стоит у окна гостевой комнаты, плечи напряжены. Он делает шаг ближе, потом ещё – в глазах читается желание, которое он уже не пытается скрывать. Она делает шаг назад, но он, не отдавая себе отчёта в собственной настойчивости, берёт её за руку, пытается притянуть обратно.

– Вера... – шепчет он снова, наклоняясь, пытаясь поцеловать её в шею.

– Не надо, – обрывает она, отступая на шаг, и голос звучит так твёрдо, что он замирает на месте. – Если ты хочешь взять меня силой, то ты должен понимать, что я не получу от этого никакого удовольствия. Я не могу заниматься любовью с тем, кто любит другую.

Слова падают на него, как ледяная вода, – и Никита застывает, чувствуя, как земля буквально уходит из-под ног. Не от обиды – от узнавания. Он снова сделал то, чего поклялся себе не делать: перепутал собственное желание с её согласием, попытался взять то, что ему хотелось взять, не спросив, готова ли она это дать.

Внутри поднимается тошнотворная волна стыда.

Он молча разворачивается и выходит, тихо прикрыв за собой дверь, – и долго стоит в коридоре, прежде чем найти в себе силы спуститься вниз, в гостиную, где решает провести ночь.

Лёжа в темноте чужого дома, вслушиваясь в приглушённые звуки чужого веселья где-то в другом крыле, Никита впервые формулирует для себя всю глубину собственной проблемы – не только в этом конкретном вечере, а вообще, во всей его жизни. Он привык получать то, что хочет или надо, – компанию, положение, теперь вот жену, – не спрашивая, действительно ли это то, чего хотят другие. Отец никогда не спрашивал его согласия ни на что: ни когда решал, куда ему поступать, ни когда выбирал, с кем ему жениться. Может быть, поэтому Никита так и не научился спрашивать согласия у кого-то ещё, включая женщину, которую, кажется, всё же полюбил по-настоящему, а не только пытался завоевать любой ценой.

Он вспоминает расколотого короля на полке отцовского кабинета – как отец молча поставил фигуру обратно, трещиной к стене, чтобы не было видно изъяна. Может быть, вся его жизнь была устроена так же: спрятать трещину, сделать вид, что всё цело, лишь бы не признавать, что где-то внутри что-то безнадёжно испорчено. С Верой он попытался сделать то же самое – спрятать собственную ненасытную потребность в близости за правилами невинной игры, лишь бы не признавать вслух, чего на самом деле хочет и имеет ли право этого хотеть без её явного согласия.