Текст книги "Курляндский"

Автор книги: Светлана Курляндская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

МОСКВА – ХАРЬКОВ – МОСКВА – ПЕРМЬ – МОСКВА

Двое выпускников 1-го медицинского института с ребенком на руках без кола и двора. С новорожденной из роддома они приехали к тетушке Нины – Марии Ильиничне, по мужу Зенкевич. Мария Ильинична была вдовой, жила в двухкомнатной маленькой квартирке. Надо сказать, что это был примечательный дом в Грохольском переулке, построенный в начале XX века для семей рабочих-железнодорожников. Комнаты в этом доме имели форму вагонов – длинные, узкие, с выгнутыми потолками, как крыши у вагонов. Вообще-то квартир в доме было немного – по одной на каждом этаже, а в остальном в длинном коридоре гостиничного типа двери – друг против друга. Каждая длинная, похожая на вагон комната – для одной семьи. В конце коридора – общая кухня и общий туалет – на весь этаж.

Муж Марии Ильиничны умер в сорок два года. Он был машинистом. Водил и пропагандистский поезд Троцкого. После его кончины вдова осталась с четырьмя детьми. Правда, старшая дочь вышла замуж и жила отдельно, но старший сын с женой, дочь и младший сын жили в отчем доме. Вот в эту немаленькую семью студенты Нина и Веня Курляндские принесли новорожденную дочь. Для них гостеприимно положили на пол перину. Для новорожденной на два сдвинутых стула положили подушку – получилась импровизированная детская кроватка. Потом кто-то из домочадцев откуда-то принес большую вывеску, на которой было написано «Светлана», и прибил над стульями на стене.

Маленькую девочку Марья Ильинична привозила в Александровский сад, и Нина прибегала туда кормить дочь. Несмотря на то что медицинский институт и отделился от университета, часть корпусов и аудиторий, анатомичка оставались в старых стенах на Моховой. Александровский сад, как известно, находится напротив, через Манежную площадь, у стен Кремля. Так что бегать было недалеко.

Тогда же решалась их профессиональная судьба. В личных архивах В. Ю. Курляндского есть свидетельство от 16 марта 1940 года, в котором говорится, что В. Ю. Курляндский в 1932 году перевелся в 1-й Московский государственный медицинский институт, прослушал на лечебно-профилактическом факультете полный курс медицинских наук и окончил его в 1935 году, ему была присвоена квалификация врача с правом самостоятельной деятельности.

Заведующий стоматологической кафедрой хирургии челюстей и полости рта профессор И. Г. Лукомский дал замечательную характеристику студенту Курляндскому с рекомендацией оставить его для научной деятельности в институте, а выпускнице Нине Курляндской было предложено специализироваться на кафедре оториноларингологии.

Но жизнь решила иначе. В. Ю. Курляндский был мобилизован в органы НКВД и направлен военврачом в Харьков, где прослужил два года младшим врачом, получив звание военврача третьего ранга.

В Харькове семья жила на территории воинской части. Жена училась варить украинский борщ у соседки хохлушки-хохотушки. А отец семейства уже серьезно задумывался о научной работе, настолько серьезно, что однажды, углубившись в собственные мысли, во время прогулки потерял ребенка. Он вез дочку в высоких плетеных санках, гуляя с пей по парку, как вдруг обнаружил, что в санках никого нет. Он бросился обратно и нашел в сугробе мирно спящего укутанного ребенка. Оказалось, она вывалилась из санок на повороте.

Вениамин любил шутку. К новогодним праздникам в Харькове не удалось достать елку, и он притащил сосну. Когда Нина вернулась с работы, она застала такую картину: у сосны, украшенной по-новогоднему, стояли не шевелясь, подняв одну руку кверху, муж и дочь. У каждого к пальцу была привязана ниточка, которая другим концом цеплялась за ветку. Муж объяснил недоумевающей жене:

– Неужели не ясно: мы со Светланкой висим на елке!

Нина начала работать терапевтом на Харьковском тракторном заводе. Ребята-рабочие на медосмотре стеснялись юной врачихи, отказывались при ней раздеваться. Однако Нине не пришлось долго мучиться с этими сложностями. После того как главный инженер завода пару раз подвез ее на служебном автомобиле домой, Вениамин проявил себя истинным домостроевцем, заявив:

– Хватит работать, будешь воспитывать ребенка.

С тех пор Нина Федоровна никогда не работала и посвятила свою жизнь семье и мужу. Это была не простая жизнь. Счастье. Война. Неизвестность. Снова вместе на долгие сорок три года. И всю жизнь Нина Курляндская поддерживала мужа. Как он любил говорить, главное в жизни – прочный тыл. А это в его жизни значило: уют, тепло домашнего очага, где можно сбросить все тяготы проблем, можно расслабиться. Дом всегда был «открытым», полным друзей, коллег, учеников. И всем этим дирижировала жена, приветливая, всегда готовая накрыть стол, неважно для кого – для «высокого» гостя, друзей или аспиранта, у которого не получалась глава и который вот уже битый час ужинал, пил чай и ждал, когда Вениамин Юрьевич приедет с работы и поможет.

В семье бывали и ссоры. Но какие-то односторонние. Ссорилась, и довольно эмоционально, Нина Федоровна, высказывая недовольство чем-нибудь, а Вениамин Юрьевич отмалчивался. За всю совместную жизнь он не сказал ей ни одного грубого слова, и вообще не сделал ни одного замечания. Но не было случая, чтобы во время застолья он не сказал: «А теперь выпьем за мою Нину Федоровну!»

Военный врач В. Ю. Курляндский одновременно занимался стоматологией, устроившись работать сверхштатным ассистентом кафедры ортопедической стоматологии Харьковского стоматологического института, где в это время был деканом, а позднее проректором по учебной и научной работе известный ученый, профессор Е. М. Гофунг, автор 11 учебников, монографий и руководств.

На кафедре была благоприятная обстановка. Приняли В. Ю. Курляндского доброжелательно, создали все условия для научной работы, и он активно включился в нее. В 1936 году в журнале «Советская стоматология» появляется его статья «Функциональное крепление протеза», а в 1937 году в том же журнале – еще одна статья «Антропометрические данные и высота прикуса у человека с нормальным (ортогнатическим) прикусом». Судя по тематике этих статей, определялось направление, по которому шел в научном поиске молодой научный работник. Сдав кандидатские экзамены, Вениамин Юрьевич в 1937 году в Харьковском медицинском стоматологическом институте защитил кандидатскую диссертацию на тему: «К учению о съемных частичных протезах и их фиксации».

Наступил 1937 год. Оценивая ситуацию в стране, понимая роль НКВД в нагнетании обстановки, В. Ю. Курляндский, по личной просьбе, был демобилизован из войск НКВД. В сохранившемся «Послужном списке» записано: «Окончил 1-й Московский мед. институт в 1935 г. и завербован на службу в НКВД. За учебу в университете обязан прослужить в НКВД 5 лет с 1.7.1935 г… Прибыл в 164 полк ВО НКВД и зачислен в списки полка на должность мл. врача полка 25 августа 1935 г.» и ниже: «Уволен в запас… 25 февраля 1937 года».

Курляндский переехал с семьей в Москву и стал работать старшим научным сотрудником ГИСО и ассистентом кафедры ортопедической стоматологии МСИ.

Обстановка в стране все более осложнялась: доносы, аресты, расстрелы. Это время всеобщей подозрительности приводило и к казусам.

Однажды по каким-то своим профессиональным делам Б. Н. Бынин и В. Ю. Курляндский приехали в Рязань. Остановились у Татьяны Ильиничны Бабкиной, матери жены. Дом стоял на одной из окраинных улиц города – Цветном бульваре. Это была улица одноэтажных деревянных домов, окруженных садами и палисадниками. Жили в них семьи железнодорожников.

И вот два столичных щеголя в отглаженных костюмах, с галстуками под накрахмаленными воротничками и в фетровых шляпах, появились на Цветном бульваре. Деловые и энергичные, они то куда-то уходили, то возвращались. И явно находились в диссонансе с зеленой патриархальной улочкой и ее обитателями. Естественно, от дома к дому доносилось:

– У Татьяны Ильиничны поселились немецкие шпионы!

В дом, сильно напугав кошку Маргариту, которая сидела на перилах крыльца и собиралась позвонить в звонок (она это умела), чтобы ее пустили домой, вошли с твердыми намерениями особисты.

Предъявленные Быниным и Курляндским документы особистов удовлетворили, и ситуация разъяснилась.

Новоявленным москвичам – молодым супругам Вениамину и Нине – крупно повезло. В кооперативном доме на 2-й Извозной улице случайный знакомый, летчик, уезжая в длительную командировку, разрешил пожить в своей комнате. Через некоторое время он вернулся в Москву, но комнату им оставил. Оставил просто так. Понравились майору Мухину Н. Н. эти молодые неустроенные врачи. Сохранилась доверенность для предоставления в домоуправление, в которой Мухин писал: «…доверяю получить паевой взнос тов. Курляндскому, который я вносил по частям и в домоуправление». Видимо, дом сначала был кооперативным.

Квартира, в которой поселилась семья Курляндских, была коммунальная, еще в двух комнатах жили четыре семьи. Комната постепенно обзаводилась мебелью. Появился шифоньер, пианино, два книжных шкафа, письменный стол, туалетный столик с трельяжем, буфет, диван для взрослых и детская кроватка. Посередине, под желто-розовым абажуром, круглый обеденный стол. А в комнате было всего пятнадцать метров.

Во время войны посреди комнаты стояла железная печка с трубой в форточку. На ней готовили, ею обогревались: дом не отапливался.

Жизнь на 2-й Извозной была всегда интересной, наполненной. Здесь любили в мирное время на воскресные обеды собираться друзья. Иногда набивалось изрядное число сокурсников. А уж новый год, как правило, встречали у Курляндских, приезжали даже те, у кого были свои квартиры. Отодвигали стол, танцы, смех, в углу сверкает елка.

В 1939 году появляется возможность с практической стоматологии переключиться на научную и педагогическую. Молодого ученого приглашают на заведование кафедрой в Пермь, в стоматологический институт.

Приказом от 16 октября того же года по представлению) правления медицинскими учебными заведениями Наркомздрава СССР Всесоюзный комитет по делам высшей школы СНХ СССР решает «утвердить тов. Курляндского и должности и. о. заведующего кафедрой ортопедической гематологии Пермского стоматологического института».

Приказом от 20 октября 1939 года Всесоюзный комитет по делам высшей школы «подтверждает, что утверждение Вас и. о. заведующего кафедрой ортопедической стоматологии Пермского стоматологического института рассчитано на два года».

В. Ю. Курляндский уезжает в Пермь. Он с головой уходит в работу. Ему предстоит организовать новую кафедру: наладить учебный процесс, разработать учебно-методические материалы и лекционный курс, подготовить сотрудников. В. Ю. Курляндский продолжает научную работу и просит «Всесоюзный комитет по делам высшей школы при СНК СССР прикрепить его к профессору И. Г. Лукомскому в IММИ для работы над докторской диссертацией».

2 октября 1939 года Комитет по делам высшей школы обращается в Наркомат здравоохранения РСФСР с аналогичной просьбой. Просьба В. Ю. Курляндского была удовлетворена.

В Пермском стоматологическом институте В. Ю. Курляндский практически создает новую кафедру и клинику ортопедической стоматологии, внедряет в практику новые современные методы ортопедического лечения, за короткое время налаживает литейное производство из нержавеющей стали и изготовление зубных протезов новейшей модификации из золота, разрабатывает технологию изготовления протезов из пластмассы. 2 марта 1940 года Квалификационная комиссия Пермского стоматологического института постановила: «Ходатайствовать перед ВАК о присвоении звания доцента к. м. и. Курляндскому и допустить к исполнению заведования кафедрой ортопедической стоматологии».

Заведующему кафедрой тридцать один год. Он активно участвует в жизни института, выступает на научных конференциях с докладами, выезжает с бригадами врачей для оказания медицинской помощи шахтерам Урала, организует научный студенческий кружок. Он пользуется авторитетом у студентов, заражая их своей энергией, приобщает к науке. Его лекции отличаются высоким профессионализмом, глубиной и информативностью. 18 апреля 1941 года газета «Звезда» № 91 (г. Молотов, ранее Пермь) помещает статью о научной студенческой конференции, которая прошла в Молотовском медицинском институте, автор статьи отмечает, что «центральными были доклады научно-технических кружков при кафедрах терапевтической стоматологии (заведующий И. А. Мейсахович) и протезной стоматологии (заведующий В. Ю. Курляндский). Доклады студентов, подготовленные под руководством В. Ю. Курляндского, были посвящены применению пластмассы в зубопротезировании, разработке технологического процесса изготовления протезов из пластмассы и внедрению их в клинику стоматологического института при личном участии Курляндского».

В Перми Вениамин Юрьевич пишет статьи «Об основных установках в ортодонтии», «Дозирующий функциональный метод лечения сформировавшихся аномалий прикуса», в которых прослеживается основная направленность его исследований в этот период: изучение этиологического фактора и изыскание наилучших методов устранения аномалий зубо-челюстной системы для исключения рецидива. Он, молодой ученый, вступает в полемику с профессором А. Я. Катцем, указывая на механистичность его высказываний, отрицающих роль физиологического равновесия, а свои выводы подтверждает личными наблюдениями. Вениамин Юрьевич утверждает, «что форма и функции на основе физиологического равновесия есть единство процесса с известной подвижностью в ту или иную сторону».

В 1940 году В. Ю. Курляндский был утвержден в звании доцента.

Семья Вениамина Юрьевича все это время находилась в Москве. Он периодически ездил в Москву повидаться с женой и дочкой, а также для консультаций с научным руководителем по докторской диссертации. Заканчивался второй год его пребывания в Перми по приказу Наркомздрава РСФСР о двухлетнем назначении на должность заведующего кафедрой ортопедической стоматологии. Весной 1941 года Вениамин Юрьевич подает заявление об освобождении его от занимаемой должности. 7 мая 1941 года из Наркомата здравоохранения РСФСР и Управления высшими медицинскими учебными заведениями пришел ответ: «Управление Высшими медицинскими учебными заведениями Наркомата здравоохранения РСФСР считает возможным освободить Вас от работы в Молотовском медицинском институте в случае Вашего согласия занять кафедру ортопедической стоматологии Иркутского стоматологического института».

Это был май 1941 года, а через месяц началась война с 1 Германией.

Так закончился предвоенный период жизни и деятельности В. Ю. Курляндского. Это было десятилетие, определившее становление ученого, когда проявились главные черты его характера: настойчивость в достижении цели, трудолюбие, талант исследователя, раскрылись его организаторские способности, преданность избранному делу.

ВОЙНА

13 июня 1941 года было опубликовано знаменитое официальное заявление ТАСС, в котором опровергались «слухи о близости войны между СССР и Германией», а на рассвете 22 июня Германия вероломно вторглась на территорию Советского Союза. Началась Великая Отечественная война, унесшая 28 миллионов жизней.

В июне 1941 года Курляндского призывают в армию и назначают начальником ортопедического отделения челюстно-лицевого госпиталя.

Нина Федоровна с маленькой Светланой поехала к маме в Рязань.

Из письма жене в Рязань (осень 41 года). «Получил сегодня твое письмо и телеграмму. Вам периодически пишу. Я жив, здоров. Дома бываю очень редко. Пиши мне по адресу «Москва, п/о 153 ящик № 3571 военврачу Курляндскому»… Жизнь у нас мало спокойная. Спать давно отучился. 4 часа в сутки – это счастье. Чаще 3 часа. Или совсем нет…» Между строк читается: эшелоны с ранеными идут один за другим. Из воспоминаний дочери:

«Начало войны я помню очень хорошо, мама услышала по радио сообщение и зарыдала. Испуганная соседка бросилась к кухонному окну, срочно позвать внука, который гулял во дворе, чтобы уберечь его от ненастья. Соседку звали тетя Стиша. Она высунулась в кухонное окно, крикнула, и в этот момент у нее выпал и полетел вниз зубной протез. Шепелявя и жестикулируя, она пыталась с высоты четвертого этажа объяснить пятилетнему мальчику, что надо найти и принести протез. Потом каждый раз, когда она звала внука домой, он сначала усиленно искал бабушкин протез и только потом поднимался в квартиру. Так в жизни всегда: трагическое и смешное рядом.

Летом 1941 года папа отправил нас с мамой к бабушке в Рязань, чтобы подождать там, пока кончится война, и осенью вернуться домой в Москву.

Война не кончалась. Наступила осень. Выпал первый снег. Приехал незнакомый, в военной форме, папа, привез зимние вещи, не успел стать родным и быстро уехал обратно в Москву. Семьи железнодорожников (а по маминой линии все железнодорожники – и отец, и братья, и муж сестры) из Рязани стали эвакуировать в Среднюю Азию, в город Актюбинск. Нас с мамой взяли тоже. Ехали мы в теплушке, так назывались товарные вагоны, в которых перевозили людей. Наш вагон прицепили в конце поезда. За нами была только платформа с зенитной установкой, палаткой и двумя зенитчицами – охрана состава.

Внутри теплушка выглядела не так «шикарно» как на сцене театра «Современник» в пьесе «Вагон»: по одной стороне – спальные места, а в углу за ширмой отхожее место. В нашем вагоне по обе стороны были двухъярусные нары, в центре – круглая печурка с трубой в потолок, на которой готовили пищу, и – никакого ватерклозета. По нужде все выскакивали наружу, когда поезд останавливался. Поезд мог остановиться и стоять часами, а потом внезапно, так же как и остановился, без всякого предупреждения двинуться дальше. А кругом была степь и – ни кустика…

В вагоне люди спали на нарах не вдоль, а поперек, чтобы все уместились. У меня было замечательное место, на «втором этаже» у окна. Окошко было маленькое, но зато все видно. Видно, как проплывают пейзажи: степь, степь и опять степь. Потом появились белые конусообразные холмы. Снег? Нет. Соль. Когда мы спали, у окна лежала я, потом мама, мой двоюродный брат, мамина сестра, потом еще одна семья.

Нас выгрузили в Актюбинске. От нервного перенапряжения я заболела. Меня положили на вещи между желез подорожными путями. Станция была далеко. Слева от меня высились белоснежные горы соли, справа – эшелон с индагами[1]1
  Так в тексте, сверить не с чем. – Примечание оцифровщика.


[Закрыть]. (?) У меня была высокая температура. Хотелось пить. В полузабытьи вижу, как мама на каблучках с фарфоровой чашкой бежит к вагону. Солдаты – в открытом проеме товарного вагона. Мама что-то говорит им и спешит обратно с водой. Поезд трогается. Слышу ей вслед:

– Докторочек, поедем с нами. Мы – на фронт!

– Не могу, – кричит им мама, – у меня дочка больна.

Когда я поправилась и стала выходить за порог, меня поразило синее-синее, как на картинах Верещагина, небо и высокие сугробы, выше меня, и ослепительно сверкающие.

Внезапно приехал папа и увез нас в Свердловск. Теперь мы ехали в вагоне международного класса, сказочно красивом. Мы с папой гуляли по ковровой дорожке вдоль вагона, а в последнем купе кто-то тоненько кричал. Мне казалось, что в таком роскошном вагоне в своем купе едет бонна с маленьким мальчиком в матроске, он ее не слушается, и она его шлепает. Потом в коридоре кто-то взволнованно начал спрашивать: «Здесь нет врача? Нет врача?» Оказывать медицинскую помощь пошла мама. Скоро крик прекратился, и заплакал маленький ребенок. Поезд остановился на каком-то полустанке. В вагон вошли две укутанные яркорумяные женщины в ватниках и пуховых платках. Они вынесли на носилках бледную женщину с маленьким свертком, укрытых тоненьким байковым одеялом. Тогда мама сняла с женщин пуховые платки и укутана одним – ребенка, другим – женщину. И они скрылись в морозной тьме… Новый год мы встречали в Свердловске, в госпитале. В большом зале за столами сидели раненые в бинтах и пижамах, а на сцене дурачились клоуны. Нам подали невероятно вкусный суп из рыбных консервов, а потом в зал внесли многоярусный торт с розами из крема, он был как из сказки, но торт был только для раненых, наверное очень вкусный.

Папу я почти не видела, он все время был в госпитале. Вскоре госпиталь свернули, и в конце января 1942 года мы уже были в Москве.

Военная Москва запомнилась прежде всего огромными противотанковыми ежами, которые в несколько рядов перегораживали Можайское шоссе. Оставался между ними только узкий проход для военный машин, танков и солдатских колонн.

Большой театр весь в зеленых маскировочных пятнах. Вереницы девушек в ватниках и шапках-ушанках несут за веревки огромные воздушные колбасы тоже в маскировочных пятнах.

На рынке щупленькие старушки несмело соскабливают с прилавков замерзшие следы молока себе в жестяные кружечки под строгим взглядом редких молочниц с алюминиевым бидонами.

И еще. Воющий звук серены, и голос по радио: «Граждане, воздушная тревога!» Ночное черное небо, по которому мечутся, догоняют друг друга и перекрещиваются лучи прожекторов, высвечивая застывшие неподвижно воздушные пятна и серебристые преграды для вражеских самолетов, как звезды мерцают разноцветные вспышки трассирующих пуль…»

Один печальный эпизод времен войны.

После возвращения из эвакуации поселились в прежней комнате. Дом пострадал от упавшей неподалеку бомбы, не отапливался, электричества не было. Железная печурка в комнате и коптилка по вечерам – вот и весь комфорт. Курляндскому разрешили временно поселиться соседнем доме, который меньше пострадал от взрыва, что было очень важно в ту суровую зиму. Домоуправ повел их выбирать квартиру из брошенных эвакуированными жильцами. Когда открыли первую – тяжелый запах ударил в ноздри, и из квартиры, покачиваясь, на заплетающихся лапах, вышел тощий, как скелет, дог. Он вздохнул свежий воздух и упал замертво. Его – как Фирса в «Вишневом саду» Чехова – забыли в угаре срочного отъезда хозяева. Эта картина произвела очень сильное впечатление на Курляндского. Перед ним разверзлась бездна человеческого несчастья, горе людей, в отчаянье бросивших домашний очаг, все дорогое, чтобы уйти в никуда.

Курляндский сказал: «На чужом несчастье счастья не построишь!» И отказался смотреть другие квартиры.

Итак, война сломала все жизненные планы. Доцент Курляндский мобилизирован(?) в Красную Армию и становиться начальником отделения челюстно-лицевого госпиталя. Он кочует с госпиталем по стране, но уже в начале 1942 года госпиталь базируется в Москве.

Когда с фронта приходил эшелон с раненными, он сутками не выходил из операционной, если не считать перерывов, когда прооперированного раненного увозили, а следующего готовили у операции. Тогда он шел в соседнюю комнату, где стоял медицинский топчан, ложился и спал короткое время. Сотрудники поражались этой его способностью то ли концентрироваться на главном, то ли отключаться от второстепенного, его самообладанию. Во время бомбежки, а тогда немцы бомбили Москву каждую ночь – он мог оперировать под гром канонады, когда выключали свет – при освещении керосиновых ламп. Подняв воротник шинели, засунув руки в карманы, он, не прижимаясь к стенам, а прямо через площадь проходил от одного госпитального здания к другому, под грозным небом, расчерченным лучами прожекторов, расцвеченными трассирующими пулями. И никогда не спускался в бомбоубежище.

– Нина Федоровна, – говорила Татьяна Николаевна Соколова, верный ассистент Курляндского в госпитале, – ну хоть вы убедите его быть осторожным. А то бомбежка, все – в бомбоубежище, а он – как будто ничего не происходит. Спокоен, невозмутим, занимается своими делами.

Если в госпитале наступала передышка и можно было ночевать дома, военврач Курляндский, накинув шинель, садился за кухонный столик в коммунальной квартире, чтобы не будить жену и дочь (комната была одна и небольшая), и всю ночь работал над статьями, брошюрами, диссертацией. Электричества не было, писал он при коптилке. Дом не отапливался, грела только шинель. И когда под утро заканчивалась вторая коробка «Казбека», он гасил коптилку и ложился спать, чтобы через пару часов подняться и – в госпиталь.

Летом челюстно-лицевой эвакогоспиталь № 1362, где начальником был майор медицинской службы Б. Н. Эпштейн, разместился в здании детского туберкулезного санатория под Москвой, на «шестой версте». Так называлась и остановка электрички.

Госпиталь теперь был расположен в живописном Подмосковье. По аллеям гуляют раненные в серых фланелевых пижамах. Покой и тишина. Над цветочными клумбами, в центре сидят гипсовые пионеры с барабанными и горнами, вьются бабочки. Играют в свои детские игры дети сотрудников. Мирная картина. Если бы…

Люди в серых пижамах страшно обезображены. У кого нет половины лица, у кого отсутствует челюсть и подбородок, висит вывалившийся язык, и слюна капает в подвешенный на бинтах лоток. Кто-то идет с рукой прибинтованной к голове: это пересаживается лоскут кожи для пластической операции на лице, для восстановления носа, щек, губ, подбородка…

В самом начале войны военврач Курляндский получил повестку на фронт. Тогда начальник госпиталя стучался не в одни двери, доказывая, что без Курляндского, который может делать сложнейшие операции, госпиталь потеряет свое назначение.

Начальник отделения В. Ю. Курляндский как хирург работал по восстановлению изуродованных ранениями лиц. Он был счастлив и радовался вместе с молоденьким бойцом грузином, которому удалось сделать настоящий грузинский нос. Он очень боялся во время операции задеть лицевой нерв, чтобы лицо не перекосила гримаса, с которой уже ничего поделать было бы нельзя. Он следил за медсестрами, чтобы они не приносили в отделение зеркала.

Однажды все-таки зеркало попало в руки раненого. Случился тяжелый нервный срыв. Парень с ножом начал гоняться за другими больными и за медперсоналом. Сестры и санитарки забились по углам. Кто-то бросился за начальником отделения. Курляндский пришел спокойный, как всегда руки в карманах халата. Буян отдал ему нож. Инцидент был исчерпан.

С самого начала, приступив к работе в госпитале, Вениамин Юрьевич активно участвовал в самом формировании госпиталя и в частности своего отделения. Одновременно он занимался с персоналом: медицинскими сестрами, врачами, зубными техниками, готовил квалифицированных работников. Кроме хирургии, восстановления челюстей, лиц, пластических операций, с использованием методики пересаживания участков кожи с тела – на руку, с руки на лицо, и прочего, он не позволял себе расслабиться и как ученому. Он изучал, исследовал, искал и находил новые эффективные способы излечения раненых, проводил не только консультативную работу в самом госпитале, но и занятия со студентами ММИ, МСИ, с курсантами института усовершенствования врачей на базе челюстно-лицевого госпиталя. Несмотря на чрезмерную занятость, Курляндский писал статьи, брошюры и работал над докторской диссертацией. Одним из основных направлений в этот период у него было научное обоснование методов лечения огнестрельных ранений челюстно-лицевой области.

С именем Курляндского связано такое понятие в челюстно-лицевой хирургии, как функциональный метод лечения огнестрельных переломов челюстей, который способствовал значительному улучшению качества оказания медицинской помощи, скорейшему выздоровлению раненых и возвращению их в строй. Размах военных действий, количество применяемой военной техники и живой силы, длительность Второй мировой войны требовали изменения основных положений челюстно-лицевой травматологии.

Идея функционального лечения огнестрельных переломов челюстей, применение одночелюстного шинирования при таких ранениях была заложена еще в Первую мировую войну, но осуществление ее не было доведено до конца и было забыто. Покой при огнестрельных переломах челюстей в Первую мировую войну и в более поздний период достигался двухчелюстным шинированием, что создавало иммобилизацию как челюстных отломков, так и височно-нижнечелюстного сустава, что в конечном итоге приводило к контрактуре челюстей. Наблюдая таких раненых, В. Ю. Курляндский пришел к выводу, что при лечении огнестрельных переломов челюстей необходимо изменить комплекс хирургических и ортопедических вмешательств и дополнить его новыми элементами, необходимыми для эффективного лечения. Вот тогда-то и возникла необходимость разработки функционального лечения таких ранений.

14 мая 1942 года в Москве состоялся 1-й пленум Госпитального Совета при Главном Управлении эвакогоспиталей НКЭ СССР. Доцентом В. Ю. Курляндским были доложены разработанные им новые методы лечения челюстно-лицевых ранений: «Опыт применения жестких моно-челюстных шин» (конструкция В. Ю. Курляндского), «Жесткая (проволочная) иммобилизация отломков в челюсти на ортопедической шапочке», «Показания и сроки применения формирующих протезов». Приказом № 151 по эвакогоспиталю № 1362 от 14 мая 1942 года было предписано: «В 3-дневный срок оформить указанные работы для печати». В 1943 году Вениамин Юрьевич защищает докторскую диссертацию на тему: «Функциональный метод лечения переломов челюстей огнестрельного происхождения», оппонентами по диссертации выступили профессора И. М. Старобинский, А. И. Евдокимов, П. Г. Мелихов, которые высоко оценили работу.

В 1944 году вышла книга В. Ю. Курляндского «Функциональный метод лечения огнестрельных переломов челюстей», в которой, обобщив весь опыт лечения раненых в челюстно-лицевую область, ученый рекомендовал одно-челюстное шинирование, обеспечивающее, с одной стороны, иммобилизацию отломков, с другой – сохранение функций двигательного аппарата челюстей. По данным В. Ю. Курляндского, лечение огнестрельных переломов одночелюстным шинированием на нижней челюсти необходимо в 70 % случаев и в 100 % – на верхней челюсти, хотя он не исключал и двухчелюстного шинирования на первых этапах эвакуации раненых в тыл. В своей работе Вениамин Юрьевич предложил разработанную им классификацию переломов челюстей огнестрельного происхождения по топографическим признакам линии перелома, с учетом зубов, оставшихся на челюсти.

Он считал, что проблему правильного и рационального лечения челюстно-лицевых ранений нельзя считать разрешенной до конца, если не разъединить два патологических процесса, протекающих одновременно в поврежденной области – в твердых и мягких тканях, т. к. в основе лечения перелома челюсти лежит иммобилизация, а при повреждении мягких тканей – своевременная ранняя терапия движения. В. Ю. Курляндский впервые теоретически обосновал методику лечебной физкультуры, разработав комплекс упражнений, включающий упражнения общегигиенического характера, специальные упражнения для жевательной и мимической мускулатуры, а также упражнения с помощью специальных приборов (механотерапия).