Текст книги "Рыжая для палеонтолога (СИ)"
Автор книги: Светлана Синицына
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Рыжая для палеонтолога
Светлана Синицына
Глава 1. Приезд
Середина 90-х
Жаркое приморское солнце нещадно пекло непокрытую голову и порядком загорелую шею Евгения Лащенко, пока он стоял, облокотившись о пыльный бок баклажановых «Жигулей», и, приставив ладонь ко лбу козырьком, вглядывался вдаль.
Десять часов утра ― самый разгар раскопок, поэтому Женя каждые несколько минут вскидывал руку и с негодованием смотрел на часы, минутная стрелка которых неуклонно ползла по циферблату, а солнце ― по небу, прижигая и без того спаленную шею.
Меньше всего на свете Жене хотелось находиться сейчас здесь, на побережье, глотая пыль и обливаясь потом. Он мог сделать сотни полезных дел: вымести налетевший за ночь песок с костей степного слона, которые выступали из песчаного берега поймы небольшой полупересохшей реки, приготовить обед ― сегодня как раз должна была быть его очередь, сделать наброски новых находок ― больших светло-коричневых рёбер, которые, соединяясь с фигурными позвонками, уходили дальше в грунт.
Но вместо этого он торчал здесь, всматриваясь вдаль и ожидая, когда же сподобятся приехать нерадивые студенты, за полевую практику которых он был ответственен поневоле.
«И ладно бы ещё палеонтологи, ― мрачно подумал Женя, одёргивая воротник выцветшей рубашки с короткими рукавами. ― Но так где же их взять?»
Студентов-палеонтологов всегда было мало, поэтому Жене подсунули геологов. Он пока не знал, что они собой представляют, да и руководство обещало покладистых работящих ребят, но Женя уже успел заранее невзлюбить наверняка потрясающих по своей неорганизованности студентов. Группа из двадцати человек должна была приехать на раскопки на четыре недели, и Женя гадал, сколько он с ними выдержит.
Он не подписывался на работу со студентами и уже раз десять ругался по телефону с руководством по этому поводу, не стесняясь в выражениях. Но за помощь при проведении практики доплачивали, поэтому Женя скрепя сердце согласился потерпеть.
Больше, чем любых студентов, он ждал возвращения Сергея Сергеевича, который уезжал в город на несколько дней и должен был сопроводить практикантов до пункта назначения. А заодно привезти, точнее, попытаться привезти немного тушёнки: денег отчаянно не хватало, да и товара не было. Даже деревенский магазин, в котором, казалось, обычно продавалось всё на свете, последнее время всё больше разочаровывал Женю. Мрачно сглотнув вязкую слюну и вытерев выступивший на лбу пот, он подумал, что теперь ещё и студенты будут есть в три горла.
Почему бы руководству просто не оставить его в покое? За что ему спихнули студентов? Женя полагал, что за острый язык и то, что заводится он с пол-оборота. Что-то вроде воспитательного мероприятия. По постижению нирваны.
«Скорее, я с ума сойду», ― решил Женя, заранее приготовившись к худшему. И был прав: в этот момент на горизонте показался «ЛиАЗ», приближающийся в жарком мареве, окружавшем его вместе с тучей насекомых, которых, к счастью, вскоре сдуло налетевшим со стороны моря ветром.
Пыль, поднимаемая колёсами бело-синего автобуса, клубилась, образовывала небольшие бури, а серые и жёлтые песчинки неприятно щекотали нос. Женя поморщился и чихнул. Глаза слезились, а когда он наконец отряхнулся от песка и пыли, автобус уже стоял перед ним.
От нагретого металлического бока шёл нестерпимый жар, а в воздухе воняло жжёной резиной, бензином и ещё Бог весть чем. Женя недовольно поморщился: «ЛиАЗ» был отвратительным автобусом.
– Принимай студентов, ― произнёс, усмехаясь, Сергей Сергеевич, буквально выпорхнувший из салона: с его худосочностью это было несложно.
– Может, отвезёшь их обратно в город? ― с надеждой спросил Женя, поморщившись и приняв у товарища документы, которые тот привёз. Что он, Евгений Николаевич, отвечает за жизнь и здоровье двадцати трёх разгильдяев. ― Шикарные перспективы, конечно: оставаться с ними четыре недели.
– Всё обойдётся, не каркай, ― беспечно махнул рукой Сергей Сергеевич, пока водитель открывал багажник. ― Эй, забирайте вещи! ― крикнул он студентам, потянувшимся из автобуса.
Это была разношерстная и, по первому взгляду, совершенно неорганизованная толпа. Гомонившие кто во что горазд, то и дело разражаясь хохотом, они быстро вытащили вещи из багажника: в основном рюкзаки, спальники и палатки, но, к радости Жени, среди всего этого добра оказалось порядочное количество продуктов: университет всё же выделил студентам суточные на продовольствие.
«Если они будут есть лучше, чем мы, ― усмехнулся про себя Женя, ― то это не очень».
Когда студенты наконец закончили разгрузку, а водитель автобуса, ударив по рукам с Сергеем Сергеевичем и кивнув на прощание, уехал на своей вонючей адской машине, Женя, прочистив горло, обратился к подопечным:
– Дорогие практиканты… ― «Нет, слишком по-дружески». ― Не увидев в глазах студентов сосредоточенности и заинтересованности, Женя перешёл в наступление и гаркнул: ― Тишина! ― это возымело эффект, и Женя продолжил уже спокойнее: ― Меня зовут Евгений Николаевич Лащенко. Я являюсь начальником экспедиции палеонтологического института нашей всеми любимой Академии Наук. И по совместительству руководителем вашей выездной практики. Скажу сразу, хотя вы это и так знаете: живём в палатках, сырую воду из речки не пьём, копаем от зари до зари: слон лежит, полевой сезон идёт, а руководство ждать не будет. Поэтому я рассчитываю на ваше понимание и организованность. ― Женя сам не верил в то, что говорил, но надежда, как и всегда, умирала последней. ― А теперь скажите, кто у вас староста? ― он искренне надеялся, что практиканты об этом позаботились.
– Я! ― словно раскат грома прокатился по побережью, вырвавшись из толпы студентов. Жене даже показалось, что у него заложило уши. Этот возглас он ожидал бы услышать на плацу, но никак не здесь. Но пока он упорно не видел откликнувшегося.
В это же мгновение, растолкав высоченных однокурсников, вперёд шагнула староста и, оглядевшись, повторила:
– Я!
Глава 2. Староста
«Господи, что ты такое?» ― подумал Женя, глядя на стоявшее перед ним миниатюрное рыжеволосое создание, больше походившее на фарфоровую куклу, чем на человека. На куклу из японских мультиков. В закатанных по колено штанах от военной формы-афганки. Подобный громовой голос Женя ожидал услышать скорее от остальных рослых студентов, но никак не от этой девчонки, ростом едва-едва ему по плечо. Справившись с удивлением, он сказал вслух: ― Ты кто?
– Громова, ― эта фамилия ей очень подходила, ― Рита.
– Значит так, Маргарита. ― Женя смотрел на неё сверху вниз, невольно наклоняясь. ― В технике безопасности вы расписывались?
– Так точно, Евгений Николаевич, ― практически отрапортовала Громова. У неё были большие карие глаза. «Как в японских мультяшках», ― вновь мелькнула у Жени дурацкая мысль. ― Разрешите обратиться? ― она внимательно смотрела на него, как будто изучая, и Женя не мог понять, кривляется она или нет.
– Разрешаю, ― кивнул он. Ему вдруг вспомнилась служба в армии. Тогда всё было намного проще, чем сейчас.
– Мы привезли с собой запас продуктов. ― Когда Громова не орала в голос, слушать её было даже приятно. ― И я подумала, может быть, нам всем объединить нашу провизию? Так всем больше достанется.
– Хорошая идея, ― кивнул Женя, ругая себя, что не он это придумал. Проблески разума у студентов, конечно, радовали, но он всё равно искал подвох. ― Скажи своим, что на месте подпишете ещё один инструктаж. А сейчас грузите вещи в машину, ― он махнул рукой в сторону «Жигулей», ― только еду и палатки, остальное потащите на себе.
Она вернулась к своим однокурсникам, которые вскоре забили до отказа машину, нагрузив вещи даже на крышу. Глядя на то, как просело дно бедных «Жигулей», Женя страдальчески подумал, что до лагеря они, кажется, не доедут.
– Сергей Сергеевич, ― обратился он к товарищу, который безмятежно стоял и курил «Пётр I». ― Побудьте сопровождающим ещё немного: отведите студентов до палаточного городка. И проследите, чтобы они не потерялись по дороге, ― уже тише добавил Женя, но проходившая в этот момент рядом Громова его услышала. Он понял это по её взгляду: казалось, что Громову ужалили, так резко она повернулась к нему. В тёмных глазах промелькнуло недовольство.
«Смотри, сколько влезет, ― злорадно подумал Женя. ― Ничего всё равно не скажешь».
– Не стоит нас недооценивать, Евгений Николаевич, ― произнесла вдруг Громова, останавливаясь. Потёртая кожаная лямка сползла у неё с плеча, и вещмешок упал на пыльную гравийную дорогу.
– Поговори мне ещё! ― Женя во все глаза смотрел на наглую девчонку. В груди закипело. ― Иди, организовывай своих лучше.
– И пойду. ― Громова напоследок прожгла его взглядом и удалилась выстраивать студентов по скорости передвижения: быстрых впереди и парочку в конец в виде арьергарда, чтобы подгонять отстающих.
«Разумно», ― мелькнула мысль, но тут же пропала, испарившись в пламени праведного гнева. Женя чувствовал, что намучается ещё с практикантами.
В лагерь он приехал взмокший и недовольный: «Жигули» нагрелись от палящего солнца, в салоне была душегубка, а от вещей шло ещё больше жара. Вдобавок ко всему Женя успел заметить среди добра студентов две двадцатилитровые канистры спирта, что ему совсем не понравилось.
«Только бы Генриха удержать», ― подумал он, останавливаясь возле большой палатки, в тени которой пережидали знойный полдень двое из четырёх участников экспедиции.
Примерный семьянин дома и известный отчаянный пьяница в поле, интеллигентный и блондинистый аспирант Миша Генрих занимался камеральной работой: счищал с извлечённых из земли костей лишнюю породу. Страсть к спирту, впрочем, не мешала ему работать за двоих. Второй аспирант ― худощавый, вечно уставший и растрёпанный Дима Лазарев ― помешивал в котле над костром нехитрый обед: гречневую кашу с тушёнкой. Этот приехал на заработки, чтобы обеспечить жену и годовалую дочь.
– Тушёнку, гады, опять просроченную положили, ― раздражённо заметил Женя, вертя в руке выпавшую из студенческой коробки банку тушёнки. ― Как успехи?
– Всё больше убеждаюсь, что ты был прав, когда настоял в прошлом году, что копать надо именно здесь, ― ответил Генрих, откладывая кость и снимая с головы очки-бинокуляры. ― Как студенты?
– Отвратительно, ― поморщился Женя, зачерпывая ковшом прохладную воду из ведра и делая глоток. ― Они мне уже не нравятся.
– Да ладно тебе, ― усмехнулся Дима, отворачиваясь от котла и вытирая лицо рубашкой. ― Сдружитесь ещё. Станете товарищами.
– Тамбовский волк им товарищ! ― отрезал Женя. ― А вон, кстати, и они.
На дороге, ведущей к лагерю, показались практиканты во главе с Сергеем Сергеевичем, рядом с которым, как с неудовольствием отметил Женя, шла староста Громова. Потрёпанная кепка была заломлена на рыжий затылок, что придавало ей лихой и придурковатый вид.
– Громова! ― Женя махнул рукой, подзывая к себе девчонку. ― Значится так: расставляете палатки, организовываете быт, садитесь есть, а потом уже роспись в инструктаже. Поняла? ― Он строго посмотрел на неё. ― И без глупостей.
– Конечно, Евгений Николаевич, ― улыбнулась Громова. ― Как скажете.
– Я видел у вас спирт, ― произнёс Женя, подходя ближе. ― Не орите громко и убедитесь перед употреблением, что он не метиловый. «А хорошо бы». ― Он по опыту знал, что остановить пьянку не получится, поэтому лучше договориться на месте.
– Хорошо, ― кивнула Громова, и Женя уловил в её голосе что-то похожее на благодарность. ― Спасибо за заботу. ― Он ошибся ― это был сарказм.
– Я о себе забочусь, ― криво ухмыльнулся Женя и пошёл собираться на раскоп: солнце перевалило зенит и стало печь чуточку меньше.
Остаток дня он счищал вместе с Димой и Сергеем Сергеевичем породу, подготавливая для студентов поле деятельности. По словам товарища, своё дело они приблизительно знали и перепутать породу с костями не могли, но Женя всё равно сомневался. Здесь нужен был опыт, а детишки, кроме, разве что, Громовой и не менее шумного вихрастого Лёши Орлова, явно носа на природу не показывали. Первокурсники, что с них взять.
Вздыхая о загубленном полевом сезоне, Женя с коллегами вернулся в лагерь уже затемно: он был благодарен Генриху, вызвавшемуся помочь практикантам обжиться и тем самым немного отсрочивший вступление Жени в свои права руководителя.
Ещё на подходе к лагерю до него донеслись звуки пирушки: студенты отмечали прибытие. Кто-то рвал гитарные струны, причём рвал хорошо, как внезапно отметил Женя. И вдруг среди общего переплетения смеха и разговоров, зазвучала песня:
– Безобразная Эльза, королева флирта, ― которую пел удивительно чистый, несмотря на хмельные нотки, женский голос. ― C банкой чистого спирта я спешу к тебе.
Другие голоса, не менее пьяные, подхватили куплет, и среди нестройного хора Женя с ужасом и накатившей злостью различил голос Генриха. Проклятые практиканты сумели споить его в первый же вечер.
– Кажется, я знаю, кто завтра сдохнет, ― недовольно пробормотал Женя, оставляя инструменты в палатке и идя к себе. ― Слава Богу, будет хоть что-то приятное.
Глава 3. Костёр
Середина 90-х
Утром понурый Генрих жадно пил холодную воду.
– Алкоголик белобрысый, ― неодобрительно произнёс Женя, глядя на помятого товарища. ― Пить надо меньше.
– Но рыжая была так убедительна, ― виновато ответил Генрих, брызгая себе в лицо водой. ― Я же немного.
– Не виноватая я! ― воскликнула свежая и бодрая Громова. Вчерашняя пьянка не мешала ей поглощать пшённую кашу, которая сегодня оказалась на удивление неплоха. Женя не знал, кто из студентов готовил, но был благодарен. Чуть-чуть. ― Он сам пришёл!
– Замолчите оба, ― махнул рукой Женя. ― А ты, ― он ткнул в сторону Громовой пальцем, ― собирай остальных: после завтрака выдвигаемся на раскоп.
– Есть! ― Громова отсалютовала ложкой и, быстро доев кашу, обернулась к остальным: ― Товарищи, собираемся!
Раскоп встретил Женю тишиной прохладного утра. Солнце, пока ещё ласково-греющее, поднималось над горизонтом, озаряя выжженную светло-жёлто-зелёную степь длинными лучами. В низинах кое-где гнездился едва заметный туман, а полосы полиэтилена, которыми накрывали на ночь находки, отяжелели от влаги.
– Это ― кость, ― Женя указал на изгибающееся ребро слона. ― А это ― порода. ― По его мнению их никак нельзя было перепутать. ― Надеюсь, что вы это и так знали. Будут сомнения или вопросы – формулируете чётко и обращаетесь ко мне. Но для начала ответьте мне: кого, собственно, мы сейчас выкапываем?
– Степного мамонта, ― голос Громовой прорезал тишину раскопа.
– Латынь? ― Женя оценивающе посмотрел на Громову. Верить в мозги студентов не хотелось. Это попахивало надеждой.
– Мамутус трогонтери.
Женя кивнул в ответ и, раздав практикантам задания, уселся напротив окаменелых костей и полностью провалился в работу. Краем уха он слышал, как переговариваются студенты, и в который раз убедился, что Громовой на раскопках стало слишком много.
В лагере тоже стало невозможно от неё отделаться: то тут, то там слышался её громкий задорный голос.
– Почему бы нам не поставить петли на сусликов? ― поинтересовалась Громова, сидя на походном стуле и чистя картошку. ― Сэкономили бы тушёнку и поели бы нормального мяса.
– Я тебе поставлю, ― мрачно ответил Женя. Эта не в меру активная девчонка, напившаяся в первый же вечер до чёртиков и споившая державшегося до этого две недели Генриха, постепенно становилась для него проблемой, которую почему-то никто, кроме него, не хотел замечать. ― Не подрывай краснокнижную популяцию.
– Их же много, ― возразила Громова. ― И про занесение сусликов в Красную книгу я ничего не слышала.
– Ты сейчас сама окажешься в Красной книге, если не прекратишь паясничать! ― Женя почти вышел из себя. ― Или в Чёрной, ещё не решил.
– Как вселенец, заполонивший всё кругом? ― поинтересовалась Громова, отправляя очередную картофелину в алюминиевую миску с водой.
– По краю ходишь, ― предупредил Женя. ― Дай сюда тушёнку. Я открою.
– Давно уже, ― Громова передала ему три банки тушёнки.
– Сильно много кладёшь, ― поморщился Женя, открывая третью банку и со смесью жалости и боли глядя на куски жира, занимавшие большую часть жестяной тары. ― До конца сезона не хватит.
– Так деревня же под боком, ― невозмутимо ответила Громова, вываливая содержимое на зашипевшую и застрелявшую раскалённым маслом чугунную сковороду.
– Все мы миллионеры, ― меланхолично ответила Громова. ― А толку-то?
– Как от вас на раскопе, ― бросил Женя и с упоением отметил, как сошлись на переносице ровные рыжие брови девчонки, а её глаза засверкали праведным гневом: он попал в десятку. ― И Бога ради, выкинь эти вонючие жёлтые цветы! ― Он указал на букет полевых цветов, стоявших в пустой бутылке из-под пива и благоухавших на всю палатку-кухню. ― А то дышать уже нечем.
– Как будто у меня есть выбор, ― буркнула Громова, с сожалением вытаскивая цветы из импровизированной вазы и выбрасывая их в мусорное ведро. ― Других-то нет.
– Как я тебя понимаю. ― И Женя вышел из-под кухонного навеса.
Как он и предполагал, за прошедшую с момента приезда неделю студенты показали себя абсолютно бесталанными дармоедами, которые едва слышно стенали, жарясь под лучами беспощадного солнца. Работа у них не то чтобы спорилась, но продвигались раскопки явно быстрей, чем можно было рассчитывать. Впечатанные в породу кости слона уже оформлялись в более-менее полный скелет, и Женя был счастлив, когда из серо-жёлтого песка показался массивный череп с закрученными бивнями.
Собственно, это было единственное радостное событие, потому как к концу недели Женя практикантов просто возненавидел.
Впрочем, думал он, срезая глинистую породу с костного скопления, это было взаимно: студенты в долгу не остались и окрестили его Гамаюном ― несущей смерть птицей из славянской мифологии. Откуда они знали подобного персонажа, оставалось загадкой, но наглости им было не занимать.
Вот и сейчас со стороны раскопа, где в песчаных почвах скрывался ― Женя был в этом уверен ― полный скелет степного мамонта, доносились весёлые возгласы и смех. Взрывы безудержного хохота, которые то и дело разрывали спокойную тишину низины недалеко от моря, раздражали и отвлекали: у Жени с самого утра болела голова, а из-за очередной поломки насоса, качавшего воду из скважины в двух километрах от раскопа, ни он, ни студенты не мылись уже пятый день.
И сегодня он, не выдержав присутствия шумных недотёп, устроил себе выходной и сидел под натянутым тентом, то и дело прикладываясь к ковшу отвратительно тёплой воды. Ко всему прочему бензин для генератора был на исходе, и Лёша Орлов ― энтомолог по факту и призванию, вообще непонятно как затесавшийся к геологам, уже достал причитаниями о том, что на свет он насекомых не половит.
Со стороны раскопа вновь донёсся взрыв смеха, но в этот раз в общем хоре уверенно дирижировал высокий женский голос, который звенел, словно серебряные колокольчики. От звука этого голоса Женю невольно передёрнуло: его обладательница была для него словно кость в горле. Не в меру шумная, работящая, отчаянно пьющая Рита Громова всегда находила, что ответить на его претензии.
«Пусть поорут, ― решил Женя, устраиваясь поудобней на раскладном кресле. ― Ночью крепче спать будут».
Ещё никогда он так не ошибался.
Последняя масштабная пьянка состоялась у студентов в вечер приезда, за которую они потом получили выволочку: неделю без выходных. Завтра они должны были отдыхать и устроили весёлую пирушку. Видимо, на радостях, закончив, как они полагали, все дела на раскопе.
Слушая хмельной хохот и чувствуя, как закипает, Женя ворочался в спальном мешке. Отсветы костра бросали на стенки палатки причудливые тени, и порой ему казалось, что вокруг огня танцуют черти.
В сущности, так оно и было.
Женя почти задремал, как вдруг привычный гомон, ставший уже далёким, прорезали тихие звуки перебираемых струн гитары:
– В жилищных конторах лесной полумрак, ― тихий вкрадчивый голос поднял слова на пенный гребень волны мелодии. ― На крышах домов фонари с египетской тьмой…
Женя, затаив дыхание, лежал и слушал песню. Музыкальные трели срывались с гитарных струн, порождённые умелыми пальцами, а строчки стройными рядами отправлялись во тьму. На его памяти так не пел ещё никто. Завораживающе, тянуще, заглядывая, казалось, в самые глубины души. Женя даже перевернулся на спину, чтобы лучше слышать.
– Что, блядь?! ― подорванный внезапным осознанием происходящего, Женя резко сел. В только-только переставшей болеть голове вновь зазвучали барабаны. ― Не может быть!.. ― Он встал, сунул ноги в стоптанные шлёпанцы и вышел из палатки.
Костёр студенты развели в небольшой низине рядом с раскопом, а сами сидели по краям, насыпанными из перемешанной породы с песком. В центре, окружённая однокурсниками, сидела с гитарой в руках и «Примой» в зубах Рита Громова.
– Все уже здесь: Сирин, Алконост, Гамаюн, ― протяжно и негромко пела Громова. Её загорелое лицо, местами облезшее и покрытое веснушками, выглядело одухотворённо, как бывает только во хмелю. Карие глаза были прикрыты, и прямые густые ресницы бросали на пухлые девичьи щёки полукруги тени. ― Как мы условились, я буду ждать…*
– Гамаюн летит! ― вдруг прокричал заметивший Женю Орлов, делая попытки спрятать спирт в песок.
– Напрасное геройство, ― криво усмехнулся Женя и подошёл ближе, по-прежнему оставаясь на границе света и тени.
– Пусть летит! ― неловко взмахнув рукой, с досадой ответила Громова. ― Может, подобреет от пары стаканов чистого спирта.
– Кажется, птица Сирин сейчас получит по клюву, ― спокойно произнёс Женя, хотя внутри у него всё клокотало от едва сдерживаемой ярости. Девчонка явно нарывалась. Непонятно почему в голову пришла эта дурацкая ассоциация с птицей Сирин. ― И я не ты, Громова, чтобы успокаиваться от чистого спирта. ― Он шагнул к костру, оглядывая вмиг притихших студентов, среди которых лишь немногие рискнули что-то тихо заворчать.
– Я ― Маргарита, мне можно, ― голос Громовой даже не прыгал, хотя Женя не сомневался, что выпила она немало. «Наверняка завтра у девчонки будет болеть голова», ― злорадно подумал он. ― Евгений Николаевич, можно мы продолжим? Вы мне песню оборвали. ― Она улыбнулась обворожительной улыбкой, но Женя почти видел, как с её ровных белых клыков капает яд.
Громова доводила его до исступления одним своим присутствием и тоже терпеть его не могла. Искры хватило, и Женя вспыхнул:
– Заткнулись все и пошли спать! ― Женя опасался, что однажды Громова придушит его подушкой. Или он её. ― Завтра ещё работать и работать! Слон сам себя не выкопает. Вы только что просрали свой выходной! ― На выражения он никогда не скупился: студенты ― не люди. В них только следы человеческие. ― Марш по палаткам!
Понурив головы и бросая на него убийственные взгляды, студенты начали расходиться. Кто-то поумней, кажется, Орлов, затушил костёр, остальные же предпочли уползти во тьму, заботливо забрав с собой остатки пиршества. Когда Громова проходила мимо Жени, то хмуро посмотрела на него снизу вверх. В неверном свете потухающего костра она вдруг показалась ему Афродитой ― древнегреческой богиней любви и красоты, хотя больше в ней было от Сирин ― птицы, поющей о вечном блаженстве. И приносящей своим пением всяческие несчастья.
«Это сказки для дураков, ― мрачно подумал Женя, глядя вслед удаляющейся Громовой, которая совершенно бесцеремонно вихляла бёдрами и тащила по сухой земле гитару с красной лентой на грифе. ― Но поёт она действительно неплохо».
Словно почувствовав на себе его взгляд, Громова обернулась. Её большие карие глаза на мгновение отразили последние искорки пламени, а потом она отвернулась и скрылась за насыпью.
«Невыносимая девчонка, ― подумал Женя, залезая обратно в спальник и пытаясь уснуть в наступившей тишине. ― Когда-нибудь она точно получит».
