Текст книги "Кавказский гамбит"

Автор книги: Светлана Петрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

10

Наталья Петровна провела кошмарную ночь. Каждые полчаса она набирала 02, пока ее грубо не послали подальше и перестали снимать трубку. В пять утра раздался звонок из Хостинской больницы:

– Вы Шапошникова?

Она издала горлом булькающий звук.

– Не волнуйтесь, травма средней тяжести. Сломан нос и два ребра, наложены повязки. Можете приехать.

Жена пианиста почти бежала по дороге в Самшитовую рощу, где за пансионатом железнодорожников находилась районная больничка, сияющая свежим евроремонтом. Одной рукой женщина держалась за ноющее сердце, в другой болтался пакет с влажными бумажными салфетками, соками и минеральной водой «Новотерская» – именно ее предпочитал муж. Свежий обед и все другое, что окажется необходимым, она принесет днем.

В маленькой палате травматологического отделения вместо шести разместились девять коек, и, несмотря на открытую форточку и дверь, было нестерпимо душно, больные лежали откинув простыни и подставив сквозняку загипсованные части тела. Муж лежал в самой середине комнаты. Наталья Петровна с трудом к нему протиснулась, уселась на край кровати, подобрав повыше коленки, и зарыдала – лицо самого дорогого для нее человека, единственного и неповторимого, уже успело посинеть, под глазами – от щеки до щеки – бугрилась марлевая наклейка, на груди, пониже сосков – широкая давящая повязка.

– Володенька!.. Как ты себя чувствуешь?

Шапошников усмехнулся:

– Отлично. Даже лучше, чем до того. И давай без сырости. Ты же знаешь, что внешний вид, как и беглость пальцев, меня больше не волнует.

– Обход был? Что говорят врачи?

Он пожал плечами и невольно поморщился от боли.

– Что они могут говорить. Жить буду. К сожалению.

Наталья Петровна оставила знакомый рефрен без комментариев.

– Как это произошло? Ты – дрался?! О Боже! Я тебя не узнаю.

– Зато я узнал твою хваленую молодежь. Зину, кажется, серьезно покалечили.

– Лежи, лежи, не волнуйся, я все выясню. Говорят, там бритоголовые заправляли.

– Сомневаюсь в таком высоком уровне. Впрочем, я плохо вижу. Подонки – однозначно. И очень спокойные, как будто за ними сила. Но, возможно, им действительно все равно.

– И зачем только ты, в твоем возрасте, встрял в потасовку! Надеялся напугать или победить?

Шапошников побледнел, хотел ответить, но передумал. Наталья Петровна почувствовала, что сказала что-то не то, и принялась исправлять положение:

– Что тебе принести? Взять напрокат маленький телевизор? Вечером юмористический концерт. Или принесу свежие газеты и почитаю тебе? Сегодня прекрасный день, солнечный, как будто лето вернулось. Может, купить на рынке большой арбуз – для всей палаты? Да, вот твой мобильный. Я буду приходить два раза в день, но ты звони – вдруг что-то потребуется.

– Мне ничего не нужно.

– Так не бывает!

– С тобой спорить бесполезно. По крайней мере, это я за сорок лет усвоил.

Владимир Петрович замолчал, утомленно сомкнув потемневшие веки.

– Утром по маяку передали – в Дагестане опять теракт, погибли милиционеры и мирные жители. В Ираке как всегда кого-то взорвали. А в Москве дожди и холодина.

Шапошников открыл глаза и уставился в потолок. Лицо Натальи Петровны словно полиняло: понятно, какое слово его возбудило – Москва. Она подавила вздох:

– Кстати, какой будешь суп? Куриную лапшу или овощной? Может, уху из судака?

Он не повернул головы и ответил, по-прежнему глядя вверх:

– Все равно. И ты это прекрасно знаешь.

– Знаю. Но я же хочу как лучше для тебя!

– Тогда хотя бы замолчи.

Она замолчала. Потом сделала над собой усилие:

– Поинтересуйся, когда тебя можно забрать домой.

Наконец он посмотрел на жену:

– Домой? Мне надоело в этом паршивом городишке. Подай в газету объявление о продаже квартиры. Как только меня выпишут, мы уедем в Москву навсегда.

Наталья Петровна внезапно почувствовала, как ей неудержимо сводит челюсти. Она зевнула.

– Извини. Не спала всю ночь. А в Москву я не поеду.

В глазах Шапошникова мелькнул интерес:

– Как это? Я без тебя не могу.

– А я без тебя могу, – сказала Наталья Петровна и поймала себя на том, что не испытывает ни привычного опасения – не угодить мужу, ни жалости.

Взгляд пианиста опять застрял на потолке, словно искал там рекомендации для сложных случаев жизни. Наконец нашел.

– Тогда придется разводиться.

В душе Натальи Петровны что-то сдвинулось. Произнесла равнодушно, словно они обсуждали скучную тему:

– Разводись.

Она опять зевнула до хруста в челюстях и смущенно прикрыла рот пальцами. Все выглядело настолько непривычно, что Шапошникову захотелось пояснить:

– Не могу же я заниматься хозяйством. Мне необходимо найти новую жену.

– Ты имеешь в виду – домработницу? Желаю успеха. Но ее проще нанять, раз тебе больше не требуется женщина в постели.

Наталья Петровна заметила, как пальцы мужа судорожно сжались в кулак – о его старческой импотенции они никогда прежде не говорили, эта тема была табу по умолчанию. Наконец рука расслабилась и Шапошников сказал:

– Нанять домработницу – мне не по карману.

– Да. Таких дур, как я, больше нет.

– Ошибаешься. Дур во все времена хватало.

– Тогда учти, что половина хостинской квартиры – моя по закону.

– Можешь забрать ее целиком, а мне останется московская.

– Спасибо. Этот вариант подойдет. Ну, я, пожалуй, пойду.

Наталья Петровна боком пробралась между койками и, не оглядываясь, направилась к выходу.

Здание больницы окружали величественные кипарисы и остролистые дубы, откуда-то с высоты доносился голос одинокой цикады. Наталья Петровна расправила плечи, глубоко втянула носом воздух, настоянный на можжевельнике, и почувствовала удивительную легкость, которую по неопытности приняла за свободу.

В два часа она принесла мужу обед, в семь – ужин. Пока он лежал в больнице, жена старательно ухаживала за ним, а вскоре его выписали на амбулаторное долечивание, и Наталья Петровна создала все условия, чтобы этот процесс протекал как можно быстрее и без осложнений. Пианист принимал заботу о своем теле как должное и от комментариев воздерживался. Но мысли – не слова, их нельзя ни остановить, ни заставить делать реверансы.

Шапошников пришел к выводу, что напрасно женился вообще. Надо бы остаться холостяком. Теперь поздно сожалеть. Если бы она чувствовала иначе! Они всегда видели события в разных масштабах. Трагедию всей его жизни жена восприняла как болезнь и пыталась лечить пирогами. При этом он только сейчас понял, что любит ее, но не как в молодости, а глубже и болезненнее. Тата старательная, добрая, верная. Разве этого мало? Или оттого, что жизнь на исходе, любые поступки, которые вершатся для твоего блага, приобретают двойную цену? Во всяком случае, своей догадкой пианист был обескуражен. И как с этим новым знанием быть? Он впервые не находил ответа.

Наталья Петровна терзалась совсем другими проблемами. Она опять стала плохо спать, а когда принимала транквилизаторы, то во сне видела себя беременной. Ах, эта напрасная хрустальная мечта, зачем она является теперь, когда жизнь прошла, не состоявшись? Вчера принесла из больницы грязное белье мужа и, уловив знакомый старческий дух, расплакалась. Если бы у нее был сын, она нюхала бы его вещи, когда он уходил в школу, потом к девушке, женился и стал жить отдельно. Положила бы полотенце и наволочку с его подушки в целлофан, чтобы сохранить запах. Пусть бы сын потом умер, но сначала родился, тогда у нее был бы такой пакет. Когда совсем плохо – открываешь и нюхаешь. Сразу нахлынут воспоминания и одиночество отступит. Но пакета нет и нечем утешиться.  Отмщение. Как могут мешать дети, даже если ты посвятил себя музыке? Откуда этот мужской эгоизм, сродни идиотизму? Столько барахла останется, две квартиры, а в последний путь проводить, свечку поставить или слезу пустить – слезы тоже хочется – некому. Пока не поздно, надо имущество хоть соседям завещать – ненадежно в смысле душевной отдачи, но лучше, чем государству, уж оно-то точно не заплачет. И ничего из нас не вырастет. Ни былинки. Прах будет лежать в урне, пока урну не свезут на свалку. Захоронения без присмотра содержат недолго.  И аз воздам.

11

В Хосту Панюшкины прибыли к обеду. Вся улица с обеих сторон сбежалась смотреть на ярко-желтую «Судзуки», которую пригнал для Арчила из-за границы Васька. Сам он, похудевший, но довольный, стоял рядом, отгоняя не в меру любопытных. Двор опять заполнился его высоким дурацким смехом. Он поглаживал ладонью блестящие автомобильные бока, как в юности гладил женщин, и думал о Зине, которая в первую субботу месяца обычно дежурила. Сегодня, как назло, именно такой день. Значит, они встретятся только завтра.

Ох, уж это завтра! Оно не обязательно приходит, особенно, когда его сильно ждут. А сегодня поездку, которая удачно закончилась, хотя могла не закончиться вообще, требовалось обмыть – таков обычай. Тем более что машину Василий уже точно решил оставить себе, хотя для других это и являлось пока тайной – сначала с грузином надо разобраться.

Денег на водку Капа, разумеется, не дала.

– Еще чего! Сами обмоем. Ну, Генку пригласишь и Шапошникова, если придет. Я сейчас в магазин смотаюсь, быстренько «ножки Буша» с картошечкой зажарю, а ты – зови.

И ушла.

Васька взял стул, вытянул из-за шкафа похудевшую женину заначку и направился к месту сбора шахматистов – во дворе ближней к морю высотки. За густыми кустами сирени и орешника, под пальмой, был врыт в землю самодельный стол, узкий и длинный, с лавками в одну доску по бокам. Компания, уже оповещенная, томилась в ожидании.

Угощение не заставило себя ждать. Панюшкин явился с двумя большими магазинными пакетами, из которых торчали горлышки не одного пива – каждодневного и привычного угощения, но и водки, которую пивом только запивали. Закусывали сегодня по-царски – балыком и мясной нарезкой. Василий давно так не веселился. От души. Нет, это же надо – из такого дерьма выкрутиться и чтобы все удивительно хорошо совпало. Он чувствовал себя победителем. Гуляли шумно, произносили тосты за возвращение в родной поселок, за избавление от неожиданной напасти, за четыре быстрых колеса. Подтянулись и знакомые девки. Вася не считал, сколько раз давал деньги на новые бутылки. Их все подносили и подносили. Уже набрались прилично, когда кто-то заплетающимся языком произнес:

– Ты Васек – молоток. А у нас тут, пока тебя не было, такие события развернулись! Зинку убили. Пацаны под гашишным кайфом крушили ночью скамейки на набережной – она им замечание сделала. Отметелили палками и добили ногами. Третьего дня схоронили. Генерал твой заступиться пытался, так ему тоже бока намяли – в больнице лежит и уже дал объявление, что продает квартиру, не хочет тут больше жить. Жаль, серьезный шахматист. А еще Мокрухина дозналась, что москвичи собираются разводиться.

Сказанное выглядело странно и дошло до Панюшкина не сразу. Вначале он услышал уже знакомый тонко-стеклянный звон, словно разбилось что-то драгоценное. Знал же наверняка, что Зина – есть! И вдруг – ее нет… Его мечта взорвалась мгновенно и беззвучно, словно звезда в далекой галактике. Слов не было, возможно, он их просто не мог вспомнить. Сидел, уставившись в одну точку. Вокруг продолжали радостно шуметь.

– Ты чего прокис? – спросила знакомая деваха, протискиваясь к Ваське, и по привычке полезла рукой ему в штаны.

Тот поднял голову и с удивлением обнаружил, как неожиданно противны ему эти знакомые рожи, что сидят и жадно пьют на дармовщинку, как отвратительно несет потом и табачищем от женщины, а ведь он с нею спал, и не раз. И стол этот, им же сколоченный, противен, и слоновая пальма, под которой они сидели, тупая и равнодушная, с веером жестких пыльных листьев. Мир неожиданно потерял краски.

Случилось ужасное. Он трепетал, думая о близости с Зиной, но так ни разу ее не тронул, а сопливые уроды, которые еще жизни не видели и не успели понять красоты вокруг, – топтали Зину ногами. Ее убивали, а он не мог защитить. «О, Господи, ну и как мне с этим жить?» – мысленно возопил Василий, обращаясь не к Богу, а к огромному неубывающему отчаянию внутри, такому обжигающему, что мгновенно пересохли губы. Чувство вины за страшную смерть любимой женщины мешало дышать. Какой-то другой Васька, который был лучше и отказывался принимать жестокую действительность, изо всей силы колотил изнутри его в грудь.

Он резко встал и, шатаясь, пошел в глубь старого санаторного парка. Деревья тут росли большие, с роскошными кронами. Печальные кипарисы, туго укутавшись собственными ветвями, уходили в небо, горько пахли отцветающие олеандры. Такие давно знакомые и любимые цветы. Зачем они ему теперь? Для какой радости?

Панюшкин вытянул перед собой руки и, словно слепой или пьяный, обнял первый же ствол, оказавшийся на пути. То был огромный платан в несколько обхватов, возможно, он помнил слезы убыхов, гонимых со своей родины. Василий прислонился щекой к бархатной пятнистой коже дерева и тоже заплакал. Влагу с готовностью поглотила земля, которая есть начало и конец всех печалей.

Морщинистое лицо Василия болезненно исказилось. Мир, всегда представлявшийся ему благостным и гармоничным, стал безумен. Василий впервые почувствовал трагическую суть жизни, как не чувствовал ее даже после гибели сына, – она казалась нелепой случайностью. Теперь ему открылась истина, дойти до которой в другое время и своим умом он бы не сподобился. Пришло внутреннее, почти неосознанное понимание, что жизнь его обманула. Не так уж она хорошо устроена и дана не для одной только работы, не для счастья, которое редко и мимолетно, а для боли и страданий. Избежать их нельзя, как ни крутись. Раньше или позже, в том или ином виде, но они тебя настигнут. А он так искренне, так по-детски верил в ненадобность мук.

Он почувствовал мучительную тоску. Вместе с болью уходила жизнь. Василий крепче ухватился за ствол платана, как за последнюю земную опору, но и могучее дерево его не удержало. Он опустился на колени и затих.

Подвыпившая компания, как-то очень быстро сообразив, что собутыльник помер, прихватила со стола оставшиеся деньги и бросилась врассыпную. Никому не хотелось иметь дело с милицией: станут допрашивать, а что говорить? У каждого рыльце в пуху. Так и пролежал бедолага под деревом до утра без сознания, когда на него, теперь уже бездыханного, наткнулся охранник санатория «Волна». Документов при покойном не обнаружили и отвезли труп прямо в сочинский морг.

Через неделю Капитолину Панюшкину, которая подавала заявление об исчезновении супруга, пригласили опознать неизвестную личность, доставленную несколько дней назад из Хостинского района. И точно, в холодильнике ей показали Василия, умершего от инфаркта. Она узнала его не сразу – привыкла к глупой улыбочке, живости мимики и постоянным смешкам. Лицо усопшего выглядело значительным и серьезным, каким никогда не было при жизни. Значит, и правда – конец.

Капа взвыла, тем более что денег, пропавших из тайника, при покойном не нашли. Ну, Васька! Он и спер, больше некому. Все в мечтах летал, жил в свое удовольствие, не надрывался, а умер срамно – без причины, в одночасье, под кустом, словно бродяга! Она ничего не могла понять, но совсем сбилась с толку, когда ее позвали в нотариальную контору на оглашение завещания Зинаиды Сероповны Черемисиной-Писяк. Сначала даже идти не хотела, а потом подумала: да ладно, баба Зинка была не злая, состоятельная, может, что и обломится. Хотя с какой стати?

Из Краснодара прибыла троюродная – по отцу – племянница покойной. Дальновидная армянка поддерживала с одинокой теткой хорошие отношения, писала ей письма, спрашивала советов и поздравляла с праздниками. Такая близость позволяла ей считать себя бесспорной наследницей по завещанию. Из богатого имущества дальней родственницы она собиралась уступить Зининой матери, которая зажилась на белом свете, лишь обязательную долю. На племянницу с ненавистью смотрела соседка Ашхен Рубеновны Айдинян, лелеявшая надежду, что за многие годы усердного прислуживания больной старухе достойна хоть небольшого вознаграждения. Правда, Зина ее работу оплачивала, причем щедро, но участия за деньги не купишь, к тому же завещание – это святая и особая воля усопшей, которой могло прийти в голову что угодно.

Нотариус водрузил на нос очки, и каждый замер с мечтами о богатстве и трепетной надеждой в душе. Однако большинство присутствовавших испытало жестокое, а главное – неожиданное разочарование, если не шок. Все свое движимое и недвижимое имущество Зинаида оставила совершенно постороннему человеку – Василию Степановичу Панюшкину и его наследникам, в том числе по иронии судьбы и Владику, который хоть и не убивал секретаршу, но при сем акте присутствовал, о чем, к счастью, никто не знал.

Такому решению завещательницы поразились не только возможные претендентки, но и все жители поселка, потому что с бывшим милиционером секретаршу ничего не связывало, кроме соседства да давней обиды. Даже сплетен не было. Какой смысл отписывать ему добро? Тем более что Панюшкин намного старше – не могла же Зинка предвидеть свою скорую смерть? А тут и сам Васька неожиданно помер, значит, наследство переходило к Капитолине. Все перепуталось.

Вот жизнь! Сегодня одно, а завтра – все иначе, и никто не знает как.

Капа, с ее практической сообразительностью, смекнула, что дело нечисто и неугомонный муж свои похождения ловко скрывал. Она закусила губу и выставляться на позор не пожелала. Васька был настоящий мужик, хоть и похабник, а Зинка, конечно, сволочь, но барахла у нее навалом, одна жилплощадь по нынешним временам – целое состояние. Недавно был шикарный ремонт, окна пластиковые стоят, кондиционер, хрусталя не меньше, чем у Капы в собственном шкафу. Квартиру надо продать Наталье Петровне, которая на старости лет удумала с мужем развестись и насовсем остаться в Хосте. Почто ей одной трехкомнатная? Чудачка! И чего взбрыкнула? А облизывала муженька, словно мамка теленочка. Может, еще передумает. Но вот ключи от нее на зиму, как Зинка, Капа брать не станет. Васька – тот взял бы, а она – нет, ей своих забот хватает. Мокрухина, которая все замечает, уже спросила, почему, мол, к Шапошниковым совсем ходить перестала? «А зачем мне? – отрезала Капа. – Я теперь не беднее их». Кстати, квартиру армянки лучше не продавать, а сдавать, доход постоянный и солидный, хоть в Москву в купейном вагоне езжай. Капа никогда в столице не была, только мечтала. Это Васька, шелапут, везде ездил, словно у него шило в заднице, а ей времени и денег недоставало. Теперь всего хватит.

Вдова еще немного поприкидывала туда-сюда, как на деревянных счетах – косточка вправо, косточка влево, плюс, минус, – и простила обоих, и мужа, и Зинку. Капитолина Панюшкина теперь душевная, потому что богатая, внуки обеспечены и не надо больше корячиться на чужих людей. Если же доведется встретиться на том свете, она и Ваське, и его полюбовнице все, как есть, выскажет, а подвернется возможность – и накостыляет, несильно, для порядку, чтобы много о себе не воображали.

Она вернулась к прерванным делам, которых всегда было невпроворот, а со смертью мужа даже прибавилось. Надо наследство оформить, заказать ему и армянке по хорошему памятнику, да и себе местечко возле Василия подготовить: кто знает, найдется ли потом у родственников копейка для бесполезной старухи? Зинкину мать Мокрухина советует в Дом престарелых устроить на те крохи, что ей по завещанию причитаются. А совесть? Нет. Придется сиделку нанять и самой иногда заглядывать, как же иначе. Деловая была секретарша, а обмишурилась, не учла, что прежде матери на тот свет отправится, иначе бы завещание на Сероповну написала, это ясно. Васька тут сбоку припеку. Так что в первую очередь надо уважить Зинку и старуху, а потом свои задачки решать. Самая первая: дочка с мужем в Хосту переедут – давно мечтают, уже пенсионеры. Потом Владику, когда жениться надумает, – красивую свадьбу сыграть. У нее-то с Василием после загса на столе бутылка портвейна стояла да полбатона вареной колбасы, раздобытой по блату. А ведь хорошо праздновали, всем бараком! Смеялись и пели, пока не осипли, Васька, черт, целовался, как заполошный. Не жратвой, чем-то другим люди счастливы были. Но нынче так не принято, невесте подавай платье, как в модном журнале, и ресторан, а вместо подарков – деньги в конвертах. Ладно, сделаем. Внучки подрастут – им тоже хорошее приданое надо заготовить. Ну и все. Можно не вскакивать затемно, не бежать на работу, не сгибаться над грядками до огненных кругов перед глазами, не стирать в корыте простыни для постояльцев, а остаться одной в своей комнате и лежать, ни о чем не думая. Словом – отдыхать.

И Капа устремилась к своей, такой простой и естественной, но почему-то все время ускользающей мечте.