Текст книги "Кавказский гамбит"

Автор книги: Светлана Петрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Она жаловалась Капитолине:

– Я специально в московской квартире уюта не создаю, чтобы мужа туда не тянуло, а его тянет! Что он там потерял? В телефонную книжку смотреть страшно – одни прочерки. А он – в Москву, в Москву! Ну, прямо, как чеховские сестры. Господи, как я ненавижу этот грязный снег, скользкие тротуары, тяжелые шубы! Я тут ему разносолы готовлю, каждый день овощи с грядки и фрукты во всех видах, мороженое со свежими ягодами. Разве в Москве такое доступно? В центральных магазинах – цены заоблачные, а ближайший рынок – пять остановок на метро и еще на троллейбусе, а от него до подъезда – дальше, чем отсюда до моря. А он меня здесь с сентября грызет: поехали скорее, поехали домой. А тут что, не дом? Живет, как в санатории, где я одна и завхоз, и повар, и официантка, и прачка, и уборщица. Но летом без Хосты – я погибну!

На Капу перечень домашних забот не произвел впечатления. И чего благополучной москвичке не хватает? Как это – погибнет? Ну, не любит столицу, такая уж у нее фантазия. А самому-то в Хосте, ясно, что скучно – разве балабол Васька ему приятель? Капа покивала согласно – женщина женщину всегда поддержит, даже если не поймет.

Обнадеженная сочувствием, жена пианиста разоткровенничалась:

– Жизнь на юге всегда была моей хрустальной мечтой. Теперь молюсь Господу, чтобы здоровье Владимира Петровича позволяло каждую весну сюда возвращаться, а то ведь упрется – ему бы только повод!

– Разве вы верите в Бога? – с сомнением спросила жена Панюшкина, не видя у собеседницы крестика на шее. Сама Капа в церковь никогда не ходила из-за отсутствия времени и привычки.

Наталья Петровна подумала, что смысл вряд ли дойдет до необразованной женщины, но ответила с мягкой улыбкой:

Еще Шапошникова общалась в Хосте с Зиной Черемисиной, секретаршей директора пансионата – упрямого козла, считавшего себя вершителем судеб небольшой кучки подчиненных, которые полностью зависели от его прихотей. Зина, вдова, с характером, крепким от рождения и вдобавок закаленным в жизненных неурядицах, умела за себя постоять и еще извлечь из своей должности выгоду. В юности она училась в музыкальной школе и вынесла оттуда интерес к классическому искусству, поэтому высоким знакомством с москвичами гордилась. Она им пропуск на ведомственный пляж у прижимистого директора оформляла без проблем, а Шапошниковы у нее ключи от своей квартиры на зиму оставляли.

Женщин сближала любовь к морю. Душными июльскими вечерами они ходили на дикий пляж купаться. Без купальников.

Наталья Петровна медленно, с благоговением, погружалась в горько-соленую влагу. Море и небо сливались в единую, бездонную и бесконечную тьму. Когда вода доставала до подбородка, шептала тихо, чтобы не слышала Зина:

– Моречко, мое дивное, мое родное! Как я тебя люблю!

Потом поднималась на цыпочки и, наконец оттолкнувшись самыми кончиками пальцев, плыла в невесомости, почти не шевеля ногами и руками. Никакой границы между водой и телом! Она осознавала себя частью мирового океана, из которого вышли наши предки – это чувство было абсолютным.

Вдруг Зина сказала:

– Мы с первым мужем каждую ночь сюда бегали. Плыли по лунной дорожке голые, без костюмов. Ах, какое удовольствие! Вода во всякую щелочку проникает, а под ладонями взрываются серебряные пузырьки. Такая красота, что я плакала, а Черемисин брал меня прямо в море.

Некоторое время женщины плыли молча. Потом Наталья Петровна продекламировала нараспев:

 
Не потревожив темноты,
Взошла печальная звезда.
Тепло воды, озноб мечты…
Мы уплываем в никуда.
 

Внятное присутствие счастья сопровождало Наталью Петровну от моря до самого дома и даже до кровати.

Шапошникову эти поздние заплывы не нравились, и каждый раз он пытался отговорить женщин от идиотского мероприятия. Мало ли кто может встретиться двум дурам в темноте?

– Не переживай, – смеялась жена нежным грудным голосом. – Кому я нужна?

– Мне.

Случалось, не дождавшись возвращения ночной купальщицы, он засыпал, как всегда нахмурив во сне брови. Не зажигая света, она ложилась с краю, аккуратно, чтобы не потревожить мужа, и сразу переставала о нем думать, а снова и снова переживала волнующие ласки соленой воды, слабый аромат которой еще хранило ее тело. Постель становилась на редкость удобной, голова уютно тонула в мягкой подушке, и Наталья Петровна быстро засыпала, позабыв, как в Москве ее мучила бессонница.

Шапошников привык плавать в бассейнах и к морю относился без всякого пиетета, а нагромождение полуголых тел, изнывающих на солнце ради никому не нужного загара, вызывало раздражение. Он входил в воду с каменным лицом, спортивным кролем в темпе vivace за пять минут покрывал расстояние до буйка и обратно, а потом тоскливо дожидался под тентом, пока наплавается и наныряется жена. Случалось, терпение пианиста лопалось, и он уходил один. Будь пляж менее комфортабельным, Шапошников здесь вообще бы не появился. Заботливая Наталья Петровна перед отъездом из Москвы звонила Зине, чтобы напомнить о пропуске.

К себе в однокомнатную квартиру секретарша высоких гостей не приглашала, смущалась, но иногда по выходным появлялась сама с тарелкой плавающих в масле ленивых вареников, которые обожал пианист, или с рассыпчатой армянской гатой – кулинаркой она была отменной, но готовить для себя одной не утруждалась, чему Наталья Петровна втайне завидовала. Зина скромно садилась в кресло ближе к двери, подчеркивая, что не претендует на продолжительный визит, но если звали к столу – а звали обязательно, как обязательно предлагали спиртное, – не отказывалась и произносила в честь хозяина утомительно-длинные витиеватые восточные тосты. Выпить она любила и, стесняясь этой своей слабости, просила наливать ей «по полосочку», на которую указывала крашеным ноготком. Шапошников кивал согласно и наливал, как просили, но частил, шутливо приговаривая:

– Древние употребляли первую чашу для утоления жажды, вторую для радости, третью для сладострастия, а четвертую для безумия. Эта последняя, мне думается, самая заманчивая.

Под хозяйские побасенки Зина, не замечая, быстро выпивала пол-литра – норму, при которой еще крепко держалась на ногах, но уже не могла противиться желанию петь. Довольно приятным низким голосом она затягивала популярные советские песни – «По долинам и по взгорьям», «Вот кто-то с горочки спустился», «В далеком тумане растаял Рыбачий…» Последняя досталась ей от второго мужа, который служил срочную на Севере и гранитный полуостров Рыбачий видел воочию.

Шапошников сидел, прикрыв глаза, и со стороны казалось – внимательно слушает, на самом деле он пытался минимизировать дискомфорт от примитивных созвучий. В надежде прервать пение, предлагал соседке отметить прекрасный вокал, и она жеманно соглашалась на пару рюмок, после чего быстро ретировалась, так как знала, что сто граммов сверх нормы развязывали ей острый язык. Зина могла ввернуть крепкое словцо и часто поругивалась, но только при своих, а при посторонних держала марку воспитанной дамы. Тем более в доме Шапошниковых.

Визиты секретарши Владимир Петрович терпел по необходимости. Единственным посетителем, который доставлял ему неподдельное удовольствие, был Василий. И не только потому, что тот обожал шахматы. На подсознательном уровне, в соответствии с законом физики, пессимист Шапошников (величина отрицательная) испытывал потребность в оптимисте Панюшкине (величине положительной). Это притяжение словно облегчало пианисту бремя текущей в никуда жизни и сообщало временное равновесие.

Обычно вместо приветствия он встречал приятеля словами:

– Молодец, что зашел! А то у меня тоска – впору повеситься.

Василий молчал – тоска была ему неведома. Сегодня у пианиста мрачное лицо, а когда Панюшкин схватился было за фигуру, но передумал и быстро отдернул руку, хозяин почти грубо сказал:

– Ты в благородную игру – не в бирюльки играешь. Тут есть правила, одно из них: взявшись – ходи.

Василий в сомнении склонил голову к плечу.

– Опасаюсь.

– Жизнь вообще опасна и плохо кончается.

– Как-то у тебя все очень мрачно выходит, – заметил гость. – Жизнь отличная штука. У меня скоро такие сливы созреют – мечта!

– Ты такой же неисправимый мечтатель, как моя супруга, – сказал Шапошников.

– У тебя сегодня одна, завтра другая, послезавтра третья мечта, а должна быть единственная, главная, или, как говорит моя жена, хрустальная. Я вот до своей дотянул, но возомнил, думал, сижу на ней верхом и кнутом погоняю. А она хрупкая – возьми и рассыпься на мелкие осколочки. На том месте в душе осталась у меня дыра, ноет и дергает, как отрезанная конечность. Про фантомные боли слыхал?

– Откуда? – удивился Васька и произнес сочувственно: – Значит, у тебя теперь мечты нет…

– Есть. Умереть во сне.

Говоря о смерти так бестрепетно, Владимир Петрович нисколько не позировал. Ему искренне разонравилось жить, поскольку в настоящем времени он не видел себя. Да, сидит тут, на диване, играет в шахматы, но на самом деле никакого места в пространстве не занимает, ибо место его пустое, никчемное. Сначала страсть к музыке отняла у него мир, теперь мир отнял у него музыку. Он лишился единственного, что было ему по-настоящему дорого. Но если нет привязанностей, то нет и боязни потерь. Отсутствие страха перед смертью изменило все. Любовь, сострадание, даже честолюбие были забыты, добро и зло оставляли Шапошникова одинаково безучастным, он не испытывал ни радости, ни гнева, разве только временное раздражение. Равнодушие – не внешнее, но внутреннее – сделалось убежищем, где можно переждать остаток отпущенного Творцом времени.

Между тем Панюшкин к слову «смерть» испытывал отвращение. Да, действительно, все вокруг умирают, никто не остается жить навсегда. Но, во-первых, это не значит, что умрет он, Василий Панюшкин, может, именно его смерть обойдет стороной, кто знает? Во-вторых, когда это еще будет, если уж и, правда, будет. Зачем думать о смерти, пока живешь? Поменьше надо болтать, надо жить и радоваться. И что у соседа за страсть такая? Намедни, когда они сидели за доской, телевизор, как обычно, был включен и что-то себе бубнил, но, когда заиграл симфонический оркестр, Владимир Петрович вскочил и быстро выключил звук.

– Ты что? – изумился Василий. – Хорошая же музыка!

– Хорошая музыка вредна, как и хорошие книги. От них хочется удавиться, – непонятно сказал Шапошников.

Васька даже крякнул, но уточнять не стал – давно убедился, что слова только затемняют смысл. Однако почувствовал жалость к бывшей столичной знаменитости и решил сказать приятное:

– А Капа считает тебя мудрецом!

Шапошников ухмыльнулся:

– В мудрости нет ничего хорошего. Вот если бы я был молод, знание и опыт не позволили бы мне совершать ошибок. А теперь мудрость лишь отравляет мне существование.

– И чем тебе плохо жить? – не сдавался Васька. – Сам себе хозяин, жена никогда не ругается.

Пианист, недолго поразмышляв, пошел ферзем и поднял глаза.

– Весь вопрос в том, друг мой Горацио, чего ты хочешь от жизни. Вот известный актер чудом пришел в себя после тяжелейшей автокатастрофы и теперь утверждает, что наконец-то научился ценить каждую минуту. Врет: его минуты больше ничего не стоят. Просто у него появилась цель – научиться заново ходить, держать ложку. А цель – это и есть главный стержень. Когда цели нет, жизнь похожа на недосоленный суп, проще говоря – на помои. Забавно звучит, да? – жизнь, которая в принципе не имеет смысла, должна иметь цель.

– Как это не имеет смысла? – удивился Панюшкин.

– А он просто не нужен. Он выше нашего разумения.

Василий озадаченно замолчал и решил повернуть разговор в нормальное русло.

– У тебя в Москве машина есть?

Шапошников третьим ходом двинул слона на b5, намереваясь разыграть многовариантную испанскую партию. Он любил комбинационную игру, которой Васька не владел и единственно рассчитывал поймать сильного соперника на случайной ошибке. При этом обладал такой цепкостью, что самый малый просчет оказывался роковым. К тому же Панюшкин мог незаметно передвинуть, а то и вовсе смахнуть с доски фигуру противника. Пианист знал эту безобидную, какую-то детскую жуликоватость партнера, так что следить приходилось в оба. Поэтому и ответил не сразу:

– Раньше была белая «Волга» последней модели. Продал вместе с дачей. Вообще я сторонюсь техники. Один философ сказал, что прогресс – это цунами и надо уметь от него защищаться. Предпочитаю передвигаться пешком.

Василий сопротивлялся натиску белых долго, но безуспешно. Нервно покряхтывая, он шевелил пальцами то над одной, то над другой фигурой, не решаясь сделать ход. Даже, как бы случайно, подвинул крайнюю пешку, но Шапошников, ни говоря ни слова, вернул ее на место. Он скучал – позиция имела только одно решение, но противник упорно не хотел этого видеть, в конце концов выбрал наихудший вариант – пожертвовал слона – и через несколько минут получил мат. Владимир Петрович весело объявил:

– Ты, Вася, хоть и хитрован, а дурак.

Тот хихикнул, и было неясно – обиделся или нет. Наверное, обиделся, но виду не показал – вроде шутка. Шапошников – человек особый, таких в здешних местах нет. И в шахматы никто лучше не играет, и без стопки с закуской от него не уйдешь, и подарки любит дарить. О политике или о жизни говорить с ним интересно. А что дураком обзывает, так, может, у них в Москве между собой так принято, вон и жену не раз при гостях ругал.

Между тем Наталья Петровна принесла из холодильника графинчик с водкой, в которой плавала веточка сельдерея с белым корешком, малюсенькие пупырчатые огурчики собственного засола и закрученные бутонами ломтики розового лосося. («Между прочим на рынке – кило по четыреста рэ, – подумал гость и ему стало особенно приятно, хотя давно знал, что москвичи не жмоты. – У Капы красной рыбки не допросишься, говорит – и вобла стала дорогая».) Игроки выпили по паре рюмок, закусили и начали новую партию. Панюшкин опять вернулся к разговору о машинах – предложение грузина не выходило у него из головы.

– Авто – это красиво. И скорость.

– «Мне некуда больше спешить»… – пропел пианист натуральным густым баритоном.

– Женщинам нравится.

– «Мне некого больше любить»… – продолжил Владимир Петрович.

– Ну, это ты загнул, – ухмыльнулся Василий. – А Наталья Петровна?

Жена Шапошникова казалась ему королевой, прекрасной и недоступной, а то, что была хорошей хозяйкой, королевского достоинства не умаляло. Вася поискал нужные слова, которые могли хотя бы примерно отразить его чувства, но не нашел и пошевелил пальцами вокруг своей головы, безжалостно остриженной твердой рукой Капы:

– Прическа. Одета модно и ногти накрашены на ногах. Перпендикулярно!

Василий испытывал слабость к заковыристым словечкам. В плотницкой работе он говорил просто: «угол в 90 градусов», но никаких эмоций эти слова не выражали. Перпендикулярно – иное дело!

Пианист его восторга не разделил. Приложил палец к губам, скосил глаза в сторону кухни, откуда доносился стук тарелок, и сказал доверительно, вполголоса:

– Я столько лет вижу ее перед собой, что глаз скользит, не задерживаясь. Словно она стол или стул. И никакой, понимаешь, тайны: в жару ходит по квартире обнаженной. Это даже молодой непростительно, а когда тело сомнительной свежести… Мужчина хочет раздеть женщину сам, это возбуждает.

Шапошников умолчал, что с некоторых пор его не оживила бы даже Мэрилин Монро. Но ведь дело не в нем, а в принципе.

Капу голой Василий не представлял, что сути не меняло: старая жена действительно давно была наподобие мебели, можно и не заметить, если бы она постоянно не ругалась то с матерью, то с соседями и его не пилила по каждому маломальскому поводу. Эти соображения вызвали к жизни иной образ, и Панюшкин спросил:

– А Зина тебе нравится?

– Приятная дама, – осторожно сказал Шапошников, продвигая коня в гущу чужих фигур. – А что?

Василий глупо хихикнул:

– Может, я влюбился.

Пианист внимательно глядел на доску и, обдумывая очередную комбинацию, машинально повторял:

– Влюбился… влюбился…

Наконец сделал ход и воскликнул:

– Так это же прекрасно, если сохранились желания!

– Прекрасно-то – оно прекрасно, а Зинка хоть и своя, – сказал Панюшкин, стараясь отвлечь Владимира Петровича от хода ферзем, что грозило провалом партии, – одевается дорого и духами за версту несет. С приятельницами в праздники по кафешкам таскается, водку пьет. Она смолоду без тормозов была. Одно слово – шалава.

– Что-то я тебя, Вася, не пойму. Или ты чего не понимаешь. Она человек одинокий. Куда же ей без подруг? Ведь не с мужиками по ресторанам ходит. А одеваться хорошо ей по работе положено. Почему шалава? Не вижу логики.

– А логика такая – я мужик простой, грубый, а она – интеллигенция.

Владимир Петрович шагнул черным ферзем в глубь поля противника.

– Брось! Современная интеллигенция опростилась до пивного ларька. А все бабы – от королевы до кухарки – ждут от нас одного и того же, и чем ты крепче, тем они мягче. У женщин психология подчинения, им нужен покровитель.

Победив в трех партиях подряд, Шапошников спохватился и в четвертой подставился – а то можно партнера потерять. Васька почувствовал, что ему сделано послабление, но задвинул догадку подальше. От открывшихся вариантов разбежались глаза. Он схватился за офицера, потом за пешку, но куда ходить, еще не придумал и решил пока спросить:

– А Капа?

– Что Капа? Семья – клетка общественного организма, сранжированного по определенным параметрам, чтобы противостоять хаосу.

Из непонятной тирады Ваське особенно понравилось слово «параметр», смысл которого был темен абсолютно, а потому оно звучало даже лучше, чем привычные прибаутки.

– Опять думаешь целый час, – на этот раз мирно упрекнул Шапошников и добавил: – Капа жена, ей знать не положено.

Взбодрившийся Панюшкин быстро взял незащищенную фигуру и объявил шах. Владимир Петрович согласился на ничью и протянул руку для торжественного пожатия.

Васька счастливо засмеялся:

– Симметрично! Ну, еще одну, контровую, и все! А?

Ему страшно хотелось выиграть, однако глядеть на доску молча он не умел, да и когда поговорить с умным человеком? Среди его приятелей с Шапошниковым никто сравняться не мог.

– Бог есть? – спросил Василий, выдвигая пешку на боевую позицию.

Пианист глянул с любопытством – что это вдруг Панюшкина стали интересовать основополагающие вопросы бытия. Однако ответил:

– Хотелось бы сказать «да», но боюсь слукавить. Шах. Тебе-то зачем?

– Да жена вчера выволочку устроила – хватил с друзьями лишку. И не собирался, а не устоял. Вот ты и объясни: если нас создал Бог по своему образу и подобию, почему же меня так тянет выпить?

Шапошников продолжил просчитывать ходы вперед, потом сделал короткую рокировку и наконец сказал:

– Это ерунда по сравнению с тем, что Он забыл нам сообщить, зачем вообще все это затеял. Господня развлекуха.

Накрывавшая на стол Наталья Петровна не выдержала:

– Не богохульствуй! Это плохо кончится.

– Когда-нибудь все кончится. Скорей бы уж.

Супруга пианиста горестно вздохнула и со значением посмотрела на гостя. Тот намек понял по-своему и засобирался восвояси – все равно последняя партия проиграна.

– Оставайтесь с нами ужинать, – сказала хозяйка. – Уже семь часов.

– Как! – ахнул Василий, только сейчас сообразив, что прозевал автобус с Капой. – Ну, мне и влетит!

Он рванулся к двери и стремглав побежал домой.

Капа, грязная и потная, сгорбившись сидела на кухне, даже не сняв рабочего платья. Мешки с капустой валялись тут же. Панюшкин понял, что врать не имеет смысла. Нюх у жены, как у спаниеля, сразу учует спиртное. Да и не умел Васька врать, а сочинить с ходу какую-нибудь небылицу было для него задачей непосильной.

Он покаянно произнес:

– Прости. Забыл.

Эти слова казалось завели в обессилевшей Капе какой-то внутренний мотор. Она вскочила и стала бешено колотить мужа в грудь, по голове, рыдая и захлебываясь словами. Потом заставила его присесть, взвалила на него торбы с капустой, всунула в руки сумки и с криком начала кругами гонять по квартире. Чувство вины, унижение, жалость к жене – все перемешалось в Васькиной душе, выдавив скупые слезы, увидев которые Капа не смягчилась, а, напротив, разъярилась еще больше.

– Вот, вот, черт узкоглазый! Тяжело? Не жмурься! Не жмурься, тебе говорю! Открой свои бесстыжие зенки! Глянь на меня – мне-то каково таскать? Я одна деньги зарабатываю, а ты – пустышка!

Именно в этот момент Василий твердо решил, что заговорит с Зиной.

4

Родители Серопа Айдиняна счастливо избежали турецкой резни в 1915 году и переселились на русский Кавказ. Армяне получили землю и начали выращивать виноград, давить вино. Хорошо жили до самой Отечественной войны, когда Серопа призвали в армию и послали на передовую. Но и тут, можно сказать, повезло: вернулся он домой с победой, хотя без правой руки. Жена Ашхен страшно обрадовалась – могли ведь вообще убить, соседки по бараку вместо мужей спят с похоронками. А что значит одна рука, если любишь человека целиком?

Маленького сынишку Ашхен в лихое время не сберегла, зато теперь родила сразу двух близняшек. Муж устроился ночным сторожем на склад, а днем за девочками приглядывал. Ашхен тоже улыбнулась удача – взяли хлеборезкой на санаторную кухню. Раскрошившиеся куски, обломившиеся корки, недоеденные остатки супа и гарнира ей перепадали. Однажды повар пролил на стол для овощей немного подсолнечного масла – темного, горьковато-душистого, не то что нынешнее – безвкусное и почти бесцветное. Ашхен аккуратно сгребла его горстью в блюдце и отнесла домой, чтобы дочки попробовали. Вскоре карточки отменили, жизнь налаживаться стала, дороги и дома стали строить. У Серопа появилась мечта – переехать из подмытого наводнениями барака в новую квартиру. Большая мечта, почти несбыточная – много людей еще хуже жили.

Изредка мать водила двойняшек в церковь, которую открыли во время войны, хотя и не в собственном помещении, занятом телефонной станцией, а рядом, в подвале. На тех, кто не скрывал, что больше надеется на Бога, чем на советскую власть, смотрели косо, но Ашхен никого не боялась – и по складу характера, и потому, что взять у нее, кроме жизней близких, было нечего. Вот их жизнями она за свое скупое счастье и расплатилась. Серопа убили бандиты, которые пришли грабить склад. Ему бы тихо сидеть, а он кричать начал, на подмогу звать, вот и убили. Теперь сестры, которым исполнилось уже по пять лет, целыми днями играли вдвоем в ожидании, когда мать принесет из санатория поесть. Спали валетом на узкой железной кровати и обе в один день заболели корью. Особенно плоха была Зина. «Не жилица», – качали головами сердобольные соседки.

Однажды во двор зашла чужая женщина с темным лицом, в грязном цветастом платье. Села на колоду, попросила воды и рубль.

– Нет ни копейки, – ответила Ашхен. – А если бы были, тебе не дала. Детей одна поднимаю. Теперь еще болеют. Воды выпей, не жалко.

Хмуро глядя в стакан, женщина сказала:

– Дочка твоя, Татевик, скоро помрет.

Мать схватилась за сердце, и губы у нее задрожали.

– Уже и имя вызнала? Врушка цыганская! Ручку позолотить нечем – вот и пугаешь! Врач обещала – скоро выздоровеет!

Женщина зло блеснула черными глазами.

– Я не цыганка, а сербиянка и много чего знаю. Знаю, что род твой на тебе закончится!

Непрошеная вещунья тряхнула пыльными юбками и ушла, даже не напившись. Ашхен погрозила ей вслед кулаком и забыла – как истинная христианка она не признавала гадалок. Через неделю слабенькая Зина выздоровела, а Татевик неожиданно умерла ночью от менингита. Вдова повязала ей голову платочком, воткнула в руки свечу и ушла на работу. Весь день Зина просидела у окна, боясь взглянуть в сторону мертвой сестры. Вечером Ашхен принесла кастрюльку рассольника – серого отвара из перловки, в котором плавали куски соленых огурцов с крупными белыми семечками. Мать и дочь поели и легли спать – утром надо было идти на кладбище, хоронить Татевик. Зашитое в старую простыню худенькое тельце всю дорогу мать несла на руках – заплатить за гроб и машину было нечем.

Квартиру вдове солдата все-таки дали, однокомнатную, на Звездочке. К тому времени Зина уже училась в седьмом классе, училась хорошо, старалась радовать любимую маму, которая школы не знала и каждую пятерку в дневнике дочки целовала с восторженными криками:

– Соседи! Глядите, глядите все – какая Зина умница! Радость моя! У тебя будет хорошая жизнь!

Свою она старалась не вспоминать. Из близких никого нет в живых – война, несчастья и болезни всех прибрали, осталась одна радость – доченька, Зиночка. Чтобы накормить и красиво одеть единственное чадо, Ашхен работала с утра до ночи. Когда классная руководительница жаловалась, что поведение девушки оставляет желать лучшего, армянка шумно возражала:

– Смеется и с мальчиками кокетничает? Вся в мать пошла. Я тоже веселая была. Меня судьбина к земле прибила, так пусть хоть ребенок радуется!

Дома она для порядка бранила дочь:

– Зачем такая легкомысленная? Был бы жив отец, он бы расстроился.

Но мать сердилась на Зину недолго и как-то несерьезно. Они обожали друг друга, хорошо понимали и вскоре уже заливались смехом, передразнивая строгую учительницу. Замуж веселая девица выскочила рано. Ее избранником неожиданно оказался полузащитник столичной футбольной команды железнодорожников «Локомотив», которая прибыла летом в Хосту отдохнуть и потренироваться на местном стадионе. Черемисин так увлекся яркой армянкой, что, торопя события, женился, но потом уехал в Москву и исчез – ни ответа, ни привета. Через год заскочил на пару недель, чтобы развестись. Остановился в сочинской гостинице и даже на свидание к жене не пришел. Судачили, Зинка, мол, убивается, руки на себя хочет наложить. Да, видно, передумала.

Однако характер у нее с тех пор изменился. Она сделалась недоверчивой, перестала стрелять красивыми глазами и соблазнительно встряхивать волосами. Впрочем, сказать, что у Зины был выбор – обольщать или нет, значит, погрешить против истины. Гульнуть, попользоваться брошенной бабой – охотников хватало, но найти человека для серьезных отношений всегда непросто. Помыкавшись не один год в одиночестве, Зина уже потеряла надежду, когда к ней прилепился чернокудрый местный парень, выходец с Украины по имени Нестор, по фамилии Писяк. Низенький, толстый, добродушный, любитель поесть и поспать. Он еще школьником без памяти влюбился в Зинку-разведенку. Отслужив по призыву на Северном флоте три года корабельным коком, Писяк работал рубщиком мяса в скромном хостинском гастрономе, недавно переименованном в соответствии с модой нового времени в супермаркет. Вялый, как завалявшийся в холодильнике огурец, Нестор повсюду таскался за Зинкой, закатывал черные, как маслины, глаза и безнадежно вздыхал. Ей было худо без мужчины, и в конце концов она переехала к своему обожателю, хотя в загс идти отказалась, наверное, постеснялась возраста или фамилии избранника, которая для украинского уха, возможно, звучала вполне пристойно. Но «Черемисина» – это не просто красиво, это все, что осталось ей на память от короткой, но яркой любви. А еще жила в ней хрупкая, почти призрачная мечта, что футболист вернется, упадет перед ней на колени, попросит прощения и они снова будут счастливы. А если не сам Черемисин, то кто-то такой же стройный, высокий, способный одним взглядом заставить бешено колотиться открытое для нежности женское сердце.

Но судьба ничего ей не уготовила лучше влюбленного коротышки-мясника. Неизменно он встречал секретаршу с работы, чтобы маленькие нежные ручки не надрывались от сумок с продуктами, прихваченными в пансионате и по пути на рынке. Парное мясо, естественно, приносил сам и сам же его готовил, а за ужином не прочь был выпить, и немало, но не возбуждался, не шумел, а сразу ложился спать. Зина тоже пристрастилась к рюмочке. В свободное время Нестор убирал квартиру, стирал и гладил, навещал старую Ашхен Рубеновну, которая вышла на пенсию, и давал ей деньги, денег у него водилось достаточно.

Много лет Зинаида жила припеваючи, ни в чем себе не отказывала, располнела, повеселела и, похоже, забыла о футболисте. Вот только детей Бог ей не дал, а без детей – какая радость в ее-то годы? Пока не поздно, она брак с мясником все-таки зарегистрировала, чтобы иметь право усыновить малютку из Дома ребенка, и уже наметила кого именно, но Писяк неожиданно умер от инфаркта, а Зина на похоронах оступилась – кладбище-то на крутой горе – и сломала шейку бедра. Счастливая семейная жизнь не состоялась, и нога срослась неправильно – стала на несколько сантиметров короче другой. Врачи предложили поломать ногу наново (за деньги, конечно), чтобы исправить ими же допущенный просчет. Секретарша хромой себя не представляла и согласилась, позабыв о своем возрасте и ограниченных возможностях провинциальной медицины. Дополнительные страдания, утомительное лежание в одной позе на вытяжке хромоту не устранили. Так Зина потеряла прошлое и рассталась с надеждой на будущее. Она потускнела, погрустнела, кое-что в своей жизни переоценила и, вернувшись из больницы в пансионат, тесно сдружилась с двумя товарками, тоже обиженными судьбой, – сестрой-хозяйкой Валей и кастеляншей Фаней.

Валя, вялая крашеная блондинка, несла следы скорби, как носят ордена: после четверти века совместной жизни ее бросил муж, прельстившись соратницей по бизнесу, а может, ему просто надоела толстая, неряшливо одетая, всегда чем-нибудь недовольная жена. Валя который год ждала, что он вернется – все-таки два взрослых сына. Зина по опыту полагала надежды напрасными, но помалкивала – каждый хочет утешиться. Кастелянша Фаня относилась к той категории русских женщин с приятной, но ничем не примечательной внешностью, которым мужа просто не хватило по демографическому раскладу, и она перебивалась редкими случайными знакомствами, не переставая предаваться пустым мечтам, что кто-нибудь из них в конце концов назовет ее женой. Частенько к этой грустной компании присоединялась третья приятельница, кассир Таня. Муж у нее был, но вроде и не был, поскольку пил и гулял сильно и частенько не приходил ночевать, иногда неделями, но когда являлся, Таня ему скандалов не устраивала, даже не выговаривала, как будто он в командировку ездил – считала, что лучше такой мужик, чем никакой. Сделав однажды выбор между одиночеством и унижением, Таня заливала горечь водочкой, поэтому на Зинкиной кухне была, как говорится, в теме.

Каждый вечер подруги, возвращаясь с работы, тяжело поднимали на пятый Зинкин этаж грузные тела, привычно втискивались в узкое пространство между плитой и холодильником, где стоял кухонный стол, крепко выпивали и нехотя закусывали. Разговор тянулся лениво, вокруг однообразных ежедневных событий попутно перемывались косточки сослуживцам: кому какую премию выписали, что за блядь у дежурной администраторши мужа увела, зачем директору ведро шпингалетов. Директор крутил роман с завпляжем и на всякий случай, втихую от семьи, строил для новой пассии дачу. Ей же полагалась и самая большая квартальная премия, хотя она и без того, не стесняясь, брала деньги и подарки за левые пропуска.