Текст книги "Кавказский гамбит"

Автор книги: Светлана Петрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Опять заявлялся таможенник и опять ушел ни с чем. Панюшкин жил подаянием, больше пил, чем ел, потому что хлебнуть из горла некоторые водители давали из жалости, а закусить – не всегда. Отощал и, наверно, завшивел бы, когда б не привычка тела к редкому мытью. Потом наступили настоящие холода, прошел снежок, который быстро растаял, но в воздухе запахло морозцем. Стекла покрылись тонкой пленкой инея. Спать Василий не мог от холода и из боязни больше не ощутить себя живым или, точнее, полуживым. Из машины выходить перестал – внутри немного надышано, а снаружи совсем стыло. Ни шевелиться, ни тем более думать сил уже не было. Только твердил мысленно как молитву: Капа, скорей, Капа, помираю. Накануне холод терзал его даже больше голода, но под утро, как ни странно, горе-перегонщик притерпелся, перестал чувствовать боль в ногах, и стало его неудержимо клонить то ли в сон, то ли в морок.

Кто бы поверил, но Василий никогда в жизни не видел настоящих снов, так, изредка, мелькнет какая-то муть без смысла, начала и конца. А сейчас пред ним разворачивались удивительные цветные картины, похожие на осуществленные мечты: путешествия по раскаленным пустыням на шикарных заграничных вездеходах, горы дымящейся снеди на столах, расставленных через каждый километр пути, горячие руки женщин, между ласками гулко открывающие для него золотистые банки с немецким пивом. Когда он лежал на мягких подушках, сытый и потный от еды и жары, из-за бархатной портьеры вдруг вытянулись знакомые Капины пальцы, они сорили деньгами. Желанные зеленые бумажки завораживающе кружились, словно сорванные ветром листья. Но тут одна красотка стала изображать танец живота, и Василий не мог оторвать глаз от нежного теплого пупка с бусинкой, делавшего круговые движения. Потом догадался поднять голову и встретился с черными глазами молодой Зинаиды, призывно сверкавшими из-под длинных ресниц. Мама моя родная – есть же на свете счастье!

Панюшкин лежал в забытьи и чудесные видения провожали его в иной, менее жестокосердный мир, в мир нежности и любви.

8

Капитолина ворвалась в таможенный пункт, бросила облезлую клеенчатую сумку на стол и набросилась на дежурного как злая осенняя муха.

– Куда маво Ваську, пьянь дурную, подевали?!

– Женщина! Покиньте помещение, здесь посторонним находиться не положено!

– Ааааа, так вы все тут заодноооо! Водку вместе хлещете! – завопила Капа и бросилась с кулаками на лейтенанта.

– Мы за ним глядеть не приставлены, – отбивался дежурный. – Да он, поди, давно окоченел: целый месяц в холодном автомобиле, без жратвы. Ему давно предлагали машину продать и домой возвращаться.

– Не окоченеет! – рявкнула Капа. – С Севера он, от холоду только злей становится!

Она сложила из натруженных подагрических пальцев выразительный кукиш и показала таможеннику:

– А это тебе заместо машины!

Потом вспомнила слова, которые велела выучить наизусть Наталья Петровна, и добавила:

– А ежели с Васькой что случилось – ответите по всей строгости закона!

Лейтенант отпрянул, и Капа воодушевилась еще больше.

– А! То-то! Испугался? По всей строгости закона! – визгливо повторила она магическую фразу и стукнула железным кулачком по столу, чуть не проломив фанерную столешницу, а потом снова попыталась прихватить дежурного за воротник.

В заварухе участвовала вся утренняя смена. Наконец, старую женщину оттащили и с помощью начальника участка в ситуации разобрались.

– Дмитриев, где этот нищий на желтой «Судзуки»?

– Да я его, товарищ капитан, уже дня три не видел. Может, помер.

– Я тебе дам – помер! – тихо, но грозно произнес капитан. – Только трупов нам не хватало!

Начальник смены самолично, под руку, вывел скандалистку на крыльцо и показал пальцем:

– Глядите, мамаша, во-о-он его машина стоит. Дрыхнет, наверное, ваш благоверный.

Без очков она еле различила вдали сизый от изморози маленький автомобиль. Вся ее бравада пропала.

– Я тебе не мамаша, сучий сын, – сказала Капа вдруг занемевшими губами, судорожно сглотнула и на неверных ногах пошла через заснеженное поле.

Таможенники, не будучи ни в чем уверенными, на всякий случай решили понаблюдать развязку со стороны.

Вблизи желтенькая, как цыпленок, легковушка показалась Капе совсем жалкой. «И из-за этой пиздюшки, прости Господи, столько возни!» – подумала она, однако расстраиваться по такому мелкому случаю не стала, рано – еще не ясно, какие гостинцы впереди. Сквозь промерзшее стекло видно было плохо, но водителя в машине точно не было. От неожиданности женщина опешила и глянула в глубину: на заднем сиденье, в углу, слабо просматривался грязный куль, из которого торчал родной нос, неподвижный и белый, словно неживой. Она подергала за ручку – дверь закрытая изнутри, не поддалась, тогда Капа постучала костяшками пальцев в окно – куль не шевельнулся. Завопив от ужаса, она стала лупить по кузову ладонями.

– Кончай хулиганить! – простуженно просипел с трудом очнувшийся Панюшкин. – Машину попортишь!

И сам себе удивился, что живой. Нажал кнопку задней двери, в которую ввалилась замотанная в пуховый платок Капа. Воздушная мечта Василия из обморочного сна обретала черты реальности. Он издал слабый стон:

– Закрой, выстудишь помещение. Чего так долго? Тебя только за смертью посылать. Деньги привезла?

– А ты думал, на тебя, идиота, смотреть приехала? Две тысячи.

– Долларов? – проблеял Васька, окончательно приходя в сознание.

– Нет, груш сушеных!

– Недострой, что ли, продала? – опасливо поинтересовался Панюшкин, и душа его провалилась в пятки от подобной перспективы – чем же тогда расплачиваться за желтенькую милашку? Жена денег на машину не даст, хоть зарежь.

– Счас, дурья твоя башка! Кредит под землю в банке взяла. За перегон с Арчила получишь – верну.

– Ну, Капа, – искренне восхитился Васька, – у тебе голова, что государственная дума!

– Говно твоя дума. Там одни ловкачи и жулики пригрелись, а у меня все по закону. Мозги на месте, – она постучала себя по голове. – Не то, что у тебя – пустая коробка! Бизьнесьмен сраный! Чуть Богу душу не отдал, сиротой меня не оставил! На, хлебни, а то застыл, как сосулька.

– Мне бы пожевать.

Капа отломила кусок пирога с жареными баклажанами, что брала в дорогу, да недоела. Василий весело зачавкал, время от времени прикладываясь к поллитровке.

– Совсем другое дело! Молодец, жена! Ты знаешь, я эту крошку… – Капа округлила глаза и поглядела на мужа, как на помешанного. Он пояснил: —…в смысле – машину – хочу себе оставить. Кто знает, может, Арчил меня больше не пошлет или у него обстоятельства изменятся.

Капа даже подскочила на пружинном сиденье.

– Зачем тебе машина? Куда ездить-то? На другую сторону улицы? Таксистом не заделаешься, я тебя как облупленного знаю. Там вкалывать надо, а ты привык на фу-фу. Лучше деньгами возьми, деньги всегда пригодятся.

Когда доводы иссякли, Капа поджала тонкие губы:

– Горбатого могила исправит!

Теперь разозлился Панюшкин:

– Куда тебе деньги? Ковры моль жрет, занавески три раза в год меняешь, колбаса на столе каждый день. На жизнь нам пенсии хватает. Мне машину надо.

Помолчал и добавил проникновенно:

– Мечта такая, Капа.

Капа тяжело вздохнула. Она устала. Последний месяц ей нелегко достался. Сказала севшим голосом:

– Ну, если мечта… Только которая по счету?

Таможенники некоторое время с интересом наблюдали, как двое в машине что-то кричали, энергично размахивая руками.

– Чего они? Драться собрались?

– Отношения выясняют. Сваливаем отсюда.

И служилые пошли по своим привычным скучным, но доходным делам.

Панюшкины еще некоторое время препирались. Потом Капа сняла в гостинице дешевый одноместный номер, отскребла Ваську жесткой мочалкой в горячем душе, накормила быстрой корейской лапшой, гуляшом, водочки налила без ограничений, сама тоже выпила, раскраснелась, расслабилась. В поезде, хоть и в общем вагоне на дешевых боковых местах, трое суток блаженствовала в полном безделье и отдохнула, как никогда еще не отдыхала. Героическое завершение операции по спасению мужа добавило ей бодрости.

Капа долго возилась со сложной системой завязок, пока сняла панталоны, в которые были зашиты деньги. Справившись со штанами, подкатилась под мужнин бок на узкой кровати и не стала сопротивляться, когда он, хмельной, довольный, без лишних раздумий и проволочек навалился сверху. Природа требовала своего, и над этой надобностью он был не властен.

От жены пахло домашним, устойчивым бытом, она радостно хихикала и сопела от удовольствия – совсем как в молодости.

– Капа, Капушка, – стонал Василий, погружаясь в знакомую плоть и извергая в нее вместе с семенем пережитые страхи.

Они долго не могли отлепиться друг от друга и разогрелись по-настоящему, но не вспотели – оба легкие и поджарые. Когда все закончилось и осталось только спать, чтобы восстановить силы до утра – путь предстоял не близкий, незнакомый, Васька вдруг ни с того ни с сего, как говорится – на ровном месте, испытал отчетливое отвращение, его даже немного мутило, будто съел несвежее. Но нет, еда и выпивка были нормальными, дело в другом: он почувствовал себя предателем. По отношению к законной жене? Или к Зине? А может, к хрупкой надежде? Васька не разобрал. Только послышался ему легкий хрустальный звон. Он тряхнул головой, думая, что заложило уши, и звон действительно прошел, но ощущение, что свершилось что-то нехорошее, не отпускало. Капа, напротив, выглядела довольной. Так умиротворенно она себя давно не чувствовала. «Не было бы счастья, да несчастье подмогло», – подумала она и улыбнулась размякшими губами перед тем, как захрапеть.

С рассветом супруги уже были готовы в дорогу. Василий залил под завязку бензину, наполнил три канистры, чтобы реже останавливаться в пути, протер стекла, проверил поводки, а больше полюбовался их слаженной работой, и включил мотор. Капу посадил сзади, чтобы не отвлекала – ему надо сосредоточиться. Машин в сторону Петербурга едет много, и все на огромной скорости, а уж правила соблюдать – к этому мы не приучены, потому гляди в оба – за себя и за того парня, что летит на рожон, презирая дорожные знаки. А Капа ведь не удержится, обязательно затеет какой-нибудь неприятный разговор, скорее всего о деньгах. Все, что осталось после уплаты налога, она опять спрятала в штаны, выдавала только на необходимое и то с неохотой. Ее вчерашняя щедрость была вынужденной. Сквалыга. Даже подаренное пальто не произвело на нее особого впечатления, поскольку она в первую очередь посмотрела на ценник, который он не догадался отрезать.

Однако сегодня знаменательный день, и никакие соображения не могли заглушить вкуса победы. Василий чувствовал себя героем и был счастлив как никогда. Его мечты сбылись: и заграницу повидал, и сидел за рулем собственной желтобокой красотки, направляясь домой, к тайной зазнобе. За месяц испытаний машина и человек притерлись и понимали друг друга, можно сказать, с полуслова. Она двигалась легко, без толчков и подергиваний, сцепление переключалось мягко, словно плавало в масле, маленькое сговорчивое рулевое колесо, обтянутое нежной замшей, можно было поворачивать одним пальцем. Кондиционер регулярно подавал свежий, без пыли, воздух, поэтому стекла Вася поднял, и встречные машины, заодно с городами и деревнями, проносились мимо бесшумно, как в немом кино.

Новенькие колеса, нежно шурша, километр за километром глотали серый асфальт, и даже погода наладилась, с каждым часом делаясь теплее. А как же – скоро Кавказ, там его ждала черноглазая армянка, его старинная, припрятанная до времени любовь. На заднем сиденье, ублаженная ночными ласками дремала Капа. Ну, случились в его жизни две женщины! Что поделаешь? Разве нет у него права на склоне лет испытать подлинное счастье? И с чего вдруг он вчера посчитал себя предателем? Даже вспомнить не мог, как ни силился. Вася всегда любил жизнь, но не ценил, считая ее вечной. Теперь, побывав в пяти минутах от смерти, он убедился, что жизнь имеет конец, а это многое меняло. Вот вернется в Хосту и сразу, не откладывая в долгий ящик, переедет к Зине. А что до мнения родных и знакомых, то против каждодневной радости оно явно не тянуло.

Все. Со старым покончено. Без особых усилий с его стороны неприятности утряслись в лучшем виде, в чем Василий ни секунды не сомневался. Наступила новая замечательная жизнь. Нынче к его душевной и бытовой устроенности добавилось еще одно звено, может быть, самое последнее и самое важное. Осуществленная мечта, словно звездочка, спустилась с неба на землю и начала превращаться в маленькое чудо, вполне конкретное и даже немного уже обыденное. Более нечего и желать. Но жить без мечты Василий не умел, и произошло, казалось бы, невозможное: его мечта потеряла личную форму и обрела вид всеобщего добра и счастья, когда хорошо всем, независимо от наличия собственной автомашины, шахматного таланта или имени женщины, с которой спишь. Всем без исключения должно быть легко и радостно, и он, Вася, готов одинаково горячо любить всех вместе и каждого в отдельности.

Хотелось плакать благодатными слезами. Панюшкин жмурился, при этом кончик носа забавно шевелился. Неясный, сотканный из одних приятных ощущений туман плыл перед глазами. Василий понял, что засыпает за рулем, и срочно съехал на обочину отдохнуть. Капа маневра не заметила и продолжала храпеть, не переставая.

9

Василий отсутствовал больше месяца, пережил немало приключений, его жизнь порой болталась на волоске, но, как ни странно, то же самое время в Хосте текло своим неспешным провинциальным чередом безо всяких потрясений. Каждый день походил на другой, и даже у Мокрухиной не хватало материала для сплетен. Капа бурную деятельность по добыванию денег умело маскировала, получив наказ от мужа не ставить в известность грузина. Почтовая служащая, кстати, ее давняя знакомая, содержание телеграммы обещала не разглашать. Договор Васькина жена скрепила коробкой конфет с орехами.

Зинаида Черемисина, не желая досужих преждевременных пересудов, применила тот же прием к почтальонше на Звездочке, только конфеты были с ликером. Известие от Василия оказалось для секретарши столь же неожиданным, сколь и волнующим. Он о ней думал, он ее любил! Значит, действительно все очень серьезно и человек оказался верный. Зина вдруг остро почувствовала, что кроме Васи и ближе Васи у нее никого нет. Даже с матерью не стала обсуждать эту тему: боялась сглазить, да и соображала мама все хуже – доживет ли до весны? Тяжелая будет зима. Единственная надежда – Вася поможет.

На работе разобрать ситуацию детально Зине не хватало времени, она только постоянно чувствовала усиленное биение своего сердца. Зато ночами, перебирая в памяти встречи, касания, разговоры, обмирала от счастья, к которому так долго и так извилисто шла, и вот, наконец, приблизилась вплотную. Судьба сжалилась – хоть на крутом склоне лет, а сделала подарок. О таком можно только мечтать. Надо бы и ей как-то доказать любимому мужчине свое расположение, верность и готовность жить вместе. Как? Да проще простого – только к нотариусу сходить!

Ожидание скорого блаженства отразилось даже на Зининой внешности. Директор, сухарь и зануда, вечно недовольный подчиненными, уже не раз делал своей секретарше комплименты по поводу румянца и сияющих глаз.

– Ну, что вы такое говорите, – смущенно и одновременно радостно отвечала Зинаида, придерживая ладонью высокую грудь, чтобы не дать выпрыгнуть сердцу.

Вялая Валя и разбитная Фаня липли с расспросами, подозревая наличие возлюбленного – единственное, что способно заставить расцвести одинокую женщину в любом возрасте. Но добиться ничего не сумели.

Хоста хранила тайну, Мокрухина скучала.

Телеграмма, отправленная с далекой русско-финской границы, придала существованию Зинаиды иллюзию прочности бытия и несерьезности силы зла. Возвращаясь от матери, по-осеннему темными вечерами, она уверенно пересекала парк и даже несколько обнаглела. Местная шпана знала, что у нее завелся мужик, и если его нет рядом, то в любой момент может появиться. Это служило оберегом. В конце концов чего она раньше боялась? Непонятно. Ребят, что ли, не знала? В молодости тоже была хулиганкой. Правда, тогда самые отчаянные всего лишь носили длинные волосы или непривычную одежду, но не были ни злыми, ни равнодушными. Убить, конечно, и тогда могли – за кусок хлеба, за деньги или из ненависти, но не за просто так. Да и каждое преступление становилось событием краевого масштаба. Трясли не только главарей, но и всех причастных к делу. Возмездие было неотвратимым.

Зина в голову не брала, что на дворе стояло новое тысячелетие. Временные границы всегда условны, их можно бы и не замечать, но новая эпоха умела вычислять просочившихся сквозь кордон: поколению отживших свои лучшие годы было определено закончить дни на чужой территории. Так, поздним вечером, когда он подъезжал к Москве, Зина перешла у рынка подвесной мост. Панюшкин намеревался, не въезжая в город, перебраться с ленинградского направления на Симферопольское шоссе, но застрял в пробке на подъезде к Третьему кольцу столичной автодороги, а Зине оставалось до дому каких-нибудь триста метров. Он рвался в Хосту и непривычно нервничал, глядя на сплошные красные огни стоящих впереди автомобилей, а она заметила в слабом свете из окон углового дома группу парней, азартно крушивших скамейку. С окончанием курортного сезона уличные фонари, сумевшие увильнуть от хулиганских камней, Сочиэнерго отключило вообще – свои, мол, знают дорогу, не заблудятся. Лучше бы Зина заблудилась.

То была последняя целая скамья на большом отрезке набережной, вплоть до самой аптеки. Отрывая приваренные к металлическим уголкам литые ножки, выворачивая доски, ребята трудились на совесть, подбадривая себя гиканьем и матерщиной. Их было немного, человек восемь – десять, но шум они производили порядочный, во всяком случае никто из редких прохожих не решался к ним приблизиться. Это вдохновляло мальчишек еще больше. Насколько возможно было разглядеть в темноте, все они находились в нежном возрасте от 15 до 18 лет, у тех, что постарше, – бритые затылки: нынче это в моде и считается круто, поскольку так стригутся лимоновские нацболы.

В отличие от Панюшкина, Зина в данный момент не нервничала. Прежде она на дрожащих ногах обежала бы свору нелюдей стороной, однако с некоторых пор считала себя зримо и незримо под покровительством нынешнего возлюбленного, без пяти минут мужа. Новое самочувствие вызвало и новую реакцию, тем более что в толпе мелькнул знакомый профиль Васькиного внука.

– Владик? Ты, что ли? – гневно воскликнула Зина. – Студент, а с подонками якшаешься! Завтра же родителям расскажу, чем занимаешься!

– Ты, тетка, шла бы своей дорогой, пока я добрый, – угрюмо посоветовал самый высокий парень, видимо, главный в этой компании – остальные бросили разрушительное занятие и внимательно слушали вожака.

Но Зина уже завелась:

– Ах, ты дрянь сопливая! Да кто ты такой, чтобы мне указывать! Небось, не местный? Из нашего же техникумовского лагеря? Завтра же вас здесь не будет!

Из толпы раздались нестройные крики:

– …Раскомандовалась, блядь хромоногая!… Во, торгаши армянские – им грузины в Абхазии пизды ввалили, так они тут все захапали, особняков понастроили! А вот хер вам!…

Один из парней взял в руки увесистую рейку от скамьи. Зина кожей почувствовала, что пора сматываться, но поздно – ее уже обступили со всех сторон. Странно, страха она так и не испытала, хотя поняла, что надо защищаться. Но как? Напугать.

– Так просто не отделаетесь! – крикнула она как можно громче. – Сейчас домой приду – милицию вызову!

Старший ругнулся матом и сказал спокойно:

– Ага. Если успеешь.

Судьба еще одного человека оказалась вовлеченной в этот временной отрезок. Шапошников совершал свой ежевечерний моцион вдоль той же набережной, хотя обычно его путь лежал по главной улице. Непонятно, почему именно сегодня он изменил маршрут. Просто захотелось. Он шагал бодро, помахивая щегольской бамбуковой тросточкой, купленной в далекие памятные дни на Майорке, и, как обычно, думал о себе. Думать дома он не мог – раздражала жена, ее присутствие, даже незримое, когда она находилась в другой комнате. Владимир Петрович не очень понимал, чем жена ему мешала: то ли служила укором, то ли занозой. Непонимание чего-либо всегда злило. В конце концов она – обыкновенная женщина, которой, чтобы почувствовать себя счастливой, достаточно испечь пирог с курицей или искупаться в море. Он так дешево отделаться от своего прошлого не мог и ревновал ее к этой легкости бытия, а за то, что ревновал, ненавидел.

Улицы давно опустели, аромат цветов, которых здесь и осенью достаточно, становился тем явственнее, чем прохладнее делался воздух. Ему нравилась эта вечерняя пора, которую не ценили аборигены, они сейчас ужинали и занимались домашними делами, сидели у телевизоров. Гулять по тихим темным улицам спальной части поселка было вдвойне приятно – всю дурную энергию людей высасывал правый берег, где даже в октябре бурлила особая, развязная курортная жизнь, все рестораны и кафе были полны посетителей, гремела жуткая музыка, которую и музыкой-то назвать оскорбительно и которая, к счастью, сюда не доносилась.

Потеря интереса к жизни – еще не повод, чтобы перестать заботиться о здоровье. Нравится тебе жизнь или нет, а немощным ощущать себя противно. Благодаря такому подходу, кроме артрита, будто специально изувечившего пальцы, а не колени или бедра, никакие болезни его не беспокоили. У Таты всегда – или хандра, или радикулит, еще зубы крошатся. Ну, и правильно: должно же у нее что-то быть не так. Иногда он слышал, как она вздыхала и даже плакала по ночам. Отчего? Чтобы стать несчастным, прежде надо почувствовать себя очень счастливым. Очень. Каким был он. Ей это ощущение недоступно. Скорее всего, она хоронит свои мечты. Ну, что ж, когда-то они ее вдохновляли, теперь изменили. В этом отношении мечты похожи на людей. Всему свое время.

Возможно, под влиянием Василия, – хотя трудно представить, что на Шапошникова кто-то может повлиять, тем более необразованный мужик, – пианисту тоже пришла в голову крамольная мысль: «Если бы я мог мечтать! Но о чем, когда мои мечты – это воспоминания? Я знаю их наизусть, а хочется чего-то такого, хотя бы и несбыточного, чего никогда не было и быть не могло. Иначе мне следовало родиться другим. И иногда я жалею, что этого не произошло. Жалею о том, что составляло счастье и одновременно несчастье моей жизни. Глупости! Разве бывает жизнь без музыки?»

Владимир Петрович уже почти дошел до подвесного моста у рынка и собирался повернуть обратно, как до его чуткого слуха донеслись звуки странной возни, шарканья подошв и сдавленные крики, а вскоре он различил под платанами группу подростков, которые пинали ногами что-то, лежащее на земле. Наверняка, дерутся между собой. Стражи порядка, разумеется, отсутствовали – за все лето ни одна милицейская машина поздно вечером здесь не проезжала. Впрочем, его это меньше всего касалось. Он круто развернулся в обратную сторону дома, как вдруг услыхал придушенный женский вопль «Помогите!», в котором тренированное ухо узнало голос секретарши Зины.

Шапошников никогда не совершал необдуманных поступков. По молодости в потасовки не ввязывался – берег руки. Драться руками, все равно что играть в лапту скрипкой Страдивари. Сейчас он презирал собственную жалкую жизнь, не имевшую более художественной ценности, но силы были уже не те. Без перспективы одержать победу над хулиганами – глупо соваться. Однако били женщину, причем знакомую. И он пошел на крики, решительно сжимая в руке тоненькую бамбуковую тросточку.