Текст книги "Кавказский гамбит"

Автор книги: Светлана Петрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

– Во устроилась баба! А ведь скоро сорок стукнет, сын в армии и морда лошадиная, только что размалеванная! – сказала Таня. – Ты бы Зинка тоже любовника завела, чего добру пропадать.

– Какой, блин, любовник, – сокрушалась секретарша. – После перелома не могу ляжки растопырить по-человечески. Лучше пусть Фанька похудеет, она из нас самая молодая, у нее шансов больше, а мы присоседимся.

Все рассмеялись, потому что картинка выглядела забавно. Валя первая вернулась в реальность.

– Ну, да, похудеет, ждите! А двадцать лет назад она со своими шансами где была? Правильно, в заднице, а я – замужем. Нет у нее давно никаких шансов.

Валя всегда думала только о себе и одну себя считала несчастной. Чтобы отвлечь обиженную Фаню, Зина пожаловалась:

– Сегодня опять плохо спала. Соседи квартиру курортникам сдали: поп и чужая жена, уж не очень-то и молодые. Так они всю ночь пятками стенку лягали и кроватью скрипели. У нас же слышимость как в палаточном городке.

– Откуда знаешь, что поп? – поинтересовалась Таня.

– Соседка сказала, они каждый год к ней приезжают. Тайком, из разных городов.

– Вот это любовь! – завистливо сказала Валя. – А на днях по радио передавали: американцы изобрели новые строительные панели – какие-то прозрачные.

– Глупости. Зачем?

– А кто его знает.

– Это чтобы не только слышать, как за стенкой трахаются, но и видеть, – сказала секретарша и засмеялась, запрокинув голову и обнажив гладкую белую шею.

Кастелянша с трудом отвела взгляд:

– Ты каким кремом мажешься? Французским? Недаром на тебя Панюшкин заглядывается.

– Очень мне нужен этот ментовский козел!

– А я бы не отказалась, – со вздохом произнесла Фаня.

Зина махнула рукой и сказала Вале, замещавшей кладовщицу, ушедшую в декрет:

– Выпиши мне итальянский смеситель для ванны и обоев покрасивше – штук десять.

Та удивилась:

– Ты же недавно полный ремонт сделала, все поменяла! Я из-за тебя третий душ как негодный списываю!

– Железная дорога не обеднеет, с пассажиров же и сдерут.

– У тебя и так шкафы ломятся.

– Пусть лежит. Жизнь длинная, пригодится. Директору бумага пришла: зимой зарплату платить не будут, только в сезон, а пенсионеров вообще с работы попрут. Нам до пенсии – всего ничего. Потом за каждую мелочь свои деньги платить придется.

– Точно. Свои деньги – не чужие, – подтвердила кассирша. – Сколько через мои руки этих бумажек за день проходит, я их деньгами не считаю. А как только в собственный карман сунула – совсем другое отношение.

Посиделки тянулись до сумерек. По субботам Зина обязательно появлялась на Звездочке – приносила продукты, стирала, убиралась.

– Зачем беспокоишься? – сердито протестовала старая Ашхен. – Я крепкая, сама справляюсь. И пенсии мне хватает.

На самом деле, забота грела ей сердце. По церковным праздникам они возобновили совместные походы в храм – от Звездочки совсем рядом, зажигали свечки за упокой души близких, по которым Ашхен, как подобает армянке, до сих пор носила траур. Молились, благодарили Господа за то, что было и будет. Горячая и насмешливая, мать была глубоко верующей и давала дочери пример смирения: «Все в руках Божьих».

Зина с готовностью кивала, но за пределами церковной ограды погружалась в привычную суету, даже креститься перед сном забывала. Сегодня она знала, что будет завтра, и в этом заключалось какое-то лукавое издевательство, вызывавшее невыносимую тоску. Но все познается в сравнении, и скоро этот период без событий стал вспоминаться как настоящее благо. Несчастье долго откладывалось, а все-таки свершилось: у старой Ашхен случился инсульт.

Зина за голову схватилась – дорогая мамочка, единственный свет в окошке! Всех врачей на ноги подняла, самые дорогие лекарства раздобыла. Болезнь протекала не слишком тяжело, и через три недели мама уже была дома, но с постели больше не встала из-за правостороннего паралича. Дочь разрывалась между нею и работой. Бабьи посиделки и ночные купанья закончились. В обеденный перерыв секретарша брала такси и ездила кормить больную, вечером возвращалась, чтобы искупать, перестелить простыни, постирать ежедневную смену белья, приготовить завтрак, который ей в постель подавала сердобольная соседка. Поздно вечером Зина возвращалась от матери домой короткой дорогой, – через парк. Сердце бешено колотилось – она панически боялась темноты и насильников. Ложилась за полночь, а вставала на рассвете – нужно успеть привести себя в порядок, чтобы выглядеть бодро и красиво, не то могут и на пенсию попросить, теперь с этим просто. Пенсия маленькая – подгузники для лежачих дорогие, надо работать. Но такой изматывающий темп долго не выдержать. Переезжать к дочери Ашхен отказалась:

– Желаю умереть в своей кровати!

Если Зина переберется к матери, то придется спать с нею в одной комнате и даже ночью не знать покоя, к тому же трудно отказаться от привычных удобств. Квартира на Звездочке давно нуждалась в капитальном ремонте.

Наконец, Зине удалось за умеренную плату найти дневную сиделку. Стало чуть полегче, расстраивало одно: заболевание непостижимым образом совершенно изменило мамин характер. Она сделалась вздорной, нетерпеливой и напрочь забыла имя Бога и его заповеди. Часто впадала в гнев из-за ерунды: то не так сварен компот, то плохо лежат подушки. Больная прикидывалась и хитрила, ей нравилось изводить дочь. Когда повода не находилось, говорила без обиняков:

– Уходи и не приходи больше. Ты хочешь моей смерти, я тебе в тягость.

Зина потихоньку вытирала слезы над тазом с бельем, а мать продолжала отпускать в ее адрес обидные словечки.

Быстро пролетели лето и осень, наступила непривычно холодная зима. Снег, которого на Черноморском побережье не видели годами, завалил дороги, под наледью рухнули опоры электропередачи. Поселок оставался без света, без воды, без хлеба целую неделю. Добираться со Звездочки стало еще страшнее – темнело рано, и секретарша бежала через парк, почти зажмурив глаза. В конце февраля пришло календарное тепло, зацвели миндаль и алыча, воздух наполнился пряными запахами, и Зина впервые ощутила, что оживает, несмотря на ежедневную карусель забот. Мама тоже чувствовала себя прилично, хотя и похудела, стала легкой, как перышко, однако дури своей не оставила.

– Что ты мне принесла, – заругалась она в очередной раз. – Творог со сметаной! Да разве я кошка или ребенок? Дай мне мяса!

Творог она выплюнула, но и курица не пошла ей в горло.

– Хочу есть! – повторяла она страдальческим голосом, и Зина побежала на кухню разогревать любимый мамин плов.

Ашхен набила полный рот и стала усердно жевать, запивая компотом, но опять не смогла ничего проглотить. Зина пальцем выгребла жвачку, умыла, переодела маму во все чистое, расчесала волосы.

– Передохни немного. Какая же ты у меня красавица, – сказала Зина, любуясь материнским лицом и делом своих рук.

– То-то ты хочешь уморить меня голодом, – ворчала больная. – Готовить, что ли, разучилась? Не хочу тебя видеть! Пошла отсюда вон!

Ашхен распалилась: щеки порозовели, глаза заблестели, как в молодости. Она и правда была хороша в своем придуманном гневе. Зина выскочила в переднюю, накинула плащ, повертела ключом в замочной скважине и затаилась. Мать, изогнувшись на кровати и вытянув шею, пыталась заглянуть в коридор – ушла или нет?

– Доченька, заинька, – запела она заискивающим голоском. – Спасибо тебе, доченька, спасибо, родненькая.

И, не слыша ответа, встревожилась:

– Где же ты?

– Там, куда ты меня отправила. Я вкалываю день и ночь, живу без мужа, помочь некому, а ты издеваешься, треплешь мне нервы.

– Не сердись, – сказала вдруг старуха таким глубоким голосом, что сердце у Зины перевернулось. – Тропина у меня была очень тяжелая. Такая тяжелая! Такая крутая! А ты помнишь, как я вам с Татевик сладких груш принесла? По горам целую ночь лазила – тапки развалились, ноги в кровь побила и единственную кофту порвала. Душа моя голая на ветру осталась, вот это она и сердится до сих пор, не я.

– Ладно, – откликнулась дочь, еле сдерживая слезы, – спи, завтра вечером увидимся.

Зина без оглядки неслась домой мимо черных деревьев и кустов, когда внезапно навстречу из темноты шагнул человек. Она завопила так громко и с таким животным ужасом, что мужчина оторопел:

– Да не ори так. Это я. Проводить тебя хочу.

– Блин! Напугал до смерти. Предупреждать надо.

– Здравствуй, – неуверенно сказал незваный кавалер.

Зина поглядела с недоверием – чего ему от нее надо – ночью, в парке?

– Ну, здравствуй.

– Все злишься. Тридцать годов прошло.

– Прошло так прошло, – согласилась она и двинулась дальше, но уже значительно смелее – рядом шагал бывший милиционер Васька Панюшкин.

– Хочешь, буду каждый вечер сопровождать? – спросил он.

«С перепою, что ли, – подумала трусливая секретарша».

– Если времени не жалко – пожалуйста. Тут бывает ребята шляются – старшеклассники и техникумовские из летнего краевого лагеря. Я этих недорослей до смерти боюсь! Им энергию девать некуда. Да хоть бы знали, чего хотят! Вчера прямо возле Дома творчества камнями забили беспризорного пса. Новые урны из крученого прута на набережной поотрывали – это же сколько силы надо? В металлолом сдали. С военных могил на кладбище железные звездочки ободрали, а сколько надгробий разбили просто так, от нечего делать! Скажи, почему они такие? И кто они? Днем – милые мальчики, на море прямо с портфелями бегут купаться, а ночью пиво пьют, сквернословят, поселок разоряют. Или это другие? Прилетают к нам из космоса?

Василий подумал.

– Да нет, нашенские, современные. Сытые, одеты хорошо, жизни не знают. Дети еще. Мы внуку тоже за учебу платим – своего ума не хватило в институт поступить. Да на девочек даем сотню в неделю. Жестокости я в нем вроде не замечал. Равнодушие.

– А это нормально – тянуть деньги с деда и бабки?

– Теперь считается нормально. Где ж ему взять?

– Заработать. У меня трудовая книжка с шестнадцати лет!

– Мы были другими.

– Потому никто и не боялся ходить ночью по поселку, – сделала вывод Зина.

– Да уж, ты любила погулять.

– А ты злился, что я клеши ношу.

– «Молнию» на стенде начальство велело оформить. А ты мне нравилась, но как сказать? Ты – школьница, а я милиционер, да еще женатый.

Зина засмеялась: какие тайны скрывало время! Васька всегда считался недалеким, необразованным, с таким было зазорно водиться. Возможно, он стал лучше, а может, лучше не надо? С ним спокойно и нет нужды выпендриваться.

За разговорами дошли до дома. В подъезде было темно.

– Какая сволочь опять лампочки выкрутила? – заругалась Зина. – Все кости переломать можно! Дай руку.

Василий, стоял в нерешительности, ощущая себя диверсантом. Предстояло ступить на нейтральную полосу, перейти границу и оказаться на чужой территории.

– Ну? – торопила Зина. – Вызвался провожать, так провожай. Не бойся. Я сама боюсь.

Она сдержанно хохотнула и потянула спутника за рукав. Панюшкин почувствовал себя заколдованным, душа сжалась и комом полезла в горло. В темноте они молча взобрались на последний этаж.

Секретарша открыла железную дверь, зажгла везде свет.

– Отдыхай. Я халат надену, а то устала засупоненная – с семи-то утра. Да еще маму сегодня купала – уже и не весит ничего, а пока до ванной тащила – вся надорвалась.

– Ничего. Поможем, – сказал Панюшкин, приходя в себя от таких обыденных слов. – Колеса от велика возьму, к стулу приспособлю, будешь мамашу по квартире катать без проблем.

Зина покачала головой:

– Какой ты, Вася, легкий человек. И глаз у тебя детский. Все-то тебе ничего.

Пока она переодевалась, гость огляделся. Комната светлая, чистая, но, конечно, хламу, как у всякой бабы, хватает, вот и хрусталь знакомый, и тюль, и павлиньи перья в вазе. Однако было и непривычное: в углу над диваном висела небольшая темная иконка, на тумбочке лежала толстая черная книга, он прочел: Библия. Васька Библии прежде ни разу не видел и в церкви никогда не был, да в родном селе и не работала она. Попы сидели тихо, никуда не лезли. Денег у людей водилось мало, и говорить о них считалось зазорным. Теперь попы и деньги взяли власть. В голове Василия церковь и деньги, хоть и пришедшие в одно время, вместе не укладывались. Поэтому он для себя их разделил: признал пользу денег, оставшись безбожником. Ну, а Зина пусть верит – ее личное дело.

Хозяйка появилась в шелковом халатике без рукавов, куцем – по последней моде. Поставила чайник и положила вязаные салфетки на низкий полированный столик, открыла коробку дорогих шоколадных конфет, вытащив наугад из стопки на серванте. Сказала:

– Сама сладкое не ем. И так толстая. Посетители дарят: всем чего-то надо. Мне полезнее плавать. Из-за маминой болезни, уже забыла, когда на пляже была. А я так люблю море ночью! Вода парная, усталость снимает разом. Только надо без купальника. И с кавалером, – добавила Зина лукаво и засмеялась то ли шутке, то ли приятным воспоминаниям.

«Как была в молодости хулиганкой, так и осталась», – подумал Василий, шокированный неожиданной откровенностью, и на всякий случай уточнил:

– Я плавать не умею.

– Плохо. Сразу видно – не наш. Хостинские учатся нырять с буны прежде, чем ходить.

Засвистел чайник. Зина побежала на кухню, он двинулся следом, боясь потерять контакт.

– Если хочешь, я тоже прыгну.

Зина улыбнулась:

– Ладно уж, обойдемся. Еще утопнешь. Кто меня провожать станет?

Чай пили молча, сидя друг против друга. Панюшкин, чувствуя, что надо поддержать беседу, сморозил глупость:

– Одна живешь? Скучаешь или завела кого?

Но Зина не обиделась, похоже, даже обрадовалась такой теме.

– Куда уж! Поздно. Ничего хорошего на семейном фронте так и не вышло. Первого мужа любила я, второй любил меня. Не совпало.

И вдруг добавила горячо и очень доверительно:

– Я Черемисина так любила, Вася! Так любила! Больше ничего похожего не случалось. Мясник за мной таскался – упрямый хохол, однолюб. Я его гнала, а потом согласилась – уже все равно было.

– Понял, – сказал Панюшкин.

– Что понял? – удивилась Зина, потому что понимать было нечего – простая история, как у многих. А то, что она на самом деле пережила и отравиться хотела – это совсем другое, этого не понять никому. А сочувствовал Вася искренне. Глаза ее повлажнели, она отвернула голову, пряча слезы, но он заметил и нежно провел ладонью от белого женского плеча до кончиков ухоженных пальчиков. Зина вздрогнула, как от удара током. Энергии такой счастливой силы, что исходила от этого простоватого пенсионера, она давно не ощущала. А может, и вообще никогда. Бесшабашный эгоист Черемисин мало заботился о чувствах партнерши, у мясника отсутствовал темперамент, другие представители сильного пола появлялись в Зининой постели настолько редко, что вообще в счет не шли. Как мужчина Панюшкин Зину конечно же интересовать не мог. Она даже фыркнула про себя. Морщинистый, неотесанный, плохо выбритый. Даже поп за стеной по сравнению с ним выглядел героем сериала. Но что-то притягательное в бывшем милиционере, несомненно, было.

Панюшкин смотрел на домашнюю Зинаиду, не в силах сдержать радостной улыбки. Полы ее модного халатика разъехались, обнаружив круглые незагорелые коленки. Глубокую ложбинку между полными грудями лишь слегка прикрывали кружева. Он скосил узкий глаз и вздохнул: у Капы смолоду были тощие сиськи, которые со временем превратились в мятые торбочки, а подобной роскоши и так близко он никогда не видел. Сердце кувыркнулось в Васькиной груди, впервые показав, что имеет какое-то отношение к ощущению блаженства. Затем он почувствовал неукротимое восстание плоти и похолодел – Зинка еще молодая, интересная, на должности. А он кто? Никто. Ни виду, ни шерсти. Вот заработает на собственный автомобиль, прокатит ее со свистом по эстакаде до самого Сочи, тогда и трахнет с чистой совестью.

Предложение Арчила поехать в Германию за машиной как нельзя кстати. Тем более что вчера грузин условия смягчил, говорит, хочешь, сделаем наоборот – первая твоя, а потом – четыре мне, и не под залог квартиры, а под нотариальную долговую расписку на год. Выходит, без особого риска можно и автомобиль заработать, и на мир за чужие бабки поглазеть. Все сочинские окрестности и селения он давно облазил до самой абхазской границы, а тут – Европа! Только дурак от такой поездки откажется. Капитолине – что! У нее воображение как у воробья. Если он надумает – спрашивать не станет, поедет.

Впрочем, мечта о личном транспортном средстве с некоторых пор по притягательности уступала страсти, которую он испытывал к женщине. Это тоже была мечта, и звалась она Зина. Держать ее за руку – наслаждение невыразимое, необъятное. Остальное могло и обождать. Плотские желания мельчали и растворялись в этом блаженстве. Зачем спешить?

– Зина, – сказал поселковый стратег.

– Чего?

– Ничего. Зина, – повторил Василий и зажмурился.

Зина – сладостное сочетание звуков. По сравнению с этим именем другие мало что выражали. Он не хотел придавать смысл ненужным словам, пускай смысл будет сам по себе. Молча приложил к губам маленькую женскую ладошку. Секретарша просияла от неожиданности. Она не знала, что Васька научился этому у Шапошникова, который на видео после концерта обязательно целовал руку первой скрипке.

– Завтра вечером встречу.

Василий покидал квартиру на пятом этаже в полном смятении чувств и непривычной задумчивости. К Зине его тянуло неудержимо, тянуло помимо воли, вопреки собственному эгоизму и заведенному порядку вещей. В этом влечении все выглядело странно. Головокружительная сладость от душевной близости вовсе не требовала немедленного обладания телом, всегда чуточку стыдного и греховного. Эта бестелесность и неконкретность приближала Васькины переживания к разряду мечты, не похожей на прежние, мечты самой высшей пробы, поскольку в ней напрочь отсутствовала материальная составляющая. Наверное, именно такую мечту называла хрустальной Наталья Петровна. Но, как в настоящей мечте, на недоступной ее глубине сквозило хрупкое зерно несбыточности. Василий гнал от себя сомнения и старался меньше думать. Не думать было легко. И жизнь опять делалась прекрасной.

5

Панюшкин регулярно встречал Зину у входа в парк, а потом и к матери стал захаживать. Ашхен Рубеновна вела себя так, будто никогда прежде Ваську-милиционера не видела, а может, у нее после инсульта память повредилась. Старухе он страшно нравился – веселый, не курит, а рюмочку пропустить не дурак! Они прекрасно ладили, больная его не стеснялась, позволяла ворочать себя в постели, менять белье, сажать на «трон». Как и обещал, он соорудил инвалидную коляску, разобрав велосипед Генки-каменщика, пока тот спал, напившись вдрызг. Генка так никогда и не узнал, куда делись колеса и передача. Коляска отлично вписывалась в узкий коридор и имела такую маневренность, что въезжала прямиком в ванную комнату. Восторгу обеих женщин не было предела.

Мастерство всегда вызывает доверие. Ашхен сказала:

– Ты не гляди, что Зинка при месте, одевается хорошо и за собой следит. Женщине мужик нужен, уж поверь старухе. Девочка она добрая, беззащитная. Ты ее жалей и люби крепче.

По-видимому, мамаша считала, что он – новый муж дочери. Васька старуху не разубеждал. В завтрашний день загадывать не привык – как будет, что будет и будет ли? Главное, радоваться тому, что есть: Зина проявляла к нему благосклонность, а жена ни о чем не догадывалась.

Однажды вечером Василий встретил секретаршу в парке охапкой собственноручно выращенных роз, для конспирации завернутых в газету. Дома Зина поставила цветы в вазу и, любуясь, подумала: «Спятил мужик. Или я спятила?» Еще месяц назад скажи ей кто-нибудь подобное, только посмеялась бы. Мать с детства учила: никто не знает, где добро, а где зло. Может, Господь послал ей отдохновение за перенесенные мытарства? В лице Панюшкина. А почему нет?

Зина лукаво, совсем как раньше, улыбнулась сама себе. И, почувствовав на лице забытую плутовскую улыбку, рассмеялась легко и свободно. Регулярно мыться Василий уже привык, если приучить его чистить зубы – будет не хуже других. С таким не стыдно и по Платановой вечером пройтись. Капу ей не жалко, терять мужчин – удел женщин. Уж если она, Зина, пережила потерю Черемисина, красавца и лучшего полузащитника «Локомотива», утрату мента на пенсии Капа переживет. Но родной поселок – точно не простит. Ссориться с друзьями и знакомыми ради непоседы и пьяницы? Она еще с ума не сошла.

Зинаида рассуждала здраво, логично, но вопреки этому продолжала вечерами приводить мужчину к себе домой. Пока тайно.

По воскресеньям, когда Капа торговала возле магазина парниковыми овощами, Василий с секретаршей уезжали на маршрутке за Кудепсту, купаться на диком пляже, где нет опасности встретить хостинских знакомых. Увидев своего кавалера в сатиновых трусах, она сначала рассмеялась такому ретро, потом поразилась крепости и молодости его тела, словно седая голова с морщинистым лицом принадлежала другому человеку. Глядя на крутые ягодицы, обычно скрытые под старыми бесформенными штанами, она испытала гордость собственника, который не ошибся в выборе.

Они как дети резвились на мелководье до посинения, отогреваясь на горячих камнях. Капли морской воды высыхали под солнцем, оставляя на теле матовые пятнышки соли, и Вася, жмурясь от удовольствия, слизывал ее с женского плеча. Он с трудом отводил взгляд от полных коротких ног, от роскошных грудей, норовивших выскользнуть из купальника. Чтобы не обнаружить желание, топырившее трусы, приходилось опускаться на гальку вниз животом. Он смеялся без причины, без намеков, просто потому, что приятно лежать рядом. Она его не торопила. Ей тоже было хорошо, а будет ли лучше потом – неизвестно. Близость принесет много проблем, проблемы требуют разрешения, а так хотелось беспечной веселости, почти совсем позабытой.

Зина купила Панюшкину красивые аккуратные плавки. Подарок пенсионеру понравился: он не стеснялся природных доспехов, туго обтянутых шелковым трикотажем. Бог следит за равновесием – ума чуток не доложил, значит, в другом месте расщедрился. Плавки имели и ряд практических преимуществ. Раньше, окунувшись в море пару раз, он отжимал сатиновые трусы и прямо на них напяливал брюки. Мокро и противно, поэтому и купаться не любил. Теперь другое дело! Плавки мгновенно высыхали на солнце. Полотенце он не брал, пользовался Зининым, чтобы не вызывать дома лишних подозрений.

Василий так полюбил плавки, что жаркими днями щеголял в них по квартире.

– Срам! – кричала Капа. – Это чой-то за новости? Вырядился! Почем брал?

– Не помню.

Капа не поверила – нельзя не помнить, сколько плачено. Васька всегда был с закидонами, но тут что-то другое. Однако наблюдать да сопоставлять – у нее времени нету.

– Ты не балуй, – сказала она на всякий случай, ничего конкретного не имея в виду.

Васька почувствовал, что краснеет, и нагнулся, подбирая с полу невидимую соринку. Понял только – вести себя следует осторожно, не то и Зину потеряешь и сраму не оберешься. Капа – заполошная, со злости и ножом пырнуть способна. Поэтому однажды после десяти вечера он позвонил в дверь Шапошниковых.

Наталья Петровна уже лежала в постели с книгой, она всегда читала на ночь что-нибудь трогательное, создающее мечтательное настроение, например, Тургенева.

– Почему ты не интересуешься современной литературой? – спросил как-то Владимир Петрович.

– Потому же, почему не смотрю наших сериалов. Тут мне знакомая библиотекарша дала по блату последний национальный бестселлер.

– Ну, и как?

– Затрудняюсь сформулировать. Наверное, чтобы написать такое, нужен большой талант, но чтобы прочитать – еще большее мужество. У него в голове винегрет из вполне съедобных продуктов, но нельзя же съесть пятьсот страниц одной закуски?

Сегодня, когда раздался звонок, Наталья Петровна наслаждалась «Песнью торжествующей любви». Вставать, надевать халат ей не хотелось.

– Кто бы это мог быть так поздно? – спросила она мужа, который сидел в другой комнате перед телевизором.

– Посмотри сначала в глазок, – откликнулся Шапошников, напоминая таким образом, что открывать двери не входит в его обязанности.

Пришлось идти. Оказалось – Панюшкин. Даже не извинившись, он произнес скороговоркой:

– Я сказал Капе, что играю с Владимиром Петровичем в шахматы, а буду по вечерам у Зины. Если что, вы меня покройте.

И исчез. Наталья Петровна возмутилась:

– Неандерталец! Хоть бы спросил – удобно ли это нам! А нам – неудобно. Как-то нехорошо, Володя, что мы во всем этом участвуем. Он искренне считает тебя своим приятелем. Скоро будет по плечу хлопать.

– Не цепляйся. Васька – простая душа, без ложных условностей, выработанных цивилизацией.

– По-моему, он влюблен в Зину. Зря ты его поддерживаешь. Это неправильно и плохо кончится.

– Все кончается. Зато он счастлив.

– А Капа? Как смотреть ей в глаза? – взволнованно воскликнула Наталья Петровна. – Капа – обманутая жена, Зина – любовница, и обе – наши хорошие знакомые, которым мы обязаны. Бред какой-то!

Шапошников хмыкнул.

– Жена и любовница – разные ипостаси. Если они не совпадают по времени и месту, то друг другу не мешают.

Наталья Петровна подобные речи слышала впервые. Спросила подозрительно звонко:

– Ты и раньше так считал?

– Разумеется. Просто эти мелочи меня никогда не заботили.

– Мелочи?!

Наталья Петровна возбудилась. Она давно хотела задать вопрос – банальный, но мучительный – и каждый раз откладывала, поскольку ответ предусмотреть не могла. А тут вдруг решилась. В конце концов речь о прошлом. Что это теперь меняет? И она, неуверенно растягивая слова, произнесла:

– Я вот все думаю – любил ли ты меня?

– Не помню. Какая тебе разница?

Она замолчала ошеломленно. Какой ужас! Неужели ее жизнь прошла без любви?! Другую женщину это привело бы в бешенство или отчаяние, но Наталью Петровну – только расстроило. Привыкла в любой ситуации находить лучшую сторону и закрывать глаза на остальное, а тут вдруг приспичило узнать истину! Может, дело обстоит совсем не так? Даже наверняка, не так! И любовь у них была. Не было только нежности, от воспоминаний о которой теперь, на склоне лет, было бы тепло. Наверное, нежность встречается еще реже, чем любовь.

Наталья Петровна собрала остатки мужества, чтобы не заплакать и придать своей речи вид философского рассуждения:

– Разница большая. Любовь сообщает смысл нашему существованию. Когда любви нет, оно распадается на необязательные детали. Обезьяна не тогда стала человеком, когда взяла в руки палку, а когда испытала любовь к особи, не состоящей с нею в родстве.

– Из другой пещеры? Глупости. Чем глубже мы увязаем в паутине так называемого прогресса, который наращивает ускорение, тем меньше в нашей жизни места для сантиментов. Честь и великодушие остались за бортом XIX века, а XX избавил нас от сочувствия. Мы вступили в эпоху цинизма и бездушия. Обрати внимание, как это нравится молодым. А необыкновенная роль любви – досужая бабская выдумка, порожденная дефицитом ума.

Губы жены обидчиво дрогнули, и Шапошников поправился:

– Ну, не ума – натуры, ограниченной кругом задач. Все, что сверх этого, – искажение женской природы и привнесение в нее мужского начала. Любовь – лишь соус на хорошей кухне. И не дуйся. Ты же знаешь, что я не могу без тебя жить. Назови как хочешь – привязанностью, эгоизмом, некоторым нравится величать любовью. Это только слова, а суть одна.

Шапошников выключил телевизор, взял газету и лег рядом с женой, но скоро бросил листы на пол, положил лупу в тумбочку и погасил свет.

Разговор пробудил в нем совсем иные чувства, чем те, неожиданные и ничтожные, что волновали жену. Ему досталась непростая судьба, но по крайней мере это действительно судьба, а не участь. Есть, что вспомнить. Однако нельзя постоянно возбуждаться прошлым. Жить дальше скучно – ни мечты, ни секса. Хотя бы одно из двух должно присутствовать, чтобы хотелось просыпаться по утрам. При отсутствии творческого удовлетворения секс еще долгое время оставался для него иллюзией жизненной силы. Теперь и этого нет. Впору стреляться, и, возможно, он когда-нибудь так и сделает.

Засыпая, Шапошников улыбался краешками губ – никто не знал его истинных мыслей. И это было замечательно. Иногда он склонялся к очевидной истине, что его глубинные соображения никому не интересны. И что это меняло? Он не писатель, чтобы как нудист шляться без портков перед толпой.

А к Наталье Петровне сон не шел. Сначала хотела заплакать, но причины для серьезной обиды не обнаружила. В молодости, чтобы заполучить своего кумира, она готова была на все. Когда поженились, поняла, что легко жить не получится, но смирилась, потому что кумир находился рядом, а это главное. Теперь Володя перестал быть популярным, но внутренне остался тем же, а она порой об этом забывала, и он указывал ей место, усмиряя ее беспочвенную гордыню и не допуская до соблазнительных мыслей и поступков.

Глядя в темноту, Наталья Петровна перебирала фразы и оттенки мужниного голоса, пытаясь разгадать второй план. Занятие зыбкое и нескончаемое. Она устала. Нельзя слишком многого хотеть и придавать словам силу, которой они, по большому счету, не имеют. Слово несовершенно – только безмолвная энергия способна без искажений передаваться от любящего к любимому. Если бы они с Володей вдруг стали немыми, как бы все упростилось и насколько лучше они понимали бы друг друга! Чувства сильнее и умнее слов. Но Зина, Зина-то какова! Два мужа и еще этот пенсионер с желтыми зубами! Наталья Петровна позавидовала не количеству мужчин, а загадочной женской привлекательности, которой в Зине не находила. Неправдоподобно маленькие руки и туфельки тридцать третьего размера – неужели это красиво? Конечно, сама Наталья Петровна ни мясником, ни Василием никогда бы не соблазнилась. Хотя в чудаке Панюшкине, несомненно, есть своя тайна, он о ней даже не знает, но безотчетно чувствует и оттого все время улыбается, всему радуется. А может, это у него от глупости. Уже когда она вышла замуж, к ней тоже разные личности подкатывались, но они все казались ничтожными по сравнению с Шапошниковым. Даже теперь, когда его мужская сила иссякла и ей стали сниться любовные сцены, их героем был все тот же единственный и неповторимый мужчина ее жизни – другого она не желала. Помягче, пожалостливее – да, хорошо бы, но только он – источник обморочного счастья и трепетных воспоминаний. Наталья Петровна представила мужа молодым, красивым, в блеске славы, вздохнула скорее сладко, чем горестно, и наконец заснула.

Утром, встретив жену Панюшкина в магазине, Наталья Петровна открыла было рот, но так ничего и не сказала из того, что вертелось на языке. Она скорее симпатизировала безалаберной секретарше, чем куркулистой Капитолине.