Текст книги "Княжна"

Автор книги: Светлана Берендеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Не хочу я есть, мамушка, спать хочу.

– Ну ладно, пойдём уложу. Может, и правда, растрясло тебя, вот брюхо-то и бунтует.

Спать она тоже не могла, зато никто не мешал думать. Она и думала всю ночь, знамо о чём. Иногда вставала помолиться, снова ложилась. А мысли были грешные, сладкие, и никакой молитвой их было не отогнать.

В Преображенское вернулись к самой Масленице. Церковь этот обычай не одобряла, порицала даже, но москвичи – и бояре и простолюдины – от него не отступали. Любили снежную баталию устроить, огненное колесо покатать, на площади разными проказами себя и народ потешить. Ну и, конечное дело, блины!

Редко какой год на масляной кто-нибудь не помирал, блинами обкушавшись. Да и то сказать, умели на Москве блинной затейливостью удивить. Мало того, что кроме пшеничных, ржаных, гречневых, овсяных, пшённых пекли ещё морковные, репные, тыквенные, сырные, так ведь вдобавок и припёки разные, один другого смачнее: и с потрохами, и с луком, и с рыбой солёной, али копчёной, и с ягодой всякой.

Только об этих блинах и припёках Катерина с Пелагеей всю дорогу и говорили. Катерина, видно, сама стряпать любила, а уж Пелагее только дай волю – такого наготовит, что язык проглотишь. И так вкусно у них разговор этот получался, что приехали все трое голоднющие, будто неделю не ели. И кстати – в Преображенское прямо к столу поспели. Стол, в отличку от всегдашнего, изобильный был. Конечно, не всё было, о чём по дороге мечтали, но и блины, и к блинам на столе немало стояло.

Пётр был рад и не скрывал радости. Сидел возле своей Катеринушки и ни на кого кроме неё не глядел. Сам и в рюмочку ей подливал, сам и блины икрой намазывал и всё норовил то плечом, то рукой до неё дотронуться. Варенька, наклоняясь к Марии, тихонько шептала:

– На Нинку, на Нинку посмотри.

На Нину глядеть не хотелось: лицо потерянное, сидит не шевелясь, будто заледенела.

– Она ведь надеялась, что она царя к себе крепко привлекла, – шептала неуёмная Варенька, – а он, вишь, как замену Нинку держал. А сердцем-то к Катерине присох.

В этот же день было назначено первое театральное представление – премьера. Публики много съехалось, тем более, что царский отъезд к армии был через день назначен – так вместе и проводы.

Мария с Варенькой пиесы почти не видели, урывками только. Они в задней комнате за сценой царевне Наталье помогали актёров обряжать, да следить, чтоб каждый в своё время к публике выходил. Варенька ещё и пела, спрятавшись за нарисованным деревом. В общем, кому праздник, а кому хлопоты.

Потом, после представления Наталья Алексеевна их очень хвалила, и царю и всем ближним его рассказывала, что без помощи их ничего бы не вышло. Преувеличивала, конечно, царевна, какая тут особая помощь, но приятно было, когда и царь с царицей, и все вокруг лестные слова о них говорили. Только вот рядом с Петром одна дама, обшарив их взглядом, сказала:

– Молоденькие, красовитенькие. На свежатинку Петрушу потянуло.

Негромко сказала, как бы про себя, а многие расслышали. Кто усмехнулся, кто глаза отвёл.

– Что это она? – шепнула Мария Вареньке.

Варенька вытащила её за руку из толпы и сердито ответила:

– Что-что? Думает, мы все, как Нинка, будем.

– А кто это?

– Анисья Толстая. Не слыхала про такую?

Мария помотала головой.

– Ну и ладно. Говорить про неё – язык пачкать.

Мария вздохнула:

– Всё-то ты знаешь.

– Про иное и знать-то не хочется. Ну, сводня она при Петре. Да и сама, говорят… Ясно? Пошли переодеваться, а то не успеем.

Вечером после ужина кататься ездили, смотрели, как мужики чрез костёр прыгают, наперегонки бегают, завязавши ноги в мешки, на столб, салом намазанный, лезут.

На другой день было назначено в дорогу собираться, но Варенька принялась уговаривать Марию сбегать кулачные бои посмотреть, она это сызмальства любила. Даже удивительно: сама маленькая, тихонькая, а хлебом не корми – дай посмотреть, как здоровенные мужики друг другу бока мнут.

– Ну, Маша, пойдём, – не отставала Варенька, – ведь сколь времени мы в Москве не были, теперь опять уезжаем. Пойдём, посмотрим. В чужих-то землях такого удальства нетути.

– Варюша, ведь сегодня укладываться велено.

– Так мы сейчас уложимся и пойдём. У меня уж всё готово, давай вместе твоё соберём. Много у тебя?

– Моё-то всё сложено, но нас, поди, царское помогать позовут.

Варенька фыркнула:

– Что здесь сенных да горничных девок мало?

– Ну ладно, пошли. Надо только Катерине сказаться.

– Вот уж! Катерине! Нашла госпожу!

Варенька от возмущения притопнула. Мария пожала плечами.

– Она царица, а мы фрейлины, значит, она нам госпожа.

– Портомойница-то! И мы, боярских родов, ей кланяться должны?

– Кланяешься же ты Меньшикову, – Мария лукаво подмигнула, – да ещё как низко.

Варенька смущённо замолчала. На Меньшикова она заглядывалась и секрет свой девичий никому, против обыкновения, не доверяла. Сейчас она думала, догадалась Маша или случайно о Меньшикове сказала?

Мария встала.

– Я схожу к Катерине Алексевне, спрошусь, а ты пока Нину позови.

– А она-то нам зачем?

– Пусть повеселится, а то она смурная ходит.

– Ясное дело, что смурная, ещё бы…

Мария перебила:

– Это не наше дело. Какая ни есть, а она наша подруга. И здесь она одна, без родных. Кто, кроме нас, ей поможет?

Варенька открыла было рот возразить, но передумала, примирительно кивнула и пошла за Ниной.

Отпустили их до самого вечера и бричку дали. И вот они сидели на берегу Яузы, накрыв ноги от холода медвежьей полостью. Мороз, несмотря на весеннее время, был нешуточный, и тем удивительнее было глядеть, как бойцы на речном льду раздевались до рубах, а иные и совсем растелешались по пояс. От обнажённых торсов поднимался парок, под порозовевшей кожей перекатывались твёрдые желваки. Варенька смотрела не отрываясь, да и Нина заинтересовалась зрелищем, повеселела.

Вокруг собралось порядочное число зрителей, они криками подбадривали бойцов, сочувственно ухали и крякали при каждом ударе. Вот вышла следующая пара.

– Гляньте, девоньки, какой удалец, – восторженно сказала Варенька.

– Какой, рыжий? – отозвалась Нина.

Да нет, чернявый. Плечи-то – точно жернова!

– А по-моему, рыжий верх возьмёт, он и ростом больше.

Девы заспорили, сравнивая мужицкие стати. Мария усмехнулась – ровно лошадей обсуживают. А у Саши плечи тоже широкие и, наверное, такие же налитые силой руки и грудь… По её спине побежали сладостные мурашки.

– Ты что, Маша, крови испугалась? Не бойся, у него из носа только. Вишь, утирается и опять биться хочет.

Мария открыла глаза и смущённо сказала:

– Да нет, я так, задремала.

– Замёрзла что ли? – обеспокоились подруги. – Не простынь, смотри, перед дорогой-то. Поди, пройдись по берегу, разомнись. Мы недолго ещё, скоро домой.

Опять качается повозка, бегут за окнами заиндевевшие деревья. В карете царица с тремя фрейлинами – всех взяли, напрасны были разговоры, что кого-то оставят. Который день едут почти без остановок, торопятся на войну.

Как из Москвы отъезжали, пришлось замешкаться – царь последние распоряжения Сенату и князю-кесарю Ромодановскому оставлять напоследок вздумал, так до обеда и проканителились. Уж кареты снаряжены, кучеры лошадей успокаивают, отъезжающие возле карет переминаются, а царя всё нет. Часть поезда – челядь, телеги с припасами и домочадцами, коих многие сановники с собой взяли – с утра уж отправлена, так беспокойно было, как бы много вперёд не ушли, не оторвались.

Пётр вышел сердитый, начал выговаривать, что не всё готово, а как же не готово, когда только его и ждут. Катерина Алексеевна даже всплакнула от обиды, за ней и дочки – Аннушка с Лизанькой – в слёзы. Тут только царь притих – взял девочек на руки, обцеловал, передал сестре Наталье. Сказал:

– Не оставь их, Наташа.

– Да что ты, – отозвалась та, – чай, на моих руках выросли, я их больше матери нянчила.

Сказала и опасливо глянула на Катерину – не обиделась бы на то, что сказано без обдумки. Но Катерина согласно кивала:

– Они тебя, Наташа, больше меня слушаются, у меня строгости совсем нет.

Бойкая красавица Лизанька спрыгнула с Натальиных рук на пол.

– Мы ещё тётю Варю и тётю Машу слушаемся.

Она встала между Варенькой и Марией, взяла их за руки.

– Не берите их на войну, пусть с нами в бабки играют.

Пётр подхватил её на руки, пощекотал усами.

– Ох ты, баловница. Они тебе с войны турчонка привезут. Хочешь турчонка?

– Я льва хочу.

– Льва-а? – весело удивился Пётр, – это, ладушка, потруднее. А ты отколь про льва знаешь?

– В книжке видела. Тётя Маша читала, а там картинка.

Пётр прижал к себе кудрявую голову девочки, сказал через её макушку:

– Хоть не уезжай – до чего оставлять неохота.

Сидевшая напротив Марии и дремавшая Катерина вдруг сказала:

– Как там дочки мои? Всё-то я с ними расстаюсь да разлучаюсь.

– Ой, и я об царевнах сейчас вспоминала. Надо же, как мы вместе.

– Видно, отзывчиво сердце твоё, Машенька. Всякую боль чужую на себя взять стараешься.

– Что, остановка? – проснулась Варенька.

– Нет, мы говорим просто, спи.

– Да, уж поспишь тут, – Варенька закряхтела, – ухабами все бока отбило. За что нам эти муки?

– Зато от Москвы хорошо ехали, помнишь? – сказала Мария, лязгнув зубами на особо глубокой рытвине. – Ровно по скатерти катились. А теперь к югу ближе, солнышко жарче, вот днём тает, а ночью подмораживает, что недотаяло. Ничего, скоро снег совсем сойдёт, на колёса кареты переставят.

– А до той поры мы все зубы себе выбьем. Отвори-ка окошко, я выгляну, может уж подтаяло, тогда на днёвку встанем скоро. Я, наверное, вся в синяках.

Варенька высунула в верхнее окошко голову и обрадованно объявила:

– Под полозьями вода и передние вроде встают.

Карета и впрямь вскоре остановилась, и в дверцу просунулась голова Петра.

– Катеринушка, боярышни, выходите размяться. Поляки нас на своей земле приветствуют.

У кареты полукругом стояли кавалеры в бархатных кунтушах с меховой выпушкой и золотыми шнурами. При виде дам они разом сдёрнули круглые шапки, поклонились.

– Добро пожаловать на польскую землю, – сказал один из них по-русски. – Не угодно ли ясновельможным пани пострелять наших куропаток?

Ясновельможные пани смущённо переглянулись – в России охота была сугубо мужской забавой. Пётр усмешливо топорщил усы:

– Что, заробели?

Первой нашлась Катерина. Достойно наклонив голову и приятно улыбнувшись, проговорила:

– Благодарим и будем счастливы.

Всей толпой – ещё Макаров, да Головнин с Шафировым – пошли по опушке к «куропаточному» месту. И сам Пётр и ближние его охотничьих навычек не имели – царь считал это занятие зряшною тратой времени. Пожалуй, изо всех русских только Мария понимала, что идти к куропаткам с таким гомоном – с пустом оказаться. Но она помалкивала, а поляки, видно, не смели государю замечания делать, так что никаких куропаток им не досталось. Поляки, было, сконфузились, но Петра эта потеря нисколько не огорчила – он затеял на поляне состязание в стрельбе.

Денщики быстро развесили по веткам мишени, подали заряженные ружья. Первым стрелял царь, за ним канцлер с подканцлером. Макаров от состязания отказался, и Пётр его поддержал: дескать, секретарь стрелком быть не обязан.

Стреляли азартно, гоняли денщиков глядеть мишени после каждого выстрела, кричали громче ворон. Поляки сначала вежливо уступали гостям, но потом разгорелись и спорили до хриплого голоса, до кидания шапок в снег. Так и не сошлись, кто из всех лучший стрелок.

Наконец, опомнились, поворотились к дамам: не изволят ли попробовать? Первой взяла нарядное ружьецо Катерина Алексеевна. Простодушно спросила, куда нажимать, стреляла, зажмурившись, и получила приветственные крики и аплодисменты. Варенька и Нина последовали примеру царицы и свою порцию восторгов приняли.

Мария хотела было сделать, как подруги, но когда увидела снисходительный взгляд подававшего ей ружьё холопа, не утерпела.

– Куда стрелять? – спросила равнодушно.

– Да вот в ту сторону поверните ствол, панночка, там никого не убьёте, – ласково ответил ей поляк с сильно закрученными пшеничными усами.

У Марии невольно выпятился подбородок, и она как можно простодушнее спросила:

– Вон там две шишки висят, можно, я одну собью?

– Да, конечно, все шишки в нашем лесу к услугам ясновельможной пани!

Поляку было весело, и он говорил громко, приглашая веселиться остальных. Мария отвернулась, поставила поудобней ноги, вспомнила, что у подруг ружьецо, вроде, немного забирало влево, выдохнула и, плавно подведя мушку нажала курок. Шишка упала. Аплодисментов не было. Она обернулась.

– О, у панны редкое счастье…

– Почему же счастье, – Мария почти рассердилась, – пусть зарядят.

Она протянула ружьё холопу. Тот проворно отбежал к пню с зарядным припасом, бегом вернулся. В полной тишине прозвучал второй выстрел, и звонко шлёпнулась о снежный наст вторая сбитая шишка. Тут уж раздались и восторги, и приветственные крики. Поляки падали в снег на одно колено, русские мужи – и Пётр первый – задирали нос: знай, мол, наших. Сзади всех улыбался Шафиров. Глядя на эту непростую улыбочку, отказалась Мария от предложения пострелять по мишени, сказала:

– Полно, судари, какая мне мишень? Разве я с мужской меткостью могу сравниться? У меня уж и руки дрожат – тяжело, а плечо как болит, синяка бы не было!

Поляки сочувственно принялись давать советы, как поправить прекрасные ручки и плечики прекрасной панны, а улыбка Петра Павловича сделалась лукавой и дополнилась одобрительным подмаргиванием.

До походного дворца Радзивилов, где намечена была остановка на день, решили идти пешком через лес, благо в лесу слякоти ещё не натаяло, и лесная дорожка была короче большого тракта. Галантные хозяева предложили дамам свои руки для опоры на скользком пути, и дамы охотно оперлись, не исключая и Катерины. Пётр глянул искоса и ничего не сказал – вроде и не осердился.

Когда показались строения походного дворца князя Радзивила, Мария не удержалась от возгласа:

– Ничего себе, походный! Какой же парадный у него?

У шедшего рядом пана Вацлава выпятились сочные губы под пшеничными усами, он спесиво пробасил:

– Дворец князя Радзивила панна Мария сама скоро увидит и узнает настоящую роскошь. Князь ждёт его царское величество к себе после дня отдыха.

– Опять всю ночь по ледяным колдобинам трястись, – вздохнула Мария.

– Последний переход, – пылко сжал её руку пан. – А в поместье Радзивилов вас ждёт прекрасный отдых, пока не установится летняя дорога.

В дверях гостей встречал дородный вельможа очень благородного вида. Уж не сам ли князь прибыл ради царского величества? – подумалось Марии. Хотела было спросить тихонько, да не успела. И обрадовалась, что не успела – это дворецкий их встречал и подносил царю княжеское послание на серебряном блюде. На Марию искоса глянула Варенька – видать, так же обозналась – и обе смешливо фыркнули.

Вся обстановка покоев была под стать важному дворецкому. Девы только успевали ахать да друг другу показывать на зеркала, люстры, невиданные заморские деревья перед большими окнами, пока шли за разряженным лакеем в свои комнаты.

В комнатах их ждала горничная девка в фасонном платье и с кружевами на голове. Она присела по всей политесной науке – это девка-то! – и по-французски предложила освежиться с дороги. Боярышни, открыв рты, глядели на неё, как на диво какое. А та, не дождавшись ответа, призывно указала рукой и повела в туалетную комнату.

Ух ты! Вот это туалетная! Зеркала на шарнирах, чтоб со всех сторон себя видеть, шкафчики, флаконы, щётки, шайки на треногах. А самая диковина – за занавеской лохань огромная, водой налитая. И девка эта поясняет, что, мол, пожалуйте помыться с дороги.

– А бани, значит, у них нету, – вздохнула Варенька.

– Говорила я вам, что баня – это дикость. Вот в Европе никаких бань нет. Я первая мыться буду, – заявила Нина.

– Ладно, только давай побыстрей, а то скоро к столу позовут. Мы пока к Катерине Алексевне заглянем.

В поисках царицыной спальни Мария с Варенькой малость поплутали.

– Маш, а мне поляк, как шли по лесу, всё руку жал, – рассказывала по дороге Варенька.

Мария пожала плечами.

– Так что ж ему не жать, ежели ты дама, а он кавалер?

– А мне удивительно, ведь у них тут мамзели заграничные. Горничная и то – вон как выряжена! Так мы-то им зачем? А они, вишь, и комплименты говорят, и глазами этак на нас…

– Ну, значит, мы не хуже заграничных, – Мария весело толкнула подружку. – Бери пример с Нины. Она вот в своих прелестях не сомневается.

– Да ну её, опять куры строить начала. Сначала-то притихла после конфузии с царём, а теперь снова воспрянула, сияет, как медная полушка…

Мария, не слушая, толкнула её на диван и прыгнула следом. Он оказался таким упругим, что девы подскочили вверх и с визгом повалились друг на друга. Комната была уставлена диванами по всем стенам, даже у окна. Так приятно было скинуть надоевшие сапожки и в одних чулках, подхватив юбки, прыгать с дивана на диван вокруг комнаты. Веселее всего было падать, особенно друг на друга, тогда они даже подняться сразу не могли от хохота.

И вот когда они так хохотали, в дверях комнаты возникли, уступая друг другу, важные русские министры с не менее важными незнакомыми поляками. Девы – ах! – дёрнулись вскочить, а диван предательски толкнул их своими пружинами. Так что не вскочили они, а полетели, чуть не кувырком. Вареньку-то, ничего, свой, Шафиров подхватил, а Марию принял на руки один из незнакомцев.

Близко-близко было его лицо, так что горячее дыхание обдавало лоб. Мария шевельнулась – встать на ноги. Он опустил, но не сразу, прежде быстро пощекотали висок его усы, а под усами горячее и влажное. Она вскочила на ноги растерянная, красная… Незнакомец поклонился вежливо и с чуть заметной улыбкой сказал своим спутникам:

– Я полагаю, господа, мы найдём другое место для нашей беседы.

Ушли.

– Ой, срам какой, – запричитала Варенька.

– Пошли скорей, у лакея спросим, где царские покои.

Покои оказались совсем рядом с их комнатами, напрасно они столько по дворцу бродили.

Навстречу им вышла озабоченная Катерина.

– Ох, хорошо, что зашли. А Нина где? Государь к столу не выйдет, устал очень, и я с ним. А вы идите, а то перед хозяевами неловко. Только, Маша, ты после зайди на Петра Алексеевича глянуть, ладно?

– Зайду, конечно. Только, может, Иоганна Юстиновича позвать?

– Он уже был и микстуру оставил, а всё ж и ты зайди.

Марии передалась её тревога. Что-то с царём неладно, второй раз в этой дороге болеет. В Вязьме была не просто падучая, а с горячкой. Опять того же не случилось бы…

Нина была уже почти готова и сердилась:

– Опоздаем из-за вас.

Варенька с Марией, правда, были виноваты – слишком долго гуляли. И потому мыться решили вместе. Ванна большая, они прекрасно поместились одна против другой. И очень весело было толкать друг друга ногами. Так что вода немного расплескалась, но это ничего – пол выложен плиткой вроде плоской черепицы, не промокнет. Одевались впопыхах под сварливые причитания Нины. Она была уже во всей красе, даже подрумянилась чуток. Варенька не удержалась и подколола её:

– Ишь ты, расфуфырилась. Никак ты и здесь аманатов подцепить надеешься?

Ох и взвилась Нина!

– Фефёла ты! Мы же в другом государстве, да при царском дворе. И так уже российских дам за чучел иностранцы почитают. И вы вот сейчас выкатитесь: чулки перекручены, головы лохматые. Тьфу на вас! Истинные фефёлы!

Она даже задохнулась от злости.

– Ладно тебе, успокойся, а то вспотеешь. Чулки у нас в порядке, да и не видно их, подол мы задирать не собираемся. А головы лохматыми быть не могут, поскольку мы причёски не распускали.

– Вот-вот, как с дороги были, так и ходите, хорошо хоть платья переменили…

Нина ещё ворчала, когда пришли их звать. И напрасно она ругалась – вполне они успели и вполне приглядны все трое были. На Вареньке был туалет нежно-травяного цвета с вышивкой золотистым бисером на груди и по подолу юбки, пепельные локоны были забраны в бисерную же сетку, продолговатое личико с прозрачными глазами обрамляли длинные переливчатые серьги. Мария выбрала голубое платье с серебряными кружевами, а Нина одела своё любимое малиновое, очень подходившее к её чёрным глазам и большим ярким губам.

Царя с царицей – Катерину уже все так называть стали – за столом не было. По сему поводу пристойно посокрушались и первый кубок подняли за здравие их величеств. Потом ещё здравицы были: и королю Августу, и гостям поимённо, и хозяевам. А один тост особо чудной был – за прекрасных дам, притом все кавалеры встали, да шпорами звякнули, да головами тряхнули, а потом, грянув кубки об пол, кинулись на одно колено перед своими соседками – кому какая ближе. Российские боярышни в разных концах стола сидели и вокруг каждой по несколько панов на колени пали. Лица красные – немало кубков уже выпито, глаза шальные, удальцы паны! Весёлый да шумный получился обед.

В соседях у Марии были по левую руку – пан Вацлав Шидловский, тот, что утром по дороге её под руку поддерживал, а по правую – пан Тадеуш Тыклинский. С ним Марию перед обедом Шафиров познакомил, чем в немалое смущение поверг. Именно этот пан вместе с Шафировым и Головниным да другими поляками вошёл в диванную комнату, когда Мария с Варенькой там скакали, и именно он поймал её на руки. Мария при этом знакомстве сердито насупилась на Шафирова – мог и не подводить к ней сего кавалера, не вводить её в конфуз. Но Шафирову что – только улыбался в четыре своих подбородка. И этот пан Тыклинский тоже улыбался – и когда при знакомстве руку ей целовал, и когда рядом сидел, разговорами её занимал да кушанья предлагал. Не нравились Марии эти его улыбки – то насмешка, то издёвка в них чудились. И второму соседу её, пану Вацлаву, улыбки пана Тадеуша не нравились – супился да усы свои дёргал, да разговор перехватить старался.

Как обед окончился, Мария встала поскорей, чтоб к Катерине зайти, как та просила. Оба тотчас к ней подскочили и оба ей руку предложили к кофейному столу вести, сами же притом друг на друга пресердито посмотрели, ровно петухи. Мария кавалерам поклонилась и сказала, что ей к царице безотложно надо. И пока те соображали, быстренько убежала.

В царские покои вошла разгорячённая, порывистым жестом подхватила юбку и по всем правилам присела – как положено фрейлине перед царскими очами. Сама же искоса смотрела на себя в зеркало – хорошо ли выходит. Когда же увидела лицо Катерины, вмиг забыла и политес, и жеманство.

Лицо у царицы было осунувшимся и даже постаревшим, всегда яркие губы поблекли, под глазами набрякли тени.

– Как долго ты, Маша!

– Да я… Там обед…

– Пойдём скорей.

– Да что же?

– Совсем плох батюшка наш. Доктор Доннель микстуру оставил, а ему и дать невозможно – зубов не разжимает.

– Да что с ним? Как обычно?

– Нет. То есть, да. Но припадок уже прошёл и сейчас жар сильный, горячка. Яган Устиныч пошёл ещё лекарство сготовить.

Они стояли в спальне у кровати с распластанным на ней большим телом Петра. Его закинутая голова лежала так странно, что Марии показалось, что он уже умер. Но через мгновение царь скрипнул зубами и судорожно дёрнулся – жив. Катерина старалась поправить неудобно закинутую голову, подсовывала подушки, но голова сползала с подушек и запрокидывалась, выставляя обтянутый жёлтый подбородок.

– Маша, делать-то что? Страшно как!

Слёзы на царицыном лице, её трясущиеся руки и плечи вывели Марию из оцепенения.

– Почему он в кафтане и в башмаках? Кликни кого-нибудь раздеть.

Катерина в голос зарыдала.

– Нет никого! Звала я – никого. Видать, разбежались заранее, чтоб потом на мне вся вина была, ежели помрёт.

– Бог с тобой, Катя! С какой стати он помирать будет? Давай расстёгивай ему всё, я сейчас.

Она выбежала из спальни, пролетела, едва не поскользнувшись на паркете, к выходу из покоев. В комнате перед царскими покоями стояли оба её обеденных соседа. Они вскочили с любезными улыбками. Мария жестом остановила их готовые заговорить рты и быстро сказала:

– Прошу извинить, его царское величество болен. Не будут ли господа добры найти господина кабинет-секретаря Макарова, а ещё прислать денщиков, они в людской, наверное.

Пан Вацлав понимающе кивнул и умчался. А пан Тадеуш остановил повернувшуюся было уходить Марию:

– Панна Мария простит мой вопрос. Тяжело ли болен его царское величество?

– Тяжело. Горячка.

У пана Тадеуша лицо серьёзное и внимательное. Человечно покивал, спросил:

– Здесь недалеко поместье графа Олизара, не послать ли к ним за доктором? Часа за два доставить можно.

Мария растерянно развела руки.

– Не знаю, право. У нас свой есть. Но можно и послать, может, пособит чем.

– Пусть панна не волнуется так сильно, я сам поскачу за доктором к графу и пошлю гонца к князю Радзивилу. Консилия лучших докторов будет к услугам русского царя.

Он щёлкнул каблуками, тряхнул головой, вышел стремительно. Но уйти к царю ей опять не пришлось – вбежали Макаров с Варенькой и челядинцами. Челядинцев – хорошо, дюжие мужики попались – Мария сразу отправила Катерине помочь, Вареньку за своим сундучком в обоз сходить попросила, а Макарову сказала озабоченно:

– Алексей Васильевич, государь болен ещё хуже, чем в прошлый раз.

Макаров дёрнулся, открыл было рот спросить, Мария ответила прежде:

– Доктор Доннель смотрел, лекарство дал и другое лекарство готовит. Да вот что, Алексей Василич, господин Тыклинский только что отсюда вышел, он вызвался за докторами другими послать – от князя Радзивила, да от графа Олизара. Я не знаю, тут ведь дело не токмо лекарское, а и государственное, может, господ министров спросить надо?

– Угу, угу, – быстро закивал Макаров. – Я сейчас. Это вы хорошо – меня сразу известили. А как сейчас Пётр Алексеич-то?

Мария, уже повернувшаяся уходить, только вздохнула.

– Ну да, идите, – заторопился секретарь, – идите к нему, что сейчас говорить. Я после зайду.

Марии казалось, она целый час разговоры разговаривала, а в спальню пришла – царя ещё раздевать не кончили. Дюжие челядинцы с натугой приподнимали и поворачивали его большое грузное тело, а Катерина с объявившейся Глашей стаскивали с него отсыревшее, пахнущее кислым потом исподнее..

На пороге возникла Варенька, испуганно глянула на царя, тотчас отвела глаза и прошептала:

– Маша, сундучок твой принесли. Верно, кипятку надо? Я приказала, сейчас будет.

Мария кивнула:

– Хорошо. Только ещё водки надо. Да? – обернулась она к Катерине.

– Да, да, водки, – Катерина выпрямилась. – Это есть очень хорошо сейчас, я и забыла. Очень хорошо обтереть сейчас водкой.

– Ну так скорей надо, пока не простыл, раздетый. Сбегай, Глаша, ты быстрей всех.

Глаша перепёлкой вылетела из спальни, еле успели крикнуть ей вслед:

– И полотенец свежих побольше.

Когда Петра совсем раздели и стали обтирать губкой, в водке намоченной, Катерина сказала Вареньке и Марии:

– Подите, в зале обождите, девицы ведь вы, нехорошо.

Варенька вышла тотчас, а Мария осталась. Может, и плохо то, но к мужской наготе она привычна была – помогала в деревне раны мужицкие перевязывать. Да и по простым деревенским обычаям мужики из бани телешом в пруд прыгали, не прятались, кто мимо идёт – смотри, не жалко. А царю чресла-то прикрыли, так и вовсе никакого сраму нет.

Пока Катерина с Глашей больного обтирали, Мария из сундучка настойки, что Нава на Ивана Купала готовит, в плошечку отлила, с водкой размешала, Катерине подала.

– Втереть надо. Особливо в грудь, в ступни, да в ладони.

Та без слова взяла, принялась царя тереть. Хорошо у ней выходило. Руки у царицы сильные, кисти крупные, пальцы широкие – ровно у прачки. Смотрела Мария, как та трёт, старается, из плошки под её руки по капле подливала, а у самой под ложечкой сосало – ну, как не поможет? Уж больно Катерина веру в её лекарское искусство возымела, выше всех докторов её ставит. А она ведь не доктор, только то и знает, что у Навы пригляделась – много ли это!

Царское тело зарозовело под крепкими ладонями его супруги. Потом натянули на него исподнее – заграничное, из тонкой шерсти, тянущееся во все стороны. Пётр лежал спокойно, дышал ровно. Катерина перекрестила его, перекрестилась сама.

– Вроде, полегче ему, как тебе кажется?

Мария покачала головой.

– Надо, чтоб в сознание пришёл. Микстуру надо дать, что доктор Доннель оставил.

– А может, без микстуры? Ты своим чем-нибудь его напои.

– Ну что ты, Катюша, я ж не доктор, и не знахарка даже.

– А на мои глаза, ты получше всех этих докторов. Те только важность на себя напускают, а толку от них никакого. А вот знахари-то, природные-то лекари, они силу от самой земли берут, да от Бога.

– Так я ведь не знахарка, этому долго учиться надо, а я – что?.. И про докторов ты напрасно, медицина – это… Ой, смотри…

Пётр перекатил голову на другой бок, пошлёпал губами.

– Слава тебе, Пресвятая Дева!

Катерина кинулась к супругу, гладила его лицо, целовала. Пётр приоткрыл глаза, с усилием шевельнул губами.

– Что… Что это?

– Захворал, захворал ты, батюшка, ваше величество. А теперь вот тебе и получше стало. – Катерина плакала и улыбалась.

– Вот выпей-ка это, государь, выпей.

Она взяла приготовленную скляницу с микстурой, подняла его голову на своей сильной руке и стала поить, как ребёнка. Пётр глотал с усилием, кое-что проливалось. После нескольких глотков повалился в постель.

– Спать хочу.

– И поспи, и поспи, батюшка, – радостно припевала Катерина, подсовывая ему подушки поладнее.

Дверь открылась и пропустила доктора Доннеля.

– Госпожа царица, как есть наш больной?

– Лучше, Яган Устиныч, лучше! В себя пришёл, микстуру вашу выпил и заснул вот теперь.

Доктор не торопясь подошёл к постели, посмотрел, послушал дыхание больного, важно произнёс:

– Госпожа царица, благодаря лечению, кризис миновал. Господин кабинет-секретарь сообщил мне, что вызваны доктора князя Радзивила и графа Олизара. Полагаю, консилиум состоится завтра, а до тех пор, госпожа царица, дайте его величеству этот декокт, – протянул он Катерине склянку. – Если будут ухудшения в состоянии больного, известите меня.

И он важно выплыл.

Катерна уже настолько приободрилась, что даже усмехнулась после ухода врача:

– Ишь, важности напустил – «благодаря лечению…». Ну да ладно. Ты иди, Маша, к Вареньке. Тут прибрать надо, пол подтереть.

Глаша вмешалась:

– И вы, Катерина Алексевна, идите, посидите там в креслах, поешьте, али кофею выпейте. А я сейчас девок кликну, и мы тут живо всё оботрём, причередим. Пётра Лексеич вон спит как сладко. На что вы тут? Идите, передохните.

Глаша была быстра, сноровиста и смекалиста, и пользовалась благосклонностью царицы, так что фамильярничанье ей часто дозволялось. Так и сейчас Катерина усмехнулась добродушно на хозяйский тон девки, глянула ещё раз на супруга и вышла вслед за Марией.

Варенька догадалась распорядиться, и ужин им принесли в покои. Особенно это кстати для Катерины пришлось – обед-то она пропустила, не до еды было. Теперь она с аппетитом уминала каких-то польских птичек в желе и слушала Вареньку.