Текст книги "Цинковые мальчики"

Автор книги: Светлана Алексиевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Кушать хочется.

Как раз перед обедом, еще бачки не привезли. А его уносят. И когда это еще он прилетит в Ташкент, когда его накормят.

– На, – и даю ему эти два яйца. Повернулась и пошла, не спросила: руки, ноги у него есть? Я ему на подушку положила. Не разбила, не покормила. Вдруг рук нет?

В другой раз ехала два часа на машине, а рядом трупы… Четыре трупа… Они лежали в спортивных костюмах…

Домой вернулась… Не могла слушать музыку, разговаривать на улице, в троллейбусе. Закрыла бы дверь в комнате, чтобы телевизор – и я одна. За день до отлета в Союз застрелился начмед нашего госпиталя Юрий Ефимович Жибков… Почему? Что у него в душе творилось? Кому-то непонятно… А мне… Я понимаю, даже знаю. Там это всегда близко… Эта темнота… В Афганистане у кого-то из офицеров переписала: «Иностранец, которому случится попасть в Афганистан, будет под особым покровительством неба, если он выйдет оттуда здоровым, невредимым и с головой на плечах…». Француз Фурье. Уцелеть надо было не только физически… Человек – существо со сложной начинкой… Слоеный пирожок, как говорили мои девочки. Философствовать понемногу начали к концу войны. Перед домом…

Встречаю на улице молодого человека… Что-то родное: «Это, наверное, “афганец”?». Но я его не окликаю, чтобы не показаться смешной. Я не смелая… У меня натура мягкая… Я пугалась, когда ловила себя на мысли, что могу превратиться в агрессивное, жестокое существо. Человек ведь зависим… Он даже не знает до конца, как он зависит от своих поступков, от того, что с ним было. Он боится… Готовим мальчишек к выписке… Они прячутся на чердаках, в подвалах госпиталя, не хотят выписываться в часть. Мы их ловим, вытаскиваем… На пересылке молодые девчонки учили меня, кому надо дать бутылку водки, чтобы попасть в хорошее место… Они учили меня… Им по восемнадцать-двадцать лет, а мне сорок пять.

На таможне, когда возвращалась, заставили снять все до бюстгальтера.

– Кто вы?

– Врач-бактериолог.

– Покажите документы. – Взяли документы. – Открывайте чемоданы. Будем шмонать.

Я тащила с собой назад старенькое пальто, одеяло, покрывало, шпильки, вилки… Все, что из дому брала. Выгрузили на стол:

– Вы что, сумасшедшая? Стихи, наверное, пишете?

Мне здесь невмоготу. Здесь страшнее, чем там. Там вернулся из Союза, кто что привез – садимся за один стол. Третий тост. Молча. За тех, кто погиб. Сидим за столом, а мышки прогуливаются, в туфли залазят. В четыре часа вой… Первый раз вскочила: «Девочки, волки». Девочки смеются: «Молитву мулла читает». Я дома долго-долго в четыре утра просыпалась.

Хотелось продолжения… Просилась в Никарагуа… Куда-нибудь, где война идет. Тут… Я уже не умею тут жить…

Врач-бактериолог

* * *

– Я его первая выбрала…

Стоит высокий, красивый парень. «Девочки, – говорю, – мой». Подошла и пригласила на дамский вальс, это когда девушки приглашают кавалеров. А я – судьбу…

Очень хотела сына. Договорились: если родится девочка, дам имя ей я. Будет Олечка. Родится сын, даст имя он. Будет Артем или Денис. Родилась Олечка.

– А сынишка будет?

– Будет. Пусть только Олечка подрастет.

Я родила бы ему и сына.

– Любочка, не пугайся. Молоко пропадет… – Я малютку грудью кормила. – Посылают в Афганистан…

– Почему ты? У тебя маленький ребенок.

– Не я, кому-то другому выпадет. Партия велела – комсомол ответил: есть.

Он был преданный армии человек. «Приказы, – повторял, – не обсуждаются». У них в семье у матери очень сильный характер, и он привык слушаться, подчиняться. В армии ему было легко.

Как провожали? Мужчины курили. Мать молчала. Я плакала: кому нужна эта война? Дочка спала в люльке.

Встретила на улице дурочку, юродивую, она часто появлялась в нашем военном городке на базаре или в магазине. Говорили люди, что молодой ее изнасиловали, и с тех пор она даже мать не узнает. Остановилась возле меня:

– Вот привезут тебе мужа в ящике, – засмеялась и убежала.

Я не знала, что случится, но знала: что-то случится.

Ждала его, как у Симонова: жди меня, и я вернусь… В день могла написать по три, по четыре письма и отправить. Мне казалось, что когда я думаю о нем, тоскую о нем, я его берегу. А он писал, что здесь, на войне, каждый делает свою работу. Выполняет приказ. И кому какая судьба. Не волнуйся и жди.

Когда я бывала у его родителей, об Афганистане никто не вспоминал. Ни слова. Ни мать, ни отец. Уговора такого не было, но все боялись этого слова.

…Одела девочку, чтобы нести в детский сад. Поцеловала. Открываю дверь: стоят военные, и у одного в руках чемодан моего мужа, небольшой, коричневый, я его собирала. Со мной что-то произошло… Если я их впущу, они принесут в дом страшное… Не впущу, все останется на своих местах. Они дверь к себе – хотят войти, а я к себе – не впускаю.

– Раненый? – У меня еще эта надежда была, что раненый.

Военком вошел первый:

– Людмила Иосифовна, с глубокой скорбью должны сообщить, что ваш муж…

Слез не было. Я кричала. Увидела его друга, бросилась к нему:

– Толик, если ты скажешь, я поверю. Что ты молчишь?

Он подводит ко мне прапорщика, сопровождавшего гроб:

– Скажи ей…

А того трясет, он тоже молчит.

Подходят ко мне какие-то женщины, целуют.

– Успокойся. Давай телефоны родных.

Я села и тут же выпалила все адреса и телефоны, десятки адресов и телефонов, которые я не помнила. Проверили потом по записной книжке – все точно.

Квартира у нас маленькая, однокомнатная. Гроб поставили в клубе части. Я обнимала гроб и кричала:

– За что? Что ты кому плохого сделал?

Когда ко мне возвращалось сознание, я смотрела на этот ящик: «Привезут тебе мужа в ящике…». И опять кричала:

– Я не верю, что здесь мой муж. Докажите мне, что здесь он. Тут даже окошечка нет. Что вы привезли? Кого вы мне привезли?

Позвали его друга.

– Толик, – говорю, – поклянись, что здесь мой муж.

– Я своей дочкой клянусь, что там твой муж. Он умер сразу, не мучился. Больше ничего тебе не скажу.

Сбылось его: «Если придется умереть, то так, чтобы не мучиться». А мы остались…

Висит на стене его большой портрет:

– Сними мне папу, – просит дочка. – Я буду с папой играть.

Окружит портрет игрушками, разговаривает с ним. Ночью укладываю ее спать:

– А куда стреляли в папу? Почему они выбрали именно нашего папу?

Приведу ее в садик. Вечером надо забирать домой – рев.

– Не уйду из садика, пока за мной не придет папа. Где мой папа?

Я не знаю, что ей отвечать. Как объяснить? Мне самой только двадцать один год… Этим летом отвезла ее к маме в деревню. Может, там его забудет… У меня нет сил плакать каждый день… И каждую минуту. Увижу, как идут вместе муж, жена и ребенок с ними – плачу. Моя душа кричит, мое тело кричит. Я раньше любила спать голая летом, теперь никогда голая не сплю. Я все вспоминаю… Любовь вспоминаю… Простите за откровенность… Только вам могу довериться. Чужому человеку. Своему трудно. «Встал бы ты хоть на одну минуту… Посмотрел, какая выросла дочка! Для тебя эта непонятная война кончилась, – говорю я ему ночью. – Для меня – нет. А для нашей дочери? Наши дети самые несчастные, они будут отвечать за все. Ты меня слышишь…»

Кому я кричу? Кто услышит?

Жена

* * *

– Когда-то я мечтала – рожу сына… Сама себе рожу мужчину, которого буду любить и который меня будет любить…

С мужем мы разошлись. Он ушел от меня, ушел к молодой, она ему родила сразу после школы. Я его любила, наверное, поэтому другого не было. Не искала.

Сына растили с мамой, две женщины, а он – мальчишка. Встану тихонько и слежу из подъезда: с кем он, что у него за компания?

– Мама, – вернется домой, – я уже взрослый, а ты меня пасешь.

Маленький был, как девочка. Беленький, хрупкий, он у меня восьмимесячным родился, искусственник. Наше поколение не могло дать здоровых детей, росли мы в войну – бомбежки, стрельба, голод… Страх… Играл он все время с девочками, девочки его принимали, он не дрался. Любил кошек, завязывал им банты.

– Купи, мамочка, хомячка, у него шкурка тепленькая, как мокренькая.

Покупался хомячок. И аквариум. И рыбки. Пойдем на базар: «Купи мне живую курочку… Рябушку…».

И вот я думаю: неужели он там стрелял? Мой домашний мальчик… Не для войны он был. Мы его очень любили, лелеяли…

Приехала к нему в Ашхабад в учебную роту:

– Андрюша, я хочу пойти поговорить с начальником. Ты у меня один… Здесь граница близко…

– Не смей, мама. Надо мной будут смеяться, что я маменькин сынок. И так говорят: «Тонкий, звонкий и прозрачный».

– Как тебе тут?

– Лейтенант у нас хороший, он с нами как с равными. А капитан и по лицу может ударить.

– Как?! Мы тебя с бабушкой никогда не били, даже маленького.

– Здесь мужская жизнь, мама. Лучше вам с бабушкой ничего не рассказывать…

Только маленький он был мой. Отмоешь его в ванной, из луж как чертенок вылезал, завернешь в простынку, обнимешь. Думалось, никто никогда его у меня не заберет. Никому не отдам. Потом его у меня отняли…

Я сама после восьми классов уговорила его пойти в строительное училище. Думала, что с этой специальностью ему будет легче в армии. А отслужит – поступит в институт. Он хотел стать лесником. В лесу всегда радовался. Птиц узнавал по голосам, показывал, где какие цветы. Этим напоминал своего отца. Тот, сибиряк, любил природу так, что во дворе не давал косить траву. Пусть растет все! Нравилась Андрюше форма лесника, фуражка: «Мама, она на военную похожа…».

И вот я думаю: неужели он там стрелял?

Из Ашхабада часто писал нам с бабушкой. Одно письмо наизусть выучила, держала его в руках тысячу раз:

«Здравствуйте, мои родные мама и бабушка! Вот уже больше трех месяцев служу в армии. Служба моя идет хорошо. Со всеми порученными мне заданиями я пока справляюсь и замечаний со стороны командования не имею. Недавно наша рота ездила в учебно-полевой центр, это восемьдесят километров от Ашхабада, он расположен в горах. Там все занимались две недели горной подготовкой, тактикой и стрельбой из стрелкового оружия. Я же и еще три человека в лагерь не ездили, находились в расположении части. Нас оставили, потому что вот уже три недели мы работаем на мебельной фабрике, строим цех. А за это нашей роте фабрика сделает столы. Мы выполняем там кирпичную кладку, штукатурные работы.

Мама, ты спрашиваешь о своем письме, я его получил. Получил также посылку и десять рублей, которые вы вложили. На эти деньги мы несколько раз ели в буфете и покупали с другом конфеты…»

Я себя утешала надеждой: раз он занимается штукатурными работами и кирпичной кладкой, значит, нужен как строитель. Ну и пусть строит им собственные дачи, личные гаражи, только бы не послали никуда дальше. Он потом написал, что у кого-то генерала за городом работал…

Был восемьдесят первый год… Ходили слухи… Но что в Афганистане мясорубка, бойня, знало очень мало людей. По телевизору мы видели братание советских и афганских солдат, цветы на наших бронетранспортерах, крестьян, целующих дарованную землю… Одно меня заставило испугаться… Когда ездила к нему в Ашхабад, встретила женщину… Сначала в гостинице заявили:

– Мест нет.

– Буду ночевать на полу. Я приехала издалека, к сыну-солдату. И никуда отсюда не уеду.

– Ну, ладно, пустим вас в четырехместный номер. Там уже живет одна мать, тоже сына навещает.

От этой женщины я впервые услышала, что готовится новый набор в Афганистан, и она привезла большие деньги, чтобы спасти сына. Уезжала она довольная, а со мной на прощание поделилась: «Не будь наивной идиоткой…». Когда я рассказала об этом моей маме, она заплакала:

– Почему ты не упала им в ноги?! Не просила? Сняла бы и отдала свои сережки.

Это была самая дорогая вещь в нашем доме, мои копеечные сережки. Они же не с бриллиантами! Маме, которая всю жизнь жила более чем скромно, они казались богатством. Господи! Что с нами творят? Не он, так кто-то другой поехал бы. У него тоже мать…

То, что он попал в десантно-штурмовой батальон и летит в Афганистан, для него самого было неожиданностью. Его распирала мальчишеская гордость. Он не скрывал.

Я женщина, сугубо штатский человек. Может быть, чего-то не понимаю. Но пусть мне объяснят, почему мой сын занимался штукатурными работами и кирпичной кладкой в то время, когда ему надо было готовиться к боям? Они же знали, куда их посылают. В газетах печатались снимки моджахедов… Мужчины, по тридцать-сорок лет… На своей земле… Рядом семьи, дети… И как, скажите, за неделю до вылета из общевойсковой части он оказался в десантно-штурмовом батальоне? Даже я знаю, что такое десантные войска, какие там сильные парни нужны. Их специально надо готовить. Потом мне командир учебной школы, ответил, что, мол, ваш сын был отличник боевой и политической подготовки. Когда он им стал? Где? На мебельной фабрике? У генерала на даче? Кому я отдала своего сына? Кому доверила? Они из него даже солдата не сделали…

Из Афганистана было только одно письмо: «Не волнуйтесь, тут красиво и спокойно. Много цветов, каких у нас нет, цветут деревья, поют птицы. Много рыбы». Райские кущи, в не война. Успокаивал нас, а не то не дай Бог начнем хлопотать, чтобы его оттуда вырвать. Необстрелянные мальчики. Почти дети. Их бросали в огонь, а они это принимали за честь. Мы так их воспитали.

Он погиб в первый же месяц… Мой мальчик… Моя кровинушка… Какой он там лежал? Никогда не узнаю.

Его привезли через десять дней. Все эти десять дней во сне я что-то теряла и не могла найти. Все эти дни завывал на кухне чайник. Поставишь кипятить чай, он поет на разные голоса. Я люблю комнатные цветы, у меня их много на подоконниках, на шкафу, на книжных полках. Каждое утро, когда я их поливала, роняла горшки. Они выскальзывали из моих рук и разбивались. В доме стоял запах сырой земли…

…Остановились возле дома машины: два военных «газика» и «скорая помощь». Мгновенно догадалась – это к нам, в мой дом. Еще сама дошла до двери, открыла:

– Не говорите! Не говорите мне ничего! Ненавижу вас! Отдайте мне только тело моего сына… Я буду его хоронить по-своему. Одна. Не надо никаких военных почестей…

Напишите! Напечатайте правду! Всю правду! Я уже ничего не боюсь… Хватит, я всю жизнь боялась…

Мать

* * *

– Правду? Всю правду расскажет вам только отчаянный. Абсолютно отчаянный расскажет вам все…

Никто не знает правды. Кроме нас… Правда слишком страшная, правды не будет. Никто не захочет быть первым, никто не рискнет. Кто расскажет, как перевозили наркотики в гробах? Шубы… Вместо убитых… Кто вам покажет ниточку засушенных человеческих ушей? Уже слышали или новая информация? Боевые трофеи… Хранили в спичечных коробочках… Они скрючивались в маленькие листочки… Не может быть? Неловко слушать такое о славных советских парнях? Выходит, может. Было! И это тоже правда, от которой никуда не деться, не замазать дешевой серебряной краской. А вы думали: поставим памятники и все? Раздадим медали…

Я не ехал убивать, я был нормальный человек. Нам внушили, что воюют бандиты, а мы будем герои, нам всем скажут спасибо. Хорошо запомнил плакаты: «Воины, будем укреплять южные рубежи нашей Родины». «Не опозорим чести соединения», «Цвети, родина Ленина!», «Слава КПСС!». А вернулся оттуда… Там же все время было маленькое зеркало, а тут большое. Глянул – и не узнал себя. Кто-то смотрел на меня… С новыми глазами, с новым лицом. Даже внешне я изменился…

Служил я в Чехословакии. Слух: меня посылают в Афганистан.

– Почему я?

– Ты холостяк.

Собирался – как в командировку. Что брать с собой? Никто не знал. «Афганцев» у нас еще не было. Кто-то посоветовал взять резиновые сапоги, за два года они ни разу мне не пригодились. В Кабуле оставил. Из Ташкента летели на ящиках с патронами. Приземлились в Шинданде. Царандой, их милиция, с автоматами нашими времен Великой Отечественной войны, наши и их солдаты – грязные, линялые, как из окопов вылезли. Резкий контраст с тем, к чему привык в Чехословакии. Грузят раненых, у одного в животе осколок. «Этот не жилец, по дороге умрет», – услышал от вертолетчиков, которые привезли их с застав. Ошеломило спокойствие, с каким говорили о смерти.

Это, может быть, самое непостижимое там – отношение к смерти. Вот опять, если всю правду… Это невозможно… То, что здесь немыслимо, там буднично. Убивать страшно и неприятно. Но очень скоро начинаешь думать, что в упор убивать страшно и неприятно, а вместе, в массе – азартно, иногда – я видел – даже весело. В мирное время оружие стоит в пирамиде, каждая пирамида на отдельном замке, оружейная комната на звуковой сигнализации. А тут оружие постоянно при себе, к нему привыкаешь. Вечером с кровати стреляли из пистолета в лампочку: лень вставать, выключить свет. Одуревши в жару, разряжали автомат в воздух, хоть куда-нибудь… Окружаем караван, караван сопротивляется, сечет из пулеметов. Приказ: караван уничтожить… Переходим на уничтожение… Над землей стоит дикий рев раненых верблюдов… За это, что ли, нам вручали ордена от благодарного афганского народа?!

Война – это война, надо убивать. Нам что, боевое оружие вручили – в «Зарницу» играть с братьями по классу? Тракторы, сеялки там, что ли, ремонтировать? Нас убивали, и мы убивали. Убивали, где могли. Убивали, где хотели. Но это не та война, которую мы знали по книгам и фильмам: линия фронта, нейтральная полоса, передовая… Киризная война… Киризы – подземные ходы, проделанные когда-то для орошения… Люди возникают из них днем и ночью, как призраки… С автоматом, с камнем в руке. Не исключено, что недавно с этим призраком торговался в дукане, а тут он уже за гранью твоего сочувствия. Только что он убил твоего друга… Вместо друга… Лежит… Уже не человек… Полчеловека… Последние его слова: «Не пишите про это моей матери, заклинаю вас, чтобы она ничего не узнала…» А ты, шурави, ты, советский, за гранью его, «духа», сочувствия. Твоя артиллерия разлинеила его кишлак, и он почти ничего не нашел – ни от матери, ни от жены, ни от детей. И он, попадешь к нему, из тебя котлету сделает. Фарш. Современное оружие увеличивает наши преступления. Ножом я мог бы убить одного человека, двух… Бомбой – десятки… Но я военный человек, моя профессия – убивать. Как там в сказке? Я – раб волшебной лампы Аладдина… Так я – раб Министерства обороны. Куда прикажут, туда я и буду стрелять. Моя профессия – стрелять.

Но я не ехал туда убивать, не хотел. Как это получилось? Почему афганский народ принял нас не за тех, кем мы были на самом деле? Бачата стоят в резиновых калошах на босу ногу на морозе, и наши ребята отдают им свои сухпаи. Я это видел своими глазами. Подбегает к машине оборванный мальчишка, он ничего не просит, как остальные, он только смотрит. У меня было в кармане двадцать афгани, я их ему отдал. Он как стал на колени в песок, так и не встал, пока мы не сели в бэтээр, не отъехали. А рядом другое… У мальчишек-водоносов наши патрули отбирали деньги. Что там за деньги? Копейки. Нет, я туда даже туристом не хочу. Никогда не поеду. Я же вам сказал: правда слишком страшная, правды не будет. Она никому не нужна. Ни вам, кто здесь оставался. Ни нам, кто там был. Заметьте, вас больше. Дети наши вырастут и будут скрывать, что их отцы там воевали.

Встречал самозванцев: я, мол, из Афгана, да мы там, я там…

– Где служил?

– В Кабуле…

– Какая часть?

– Да я – спецназ…

На Колыме, в бараках, где держали сумасшедших, кричали: «Я – Сталин! Я – Сталин!». А теперь нормальные парни заявляют: «Я – из Афгана». Сумашедшие… В дурдом таких!

Я вспоминаю один… Выпью. Посижу. Люблю песни «афганские» послушать. Но один. Это было… эти странички… Хотя они и замаранные, но никуда от них не уйти… Собираются вместе молодые… Они обозленные и обманутые. Им трудно себя найти, обрести вновь какие-то моральные ценности. Один мне признался: «Если бы я знал, что мне ничего не будет, мог бы человека убить. Просто так. Ни за что. Мне не жалко». Был Афганистан, теперь его нет. Не будешь всю жизнь молиться и каяться… Я жениться хочу… Сына хочу… Чем быстрее мы замолчим, тем лучше для всех. Кому эта правда нужна? Обывателю! Чтобы он плюнул нам в душу: «Ах, сволочи, там убивали, грабили, и здесь им льготы?». И мы одни останемся виноватые. Все, что пережили, коту под хвост. Хотя бы для себя сохранить.

Зачем-то же все это было? Зачем?

В Москве на вокзале пошел в туалет. Смотрю: туалет кооперативный. Сидит парень, рассчитывает. Над головой у него вывеска: «Для детей до семи лет, инвалидов и участников Великой Отечественной войны, воинов-интернационалистов – вход бесплатный».

Я опешил:

– Это ты сам сообразил?

Он с гордостью:

– Да, сам. Предъяви документ и проходи.

– У меня отец всю войну прошел, и я два года чужой песок глотал, чтобы у тебя помочиться бесплатно?

Такой ненависти, как к этому парню, у меня в Афгане ни к кому не было. Решил нам заплатить…

Старший лейтенант, начальник расчета

* * *

– Прилетела в Союз в отпуск… Пошла в баню… Люди стонут на полках от удовольствия, мне показалось – стоны раненых…

Дома скучала по друзьям из Афганистана. А в Кабуле уже через несколько дней мечтала о доме. Родом я из Симферополя. Окончила музыкальное училище. Счастливые сюда не едут. Здесь все женщины одинокие, ущемленные. Попробуйте прожить на сто двадцать рублей в месяц – моя зарплата, когда и одеться хочется, и отдохнуть интересно во время отпуска. Говорят: за женихами, мол, приехали? А что? Правда… Ну да, правда. Мне тридцать два года, я одна…

Тут узнала, что самая жуткая мина – «итальянка». Человека после нее в ведро собирают. Пришел ко мне парень и рассказывает, рассказывает… Я думала, он никогда не остановится. Я испугалась. Он тогда: «Вы извините, я пошел…». Незнакомый парень… Это нормально. Увидел женщину, захотел поделиться. У него на глазах от ребят осталось… Полсапога целых… От пулеметного расчета… Знакомые ребята… Я думала, он не остановится. К кому он дальше пошел?

У нас тут два женских общежития: одно прозвали «Кошкин дом» – там живут те, кто два-три года в Афганистане, другое «Ромашка», там новенькие, еще как бы чистенькие: любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет. В субботу – солдатская баня, в воскресенье – женская. В офицерскую баню женщин не пускают, потому что женщины грязные… И эти же офицеры обращаются к нам… За одним… за этим самым… Стучатся ночью с бутылкой вина. В бумажниках фотографии детей, жен, они нам их показывают. Это нормально…

Начинается обстрел… Снаряд летит, этот свист… Внутри что-то обрывается… Болит внутри… Ушли на задание два солдата и собака. Собака вернулась, а их нет… (Замолчала.) Начинается обстрел… Мы бежим в щели прятаться. А афганские дети пляшут на крышах от радости. Везут нашего убитого… Дети смеются, в ладоши хлопают. А мы им подарки в кишлаки привозим: муку, матрацы, плюшевые игрушки… Мишки, зайчики… А они танцуют… (Молчит.) Начинается обстрел… Они счастливы…

Первый вопрос в Союзе: замуж вышла? Какие вам льготы дадут? Единственная наша льгота (для служащих): если убьют – тысяча рублей семье. Привезут в военторг товары, мужчины впереди: «Вы – кто? А нам женам надо подарки купить». Ночью стучатся к нам… Это нормально… Тут так… Выполняют «интернациональный долг» и делают деньги. Существует ценник: банка сухого молока – пятьдесят афошек, военная шапка-фуражка – четыреста афошек… Зеркало с машины – тысяча, колесо с КамАЗа – восемнадцать-двадцать тысяч, пистолет Макарова – тридцать тысяч, автомат Калашникова – сто тысяч, машина мусора из военного городка (в зависимости от того, какой мусор, есть ли там железные банки, сколько их) – от семисот до двух тысяч афошек… Это нормально… Из женщин лучше всех живут те, кто спит с прапорщиками. Кто выше прапорщика? Только старший прапорщик. А на заставах ребята цингой болеют… Капустой гнилой питаются…

Медсестры рассказывают, что в палате безногих говорят обо всем, только не о будущем. Здесь никто не любит говорить о будущем. И о любви не говорят. Счастливым умирать, наверное, страшно. Страшнее. А мне маму жалко.

Кошка между убитыми крадется… Ищет поесть, боится. Ребята лежат… Как будто живые… Кошка, наверное, не знает: живые они или мертвые?

Остановите меня сами… Я буду рассказывать и рассказывать. А я никого не убила…

Служащая

* * *

– Иногда задумаюсь… А если бы я не попал на эту войну?

Я был бы счастливый… Я никогда бы не разочаровался в себе и ничего бы о себе не узнал из того, чего лучше о себе не знать. Как сказал Заратустра: не только ты заглядываешь в бездну, но и она смотрит тебе в душу…

Учился на втором курсе радиотехнического института, но тянуло к музыке, к книгам об искусстве. Это был более близкий мне мир. Начал метаться, и вот в эту паузу – повестка в военкомат. А я человек безвольный, пытаюсь не вмешиваться в свою судьбу. Если вмешиваться, то все равно проиграешь, а так, что бы ни получилось, ты не виноват. Конечно, к армии готов не был. Врасплох … Она меня застала врасплох…

В упор не говорили, но было ясно: едем в Афганистан. Я в свою судьбу не вмешивался… Выстроили на плацу, зачитали приказ, что мы воины-интернационалисты… Все воспринималось очень спокойно, не скажешь: «Я боюсь! Я не хочу!». Едем выполнять интернациональный долг, все разложено по полочкам. А на пересылке в Гардезе началось… Старослужащие отбирали все ценное – сапоги, тельняшки, береты. Все стоило денег: берет – десять чеков, набор значков, их у десантника должно быть пять – гвардейский, «Отличник Военно-воздушных Сил», значок парашютиста, значок за классность и – мы его звали «бегунок» – значок воина-спортсмена, – этот набор оценивался в двадцать пять чеков. Отнимали парадные рубашки, их меняли у афганцев на наркотики. Подойдет несколько «дедов»: «Где твой вещмешок?». Пороются, что понравится, заберут – и все. В роте сняли со всех новое обмундирование, в обмен дали старое. Зовут в каптерку: «Тебе зачем здесь новое? А ребята в Союз возвращаются». Домой писал: какое хорошее небо в Монголии – кормят хорошо, солнце светит. А это уже была война…

Выехали первый раз в кишлак… Командир батальона учил, как вести себя с местным населением:

– Все афганцы, независимо от возраста, бача. Поняли? Остальное покажу.

Встретили на дороге старика. Команда:

– Остановить машину. Все осмотреть!

Комбат подошел к старику, сбросил чалму, порылся в бороде:

– Ну, иди-иди, бача.

Это было неожиданно.

В кишлаке бросали детям перловую кашу в брикетах. Они убегали, думали, что кидаем гранаты.

Первый боевой выезд – сопровождение колонны… Внутри возбуждение, интерес: война рядом! В руках, на поясе – оружие, гранаты, которые раньше только на плакатах видел. На подходе к зеленой зоне… Я, как оператор-наводчик, очень внимательно смотрел в прицел… Появляется какая-то чалма…

– Серега, – кричу тому, кто сидит у пушки, – вижу чалму. Что делать?

– Стрелять.

– Так просто стрелять?

– А ты думал. – Дает выстрел.

– Еще вижу чалму… Белая чалма… Что делать?

– Стрелять!!!

Выпустили половину боекомплекта машины. Стреляли из пушки, из пулемета.

– Где ты видел белую чалму? Это сугроб.

– Серега, а твой «сугроб» бегает… Твой снеговик с автоматом…

Соскочили с машины, палили из автоматов.

Убить человека или не убить – так вопрос не стоял. Все время хотелось есть и спать, все время одно желание – скорее бы это кончилось. Кончить стрелять, идти… А ехать на раскаленной броне? Дышать едким сухим песком… Пули свистят над головой, а мы спим… Убить или не убить – это послевоенные вопросы, психология самой войны проще. Видеть во враге человека там нельзя. Не смогли бы убивать. Блокируем душманский кишлак… Стоим сутки, двое… Звереешь от жары, от усталости… И мы становились более жестокими, чем «зеленые»… Те все-таки свои, они в этих кишлаках росли. А мы не задумывались. Чужая жизнь… Нам проще было бросить гранату…

Один раз возвращаемся – семь ребят ранены, двое контужены. Кишлаки вдоль дороги вымерли: кто в горы ушел, кто в своем дувале отсиживается. Вдруг выскакивает старая афганка, плачет, кричит, с кулаками бросается на броню. У нее убили сына. Она нас проклинает… У всех она вызвала одно чувство: чего это она кричит, грозится – убрать с дороги! Мы ее не убили, а могли убить. Столкнули в пыль и поехали дальше. Везем семь своих раненых…

Мы мало знали… Мы были солдаты, мы воевали… Наша солдатская жизнь от афганцев отделена, им запрещалось появляться на территории части. Нам было известно только, что они нас убивают. А всем хотелось жить. Я допускал, что меня могут ранить, даже желал быть легко раненым, чтобы полежать, отоспаться. Но умирать никто не хотел. Когда трое наших солдат зашли в дукан, перестреляли семью дуканщика, ограбили, начался разбор. Сначала в части отказывались: это, мол, не мы, не наши. Нам притащили наши пули, которые извлекли из убитых. Стали искать: кто? Нашли троих: офицера, прапорщика и солдата. Но помню, когда в роте шел обыск, похищенные деньги, вещи искали, было чувство унижения: как это из-за них, из-за каких-то убитых афганцев, обыскивают? Состоялся трибунал. Двоих приговорили к расстрелу – прапорщика и солдата. Все их жалели. Из-за глупости погибли. Называли это глупостью, а не преступлением. Убитой семьи дуканщика как бы не существовало. Все разложено по полочкам – они и мы. Друг и враг. Только сейчас задумался, когда рассыпался стереотип… А ведь я никогда не мог без слез читать «Муму» Тургенева!

На войне с человеком что-то происходит, там человек тот и уже не тот. Разве нас учили: не убий? В школу, в институт приходили участники войны и рассказывали, как они убивали. У всех были приколоты к праздничным костюмам орденские планки. Я ни разу не слышал, что на войне убивать нельзя. Судят только тех, кто убивает в мирное время, они – убийцы, а в войну это именуется по-другому: «сыновний долг перед Родиной», «святое мужское дело», «защита Отечества». Нам объясняли, что мы повторяем подвиг солдат Великой Отечественной. Как я мог усомниться? Нам всегда повторяли: мы самые лучшие. Если мы самые лучшие, зачем мне самому думать, ведь у нас все правильно. Потом я много размышлял… Искал собеседника… Друзья говорили: «Ты или сошел с ума, или хочешь сойти с ума». А я… Меня воспитывала мама, человек сильный, властный… Никогда не хотел вмешиваться в судьбу…

В «учебке» разведчики из спецназа рассказывали захватывающие истории. Жестокие и красивые. Хотелось быть сильным, как они. Ничего не бояться. Наверное, я живу с комплексом неполноценности: люблю музыку, книги, а тоже хотел бы ворваться в кишлак, перерезать всем горло и легко хвастаться после. Но я помню другое… Как испытал панический страх… Ехали… Начался обстрел. Машины остановились. Команда: «Занять оборону!». Начали спрыгивать. Я встал… А на мое место подвинулся другой… Граната прямо в него… Чувствую, что лечу с машины плашмя… Медленно опускаюсь, как в мультике. А куски чужого тела быстрее меня падают… Я лечу почему-то медленнее… Сознание все это фиксирует, вот что странно. Так, наверное, можно и свою смерть запомнить, проследить. Забавно. Упал… Как каракатица сползаю в арык… Лег и поднял вверх раненую руку, потом выяснилось, что был ранен легко. Но я держал руку и не двигался…