Текст книги "Гематофаги: Кровавое месиво (ЛП)"

Автор книги: Стивен Козеневски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Первым делом передам сигнал бедствия. А уже во вторую очередь займусь поиском еды, воды и хотя бы более-менее пригодным для дыхания воздухом. Батарея скоростного костюма работает практически вечно, так что воздух он может перерабатывать тоже практически вечно, но лучше не полагаться на это. К тому же, если я не найду здесь пригодной атмосферы, каждый глоток воды и каждый кусок пищи будет причинять такую же боль, как моя недавняя операция на ушах.

– Ладно, Сеси, – говорю я вслух, все еще не слыша собственных слов, – время найти дорогу домой к тебе, малышка.

Закрываю открытый люк, но, проверив планшет, понимаю, что давление внутри не восстановилось. Если глубже есть второй шлюз, я еще смогу найти воздух для дыхания. Нерешительно машу безголовой женщине, хотя она не обращает на меня внимания.

Делаю шаг, затем еще один. Гребаная мертвая посудина. Внутри она именно такая, как я и представляла – вся обсидианово-черная. У меня нет схемы корабля, и я не вижу ничего, кроме редких огоньков, похожих на аварийное освещение на «Боргвардте».

Провожу рукой в перчатке по одному из рядов огоньков. Очевидно, это символы, возможно, буквы, но я не узнаю ни одного. Может, это действительно инопланетный корабль. Я запускаю на планшете переводчик, но без доступа к гораздо более мощным лингвистическим базам «Боргвардта» это безнадежное дело. Все руны до сих пор отображаются как вопросительные знаки.

Спустя почти пятнадцать минут (или минус три месяца по моему сломанному планшету) вязальные спицы взламывают код странной двери, и я оказываюсь глубже внутри мертвеца. Коридоры «Дериликтуса» блестящие, черные и непроницаемые. Куда ни глянь – гладкая пустота, нарушаемая лишь редкими непонятными символами.

Я не знаю, сколько времени и как далеко я бродила. Это место – лабиринт, и я не уверена, что смогу найти дорогу назад к шлюзу, через который вошла и встретила призрачную женщину.

В голове бешено роятся мысли, и у меня уже есть рабочая теория, но она настолько ужасна, что я не хочу даже думать о том, что она может оказаться правдой, – поэтому я стараюсь не зацикливаться на этом. Но в этой, казалось бы, бесконечной тьме больше нечем занять время.

Прошли... дни, наверное. Время давно потеряло смысл. По планшету – сейчас тысячи лет до нашей эры. С тех пор как я попала на борт, я не чувствовала ни голода, ни жажды. Вообще-то, последнее ощущение, которое я помню по-настоящему, кроме опустошенности и чувства брошенности, – это боль от моей импровизированной операции на ушах. Но это, как я уже говорила, было бесконечность столетий назад, или, может, несколько минут. И это было до того, как я спустилась в этот лабиринт, когда я еще была только у его входа.

Я потеряла всякую надежду найти что-либо из своих целей. Здесь нет коммуникационного массива, нет еды, нет пригодной для дыхания комнаты. Только я, запертая в своем скоростном костюме, пока не умру.

Я засыпаю.

* * *

Меня будят сильным ударом по шлему. Он сотрясает каждый зуб в челюсти.

Я поднимаю голову и в шоке вижу первого реального человека с тех пор, как попала на борт. Нет, она не полностью материальна, но гораздо менее прозрачна, чем безголовая женщина. Это подтверждает мою мысль о том, что мы существуем в разных фазах реальности на этом корабле – что бы это ни значило.

Как и безголовая женщина, одетая в одежду XIX века, эта более материальная фигура облачена в тогу, будто шагнула на борт прямо из Древнего Рима. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это значит – на ней нет скоростного костюма.

Она говорит, ее рот двигается медленно, размеренно, как будто обращается к дуре. Я указываю на уши, но останавливаюсь. Смотрю на планшет.

На нем написано: Tempus anulus est.

Ниже – перевод: Время – это кольцо.

Я забыла – Келли загрузила латинский переводчик в планшет перед тем, как я ступила на борт мертвеца.

– Да, – отвечаю я, все еще находя странным и тревожным не слышать собственного голоса, когда говорю, – я знаю эту теорию. Большой взрыв сменяется Большим сжатием, и время начинается заново.

Слова, обращенные вспять, чтобы собеседница могла их прочитать, медленно проплывают по стеклу моего шлема. Сначала она смотрит на меня с недоумением, возможно, забавляясь новизной нашего способа общения, особенно если она действительно из Древнего Рима – а учитывая странную природу времени на «Дериликтусе», я не могу полностью исключить такую возможность. Но затем ее забавное выражение сменяется недоумением – и до меня доходит, что она понятия не имеет ни о каком Большом взрыве, ни о Большом сжатии.

– Позволь объяснить, – начинаю я.

Не надо, – отвечает планшет от ее лица. – Я наблюдала, как звезды схлопываются в себя, а затем взрываются снова, много-много раз.

Она поворачивается к иллюминатору и жестом приглашает меня подойти. Указывает на звезды. Я так привыкла смотреть на звезды с корабля, что сразу замечаю неладное. Звезды движутся – не так, как обычно. За те пару минут, что мы стоим, я вижу, как созвездия раздуваются и меняются.

Этот корабль плывет сквозь время, как по морю. И он не может остановиться.

– Откуда ты знаешь?

Я иногда говорю с первоначальным экипажем, когда мы можем взаимодействовать, как ты и я сейчас. Это продлится недолго.

Я киваю.

– Мы перестанем быть в фазе друг с другом.

Они пришли из времени, отстоящего на сто тысяч лет вперед. Они хотели отправиться в прошлое, но произошла поломка, и теперь они не могут остановиться или сойти с корабля. Иногда он ошибочно забирает людей, как меня. Но сойти нельзя. Поверь, я пыталась. Я выбиралась наружу однажды, но всего на несколько минут, и даже оттуда не было способа сбежать.

– Ты оставила надпись на борту корабля.

Мы покинуты.

Вся фраза переводится из одного слова: «Derelictus». У меня падает сердце, когда я наконец понимаю.

– Значит, снаружи время идет вспять. А здесь мы... вне времени?

Да. Ты можешь снять шлем. Это уже не имеет значения.

Я трижды ввожу код, затем нажимаю кнопку. За бесконечность лет и меньше чем за секунду, что я нахожусь на этом мертвеце, я уже начала подозревать, что я функционально бессмертна. Голова не взрывается, и на этот раз мне не нужно выдыхать воздух. Я ничего не ела и не пила с тех пор, как попала сюда. Я перестаю дышать, просто чтобы проверить. Оказывается, я могу задерживать дыхание, кажется, вечно.

Проверь свое сердце, – говорит она мне через планшет.

Я прижимаю палец к сонной артерии, к бедренной – везде, где можно нащупать пульс. Ничего. Дело не в том, что сердце не бьется. Просто время не идет. Наши тела не могут стареть, не могут разлагаться.

– Я не могу так жить, – говорю я.

Научишься. Другого выхода нет.

Она показывает мне свои запястья, исполосованные множеством порезов. Она пыталась убить себя. Безголовая женщина, без сомнения, делала то же самое – отрезала себе голову. Они не призраки, а люди, затянутые из разных эпох, через которые это долбаное корыто, плывущее наперекор времени, проходило в своем вечном странствии.

Она начинает исчезать, становясь все более похожей на безголовую женщину по мере того, как ее материальность угасает.

– Я увижу тебя снова?

Через тысячу лет, возможно. Или через мгновение. Это случайно, как приливы.

Это чистилище. Это Ад. Я не только никогда не увижу Сеси, но и лучшее, на что могу надеяться – разговор с другим живым существом раз в тысячу лет.

Во вселенной есть плохие вещи. Я, возможно, наткнулась на худшую из них. Я сжимаю зубами капсулу – три легких укуса, два сильных и еще один легкий. Как и со всем, что нельзя отменить, я должна повторить код трижды. Рот наполняется ядом в тысячу раз сильнее цианида.

И все же...

Я стою здесь.

Неподвижная.

Нетронутая.

Возможно, догадавшись, что я только что сделала, моя исчезающая собеседница говорит:

Не отчаивайся. Ты все еще можешь покалечить себя, как видишь. И поверь, ты не захочешь провести вечность без головы или без руки.

Но я в отчаянии. Я безумна от отчаяния. Мысль о том, что я никогда не увижу Сеси – это достаточно плохо. Но никогда не увидеть ее и терпеть это целую вечность?

Нет. Нет. Все угодно, кроме этого. Смерть – в миллион раз лучше. А у меня есть технологии, о которых ни одна римлянка или любые другие фазовые призраки на этом корабле даже не мечтали.

Я активирую плазменный резак на перчатке. Я сожгу себя до атомов огнем, горячим, как белое солнце. Я направляю его на себя, и хорошо, что я больше не чувствую боли. Воздух мгновенно наполняется запахом паленых волос и обугленной кожи.

Моя рука дрожит так сильно, что скоро я уже вынуждена удерживать запястье второй рукой. Мои глазные яблоки плавятся в глазницах чернеющего черепа, но я все еще стою здесь, держа резак направленным на себя. Кожа сползает, превращаясь в пепел, который вздымается вверх. Органы испаряются, все сгорает внутри меня, пока на краткое мгновение я не становлюсь просто обугленным скелетом, все еще сохраняющим какое-то подобие формы.

Но даже самосожжения недостаточно. Мое тело превратилось в пепел, но мое сознание, каким-то образом, осталось полностью нетронутым. Я обречена существовать здесь, бесформенная, на этом великом, ужасном корабле целую вечность.

Я покинута.

Комментарии к рассказу («Дериликтус»)

Объем: 7200 слов

Первая публикация: «Negative Space: Volume Two», «Dark Peninsula Press»

Дата первой публикации: 29 июня 2023 года

Связь с другими произведениями: Действие происходит во временной период «Безкожей», присутствуют персонажи и локации из «Гематофагов».

«Дериликтус» – одно из моих любимых детищ, и его будет особенно сочно разбирать. Но этот разговор будет понятнее, если я расскажу немного больше о мироустройстве этой вселенной.

Как я говорил в прошлом блоке комментариев, «Гематофаги» были научно-фантастической версией вампирской истории. «Безкожая», продолжение, была научно-фантастической версией мумий. Когда я думал о расширении вселенной, я решил, что каждый роман или повесть будет научно-фантастической интерпретацией классического фольклорного или киномонстра.

Кроме того, я хотел разработать систему названий. Я уже установил, что слово для научно-фантастической версии монстра станет названием, во множественном числе – для романов, в единственном – для повестей. Для рассказов я хотел пойти немного другим путем. Я решил, что название каждого рассказа будет соответствовать кораблю или локации, фигурирующей в нем.

Внимательные читатели могли заметить, что у каждой мегакорпорации в Гематовселенной свои правила именования флотов, и Уинтер комментирует это в «Дериликтусе». «Хестл», главная корпорация серии, использует имена известных исследователей и героев. Триста Боргвардт – замечательный рецензент, автор и мой друг. (Как и К.П. Амброзиак, в честь которой названа главная героиня «Гематофагов», хотя это менее важно для данного обсуждения.)

"ЭйджинКорп", следующая по проработанности мегакорпорация, использует названия наземных животных по примерно размерной шкале. «Синий Кит» из «Безкожей» – самый большой корабль в их флоте, тогда как «Черная рыба» и «Патагонский морской лев», с которыми мы встретимся в следующем рассказе, все еще крупные, но более скромные по размеру.

Идея этого плана заключалась в том, что он заставит меня в рассказах прорабатывать другие корпорации с другими правилами наименования судов флота, потому что я не хотел бы называть все свои истории одинаково. Я считал, что название «Дериликтус» – особенно удачное использование этой идеи.

«Кроваво-красное озеро» – стал в своем роде белой вороной, потому что действие в нем происходит на Земле в прошлом, так что нет ни корабля, ни планеты, ни космической станции, чтобы назвать рассказ в их честь. А у самого озера в истории, предположительно, есть реальное название, так что я позволил себе здесь некоторую поэтическую вольность. Но, в некотором смысле, это как раз то, что я хотел заставить себя делать с правилом названий рассказов: придумывать остроумные способы не называть каждую историю «U.S.S. Энтерпрайз», "Звездный крейсер «Галактика» и т.д.

«Дериликтус» был одним из первых рассказов, написанных по этой схеме. (Хотя он был опубликован первым, «Кроваво-красное озеро» было написано позже.) Читателям понравилась «Безкожая», но они также говорили, что скучают по персонажам и сюжету «Гематофагов» и хотят узнать о них больше. Приквел – иногда жидковатая похлебка, хотя в какой-то момент я думал, что это единственное направление, в котором я могу расширить свое повествование.

Так что, хотя я работал над прямым, основным сиквелом «Гематофагов», я воспользовался возможностью с «Дериликтусом», чтобы вновь посетить некоторых персонажей оригинального романа. И это неизбежно означало, что действие, по крайней мере первой части, происходит на «Боргвардте».

Диана, Хелена и Келли – персонажи, которых фанаты уже знают, хотя, очевидно, хронологически позже в их жизни. Уинтер, главная героиня, естественно, не могла присутствовать во время событий романа.

Говоря о расходных персонажах: в «Звездном пути» и большинстве научно-фантастических произведений этого направления фанаты редко задумывались о потере «краснорубашечника»^[2]. Ужасные смерти, обычно персонажей, которых видели лишь мельком (или никогда), были просто макгаффинами^[3]для героев, чтобы те разгадали какую-нибудь умопомрачительную загадку. В историях Гематовселенной я нашел благодатную почву для простого переворачивания формулы – и ломанулся со всей дури в прямые повествования от первого лица людей, страдающих от одних из самых страшных судеб, какие только можно вообразить.

Что подводит к еще одному правилу, которое я пока использовал для всех историй в этом мире. Настоящее время от первого лица – очень странное время, и в коммерческой литературе оно используется относительно редко. Не то чтобы никогда, но нечасто. Если вы не совсем понимаете, о чем я, обычно люди говорят в прошедшем времени от первого лица: "Я пошел в магазин и купил помидоры".

Хотя иногда вы можете сказать: "Я в магазине, покупаю помидоры", если кто-то звонит вам по телефону и спрашивает, но это странный способ рассказывать историю. Истории почти всегда пересказывают прошлое. Настоящее время от первого лица – это своего рода обман. Оно предполагает, что кто-то рассказывает о происходящем прямо сейчас, как будто вы находитесь у него в голове и слышите его внутренний диалог.

Для моих целей использование этого стиля достигает двух вещей. Во-первых, это делает ужас немедленным и висцеральным, потому что он происходит (теоретически) в реальном времени. Отсутствует даже минимальная временная или эмоциональная дистанция, чтобы переварить то, что произошло. Это разница между "Оно откусило кусок от меня" и "Оно откусывает кусок от меня". Это жизнь в животном настоящем, без возможности переработать травму, потому что она никогда не остается в прошлом.

Во-вторых, настоящее время от первого лица исключает любую возможность обрамляющей истории. "Конечно, как вы знаете, все в итоге закончилось хорошо, потому что я здесь и рассказываю вам об этом". Это подразумевается почти в любом повествовании, и в некоторых случаях обрамляющие истории очень важны для контраста между тем, что произошло в прошлом, и тем, чем это стало. Рядовой Райан пережил войну и завел целую семью, в резком контрасте со всеми парнями, у которых не было такого шанса. Никто в Гематовселенной не получает гарантированного счастливого конца, потому что никто не "выжил, чтобы рассказать историю".

Это сбивающий с толку стиль, потому что мозг подсознательно все время задается вопросом: Как вообще рассказывается эта история? Нет дневника, нет рассказчика, каким-то магическим образом вы просто смотрите глазами повествователя. И без этого история вроде как теряет смысл. Но меня это устраивает. Для хоррор-произведения я не против, если читатель чувствует дискомфорт или тревогу. Более того, я этого добиваюсь.

Видеоигры в определенном смысле используют повествование от первого лица в настоящем времени. В большинстве случаев вы "являетесь" тем персонажем, за которого играете. Так что когда Арик Сандквист объявил открытый сборник историй о хорроре на выживание в стиле видеоигр вроде "Dead Space" или "Resident Evil", отправка «Дериликтуса» была делом техники, и к моей огромной радости, он был принят в "Negative Space 2: A Return to Survival Horror".

И наконец, давайте поговорим о происхождении «Дериликтуса». Идея пришла от одного из моих любимых писательских упражнений в хорроре: какая самая страшная судьба может с вами случиться? Одна из прекрасных и, как правило, неисследованных вещей в научной фантастике, на мой взгляд, заключается в том, что на этот вопрос есть множество ужасающих ответов. С путешествиями во времени, искажением пространства, контролем над разумом и тому подобными напастями для самых разных персонажей могут разыгрываться всевозможные персональные преисподние.

Моя самая первая в жизни опубликованная работа – драббл под названием «Механические потроха», вошедший в «Да, я вампир»– была попыткой ответить на вопрос о самой страшной судьбе, когда я написал его в 2013 году. «Дериликтус» – это еще одна попытка порассуждать на ту же тему, сделанный более зрелым писателем, как, в определенном смысле, и следующая история в этой книге – «Черная рыба».

«Черная рыба»

Один месяц.

Я вырезаю на переборке шестую диагональную зарубку в счет моего пребывания здесь, в карантине. Тяжело соскабливать пластисталь заточенной ложкой, но мне сегодня больше нечем заняться.

Кроме моего выходного интервью, пожалуй.

Если векторы космической судьбы будут благосклонны, я выйду отсюда до конца дня и наконец-то смогу встретить своих малышек. Я прекращаю работу над последней зарубкой, чтобы достать планшет и открыть фотографию, которую прислала Саманта. За все тридцать дней изоляции ИТ-отдел позволил мне получить лишь одно внешнее сообщение – фотографию. Самой мне передавать ничего не разрешали, да и это изображение, по всей видимости, пропустили, скрепя сердце.

Я понимаю озабоченность отдела Информационных Технологий. Фереен были легендарны своими знаниями как в генетике, так и в компьютерах. Если бы кто-то и мог создать биологическую болезнь, передающуюся через сигнал связи, то это были бы они. Поэтому меня должны были полностью изолировать – и физически, и технологически, пока лазарет и ИТ не решат, что я оправилась от того, что подхватила на той луне. Или же они могут решить просто вышвырнуть меня в космос через ближайший шлюз, как раз тот, на котором я сейчас так старательно выцарапываю дни.

В любом случае, фотографию моей жены пропустили, возможно, чтобы я не перерезала себе лучевую артерию. Я уже перечитала все романы, брошюры и инструкции, сохраненные в планшете до карантина, раз по пять. Я бы убила за что-то новое, но большую часть дней я просто смотрю на девочек.

Я даже не знаю, как их зовут. Я запомнила каждую линию на их лицах, но понятия не имею, как называть каждую из них. Мы с Самантой обсуждали несколько вариантов во время беременности. Она любила шутить на эту тему. Котлета и Пюрета – чтобы вместе получалось Котлеточка с Пюрешечкой. Фрэнсис и Эрнестина, чтобы называть их Фрэнк и Эрнест.

Честно говоря, мне все равно, как их назовут, главное, чтобы обе были здоровы. Если Саманта действительно вписала в свидетельства о рождении какую-нибудь ерунду, я никогда не буду возражать. Но традиция в моей семье, уходящая корнями в старые времена, до того как мы перешли в "ЭйджинКорп" из "Карти", – называть детей в честь матерей. Ни в одном поколении моей семьи не было оригинального имени, пока не появлялась третья сестра. Так что, если бы я могла выбирать, этих прекрасных малышек звали бы Сэм и Энни.

Я вздыхаю, долго и бессильно. Сэм и Энни. Сэм – та, что слева. Моя тезка – справа. Так я их называю для себя. Маленькие здоровые девочки с десятью пальцами на руках и ногах. Я считала пальцы на левой руке "Сэм" сотню раз. Это единственная конечность, видимая на снимке. Так что у нее их как минимум пять.

Я снова принимаюсь за свое – скребу шлюзовую переборку, пытаясь сделать новую зарубку глубиной около двух сантиметров, как и остальные двадцать девять, которые я уже вырезала. Тяжелее всего было в первые десять дней, когда мои симптомы были самыми сильными. Мне казалось, что костяшки пальцев пытаются вылезти из рук, и я едва могла что-либо держать. Челюсти будто выворачивались, пытаясь вырваться из черепа. Это был настоящий кошмар. Но со временем боль – как и все остальные симптомы – утихла.

Цоканье языка возвещает о чьем-то присутствии.

– Я бы очень попросила вас этого не делать.

Я чуть не подпрыгиваю на койке. Заточка с грохотом падает на пол.

Мисс Диллинджер, начальник отдела документации, стоит в тамбуре перед моей изоляционной камерой. Эта стена из прозрачной пластистали, так что, на первый взгляд, если не считать налета пыли и случайных царапин, она могла бы стоять в одной комнате со мной. Аналогично, система интеркома настолько незаметна и идеально откалибрована, что, если бы я не знала, могла бы подумать, что просто болтаю с коллегой, и забыть, что заперта в герметичной, звуконепроницаемой темнице.

– Мисс Диллинджер, – шепчу я.

Суровая женщина. Все в ее облике сурово – от стрижки до брючного костюма, ни то ни другое не в моде на «Черной рыбе». Я едва знаю ее, видела только мельком в коридорах. Мы даже имена друг друга и то не знаем.

– Аннека, – отвечает она отрывисто, опровергая мою последнюю мысль, но будь я проклята, если вообще помню ее имя. – Я вижу, вы уже некоторое время царапаете стену. Это действительно небезопасно.

– Наверное, – говорю я, указывая на шлюз, – но все до меня тоже так делали.

Скоро – ну, не очень скоро, может, через год или около того – вся стена будет покрыта зарубками. Тогда какой-нибудь бедной сварщице придется прийти и все выровнять, чтобы процесс можно было начать заново. Мисс Диллинджер, по сути, не ошибается – постепенное ослабление переборки никогда не было хорошей идеей. Но это не то, чем я хочу заниматься во время моего первого общения с человеком за месяц.

Она раскладывает стул и садится. Я поднимаю заточенную ложку с пола.

– Ну, я все равно закончила.

– Будем надеяться, что это относится не только к зарубкам на стене, – отвечает мисс Диллинджер с большой, тревожно-фальшивой улыбкой, которая так расползается по ее обычно сурово-безучастному лицу, что мне кажется, она делает это впервые.

– Было бы неплохо, – соглашаюсь я, не совсем дружелюбно.

– Вы готовы к выходному интервью, Аннека?

– Была готова уже месяц назад.

Она достает свой планшет и, что довольно странно, здоровенный старомодный стилус на цепочке с бусинами. Цепочка, как я замечаю, свисает у нее с шеи. Честно говоря, ей не нужен никакой стилус, чтобы отмечать галочки в планшете, так что я не понимаю смысла этого устройства. Должно быть, это какой-то опознавательный знак для сотрудников отдела документации.

– Как вы себя сегодня чувствуете?

– Можете просто отметить правильные ответы на все вопросы?

– Аннека... – говорит она с раздражением.

– Сегодня я чувствую себя абсолютно физически здоровой, – отвечаю я.

– А психически?

Я сверлю ее взглядом. Она опускает стилус и смотрит на меня – кажется, впервые по-настоящему искренне, если вообще можно говорить об искренности при нашем редком общении.

– Аннека, я получаю от всего этого удовольствия не больше вашего. Есть триллион других, более полезных дел, которыми я могла бы заняться, но моя начальница приказала мне лично провести ваше выходное интервью, так что у меня нет выбора. И мы обе знаем, что единственное, что стоит между вами, вашей женой и дочерьми...

Она многозначительно постукивает по планшету.

– Ладно, – капитулируя, вздыхаю я.

Мы беремся за дело и проходим первые несколько сотен вопросов меньше чем за час. В основном я знаю, когда нужно отвечать "Да", но иногда составители опросника, кажется, вставляют ответ, где ожидается "Нет", видимо, чтобы убедиться, что тестируемые действительно читают вопросы. Мисс Диллинджер, по сути, не подсказывает мне ответы, но она строго смотрит на меня, когда я собираюсь ответить неправильно, и по крайней мере трижды повторяет вопрос, тщательно выделяя слова, которые мне нужно услышать, чтобы сделать правильный выбор.

Я не совсем уверена, в чем смысл всех медицинских вопросов. Эта комната сканирует своего обитателя круглосуточно, день за днем. Они уже знают расположение каждого выпавшего волоска на моем теле – и в начале карантина их было предостаточно. Однако мисс Диллинджер, как и подобает сотруднице отдела документации, проявляет добросовестность, которую там, по-видимому, считают высшей формой усердия.

– Хорошо-хорошо, – говорит она наконец, – с самой сложной частью покончено. Как вы держитесь?

– Мне бы воды, если можно... – выдавливаю я.

Мисс Диллинджер кивает и указывает на мой блок питания и напитков. Я забыла на мгновение, что это не от нее зависит. Это устройство полностью изолировано от системы питания остального корабля по очевидным причинам. Я не ела нормальных свежих фруктов уже месяц. Все сублимированное или еще хуже. Я нажимаю несколько кнопок, и устройство выдает мне стакан моей собственной вкусной переработанной мочи.

– Хорошо, теперь расскажите, что произошло на ледяной луне.

Я замолкаю, поджимаю губы и смотрю на мисс Диллинджер.

– Это, получается, та часть интервью, где я должна все излагать своими словами?

Она кивает. Я делаю глубокий вдох.

Замираю на полуслове, губы дрожат. Я на самом деле собиралась рассказать ей о том, как прощалась с Самантой, прижималась лбом к ее животу, как делала перед каждой миссией в последние восемь с половиной месяцев, и желала удачи и счастья своим дочерям. Не знаю, почему я подумала, что история начинается с этого, хотя, наверное, дело в том, что для меня она действительно начинается с этого, и она не закончится, пока я наконец не увижу своих дочерей-близнецов.

– Сколько предыстории вам нужно? Я имею в виду, этот отчет для нас или для...

Я неопределенно машу в сторону "верха", имея в виду начальство в штаб-квартире "ЭйджинКорп".

– Большая часть отчета уже подготовлена. Что-нибудь добавить?

Она подносит экран своего планшета к прозрачной пластистали. Это странный способ вести дела, но я не виню ее. Мне все еще нельзя принимать передачи, пока я не выйду из карантина. Я просматриваю отчет, время от времени жестом показывая, чтобы она прокручивала, когда нужно.

Основы она изложила. Для тех, кто не сдал вводный курс по галактической истории, есть краткое изложение падения цивилизации Фереен двести тысяч лет назад. У автора есть базовые знания – она явно не ксеноархеолог – но основные моменты излагает верно. Я писала диплом по поздней династии Круум, так что я бы сформулировала иначе, но ее анализ, к моему раздражению, безошибочен.

Биология определяет цивилизацию – тут она права. Сильно мускулистая, волосатая раса, каждый представитель которой почти вдвое крупнее и массивнее среднего человека, были настолько способными работниками и так быстро и неутомимо передвигались по суше и в воде, что они так и не развили сколько-нибудь значительного технологического транспорта.

Вместо этого они обратились внутрь, развив технологии генного сплайсинга и компьютерного моделирования, которые превосходят даже современные человеческие достижения. А затем, по иронии судьбы, они были уничтожены климатической катастрофой и не смогли колонизировать даже свои ближайшие луны, поскольку так и не разработали даже элементарных космических перелетов.

Или мы так думали.

Шесть недель назад «Патагонский морской лев», совершая обычный рейс по доставке туристов и случайных восторженных студентов-дипломников на родной мир Фереен, обнаружил подпороговую передачу. Я с удовлетворением отметила, что капитан, по крайней мере, была достаточно умна, чтобы следовать протоколам, о которых такие люди, как я, предупреждали десятилетиями. Они не приняли передачу, которая вполне могла бы натворить бед с коммуникационным массивом «Морского льва» и, вполне возможно, с персоналом. Вместо этого они доложили в штаб, и «Черную рыбу» отправили проверить это.

После наших предварительных обследований ледяной луны мы обнаружили нечто экстраординарное: зиккурат в юго-западном квадранте, обращенном к планете. Он был покрыт льдом тысячелетиями, и лишь недавно небольшое изменение орбиты родного мира приблизило его к солнцам и достаточно нагрело ледяную луну, чтобы архитектура обнажилась.

Вся предыстория уже есть.

Чего не хватает в отчете, так это того, что его должны были заметить столетия назад. Черные археологи-грабители, которые первыми "открыли", то есть "разграбили" цивилизацию Фереен (типа тех мразин, что делали вяленое мясо для вьючных животных из мумий), всегда принимали за чистую монету, что Фереен никогда не покидали родной планеты. Им даже в голову не пришло обследовать луны. А в довершение ко всему – и это главный грех ксеноархеологии – каждое следующее поколение просто считало, что предшественники уже сделали свою работу как надо.

Что поставило меня в уникальное положение – открыть нечто новое, даже революционное, в области, давно считавшейся полностью вычерпанной.

– Ну, у нас была долгая дискуссия в отделе ксеноархеологии о том, как лучше исследовать зиккурат и минимизировать ущерб, который могла бы нанести передача Фереен.

– И какой ущерб могла причинить передача от давно вымершей цивилизации?

– Ну, мы считаем, что когда Фереен поняли, что их планета станет непригодной для жизни, они искали способы передать свой генетический код другим видам. В некоторых случаях это могло быть недобровольно.

Мисс Диллинджер, кажется, не удивлена, хотя, если честно, это звучит как полная дичь с точки зрения науки.

– Значит, другие виды могут быть насильственно превращены в Фереен?

Я киваю.

– По крайней мере, мы рассматривали такую опасность. Поэтому существует давний регламент не принимать никаких передач от технологий Фереен. Это не было проблемой до шести недель назад, так что нам повезло, что отдел связи «Морского льва» строго следовал правилам. Тем временем наш ИТ-отдел делал все возможное, чтобы изучить передачу с зиккурата. Это есть в отчете. И в конечном итоге те из нас, кто отвечал за физическое обследование, остановились на отправке одного исследователя.

– Почему выбрали вас?

– Я была экспертом по Фереен на борту. Большинство ксеноархеологов считают изучение Фереен детским садом и сосредотачиваются на менее известных видах. Но именно в этом случае мой интерес к "детской теме" привел меня в нужное место в нужное время.