Текст книги "Иерусалим обреченный (Салимов удел; Судьба Иерусалима)"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

С закрытыми глазами он мог видеть темноту исповедальни, чуять запах ветхого бархата скамьи для коленопреклонений, слышать чей-то шепот, раскрывающий секреты человеческого сердца.

"Благослови меня, Отец..."

("Я разбил фургон брата моего... я ударил жену... я подглядывал в окно миссис Сойер, когда она раздевалась... я лгал... я сквернословил... я имел развратные мысли... я... я... я...")

"...ибо я согрешил".

Он открыл глаза. Город спал. Должно быть, скоро полночь.

Он думал о девчонке Бови... нет, кажется, теперь Макдуглас; она сказала, что била своего младенца, и когда он спросил, как часто, то буквально увидел, как в голове ее закрутились колеса, отсчитывая пять раз по дюжине или, может быть, сто раз по дюжине. Он крестил ребенка. Крохотное голосистое создание. Интересно, она догадалась, как хотелось отцу Кэллахену во время ее исповеди просунуть обе руки через маленькое окошечко и схватить ее за горло? Твоя епитимья – шесть крепких подзатыльников и хороший пинок под зад. Удались и не греши более.

– Тоска, – сказал он вслух.

Нет, больше чем тоска. Не одна тоска толкнула его в этот постоянно ширящийся клуб священнослужителей бутылки. Толкнула безостановочная машина церкви, несущая мелкие грешки беспрерывной чередой на небеса. Толкнуло ритуальное признание зла церковью, присутствие зла в исповедальне – такое же явственное, как запах бархата. Тупое, бессмысленное зло, чуждое просветлений и милосердия. Кулак, врезающийся в лицо ребенка, карманный нож, врезающийся в шину чужого автомобиля, опасная бритва, врезающаяся в адамово яблоко... Джентльмены, лучшие тюрьмы исправят это! Лучшие поли-цейские. Лучшие агентства социальных услуг. Контроль рождаемости. Техника стерилизации. Аборты. Сограждане, если этот закон пройдет, я гарантирую вам, что больше никогда...

Дерьмо!

Он жаждал Дела. Он хотел стать во главе отряда в армии... кого? Бога, правды, доброты. Все это разные имена одного и того же. Он жаждал битвы против ЗЛА. Сойтись лицом к лицу со ЗЛОМ, как Мохаммед Али с Джо Фрэйзером, без уродливого вмешательства политиков. Он жаждал этого с четырнадцати лет, когда, воспламененный историей святого Стефана, первого христианского мученика, решил стать священником. Небеса привлекали его борьбой – и, может быть, гибелью – на службе Господу.

Но битвы не было. Были бессмысленные свалки. ЗЛО имело не одно лицо, а множество, и приходилось предполагать, что в мире вообще нет ЗЛА, а есть только зло. Были минуты, когда он подозревал, что Гитлер был всего лишь надоедливый бюрократ, а сам Сатана – только умственно отсталый тип с рудиментарным чувством юмора (из тех, кто бросает чайкам раскаленные угольки, засунутые в кусочки хлеба, и находит это остроумным).

Это больше чем тоска. Это ужасно своими последствиями для жизни земной и, быть может, небесной. Как знать, что там, на небесах?..

Он взглянул на часы. Шесть минут после полуночи. Пятновыводительное снадобье должно уже сработать. Сейчас он пропылесосит ковер, и миссис Керлс не будет смотреть с жалостью, и жизнь пойдет своим чередом.

Аминь.

7. МЭТТ (1)

В четверг после третьего урока Мэтт застал Бена Мерса ожидающим в конторе.

– Привет, – сказал Мэтт. – Вы рано.

Бен встал и пожал ему руку:

– Это у меня семейное. Детишки меня не съедят, как вы полагаете?

– Положительно, – загадочно отозвался Мэтт. – Пошли.

Он удивился, увидав Бена прилично одетым. Мэтту случалось водить к себе в класс литераторов, и обычно они щеголяли только что не в лохмотьях, говоря всем своим видом: "Я побью систему ее же оружием". На этом фоне уважение Мэтта к Бену сильно выросло. За тридцать с чем-то лет учительствования он убедился, что "побить систему" не удавалось еще никому, и только сосунки иногда воображали, что берут верх.

– Хорошее здание, – Бен огляделся кругом. – Чертовски отличается от той школы, где я учился. Там окна выглядели как бойницы.

– Первая ошибка, – сказал Мэтт. – Это не здание. Это "корпус". Доски – это "визуальное пособие". А детишки – "общий подростковый студенческий контингент".

– То-то им удивительно, – ухмыльнулся Бен.

– Правда? А вы ходили в колледж, Бен?

– Пытался. Общее искусство. Но, кажется, там все играли в "кто захватит знамя". В общем, я сбежал оттуда. До того как разошлась "Дочь Конуэя", я сочинял рекламу кока-колы.

– Расскажите это детям. Им будет интересно.

– Вам нравится быть учителем?

– Конечно. Хорошенькие были бы эти сорок лет, если бы не нравилось.

Прозвенел второй звонок, эхом отдаваясь в уже пустых коридорах.

– Как тут с наркотиками? – спросил Бен.

– Все виды. Как и в каждой школе Америки. Только в нашей, наверно, еще больше.

– Неужели и марихуана?

– Я сам пробовал. Эффект приятный, но повышает кислотность желудка.

– Вы – пробовали?

– Тс-с-с! Большой Брат слышит нас повсюду. Кроме того, вот мой класс.

– Ой-ой-ой.

– Не нервничайте, – посоветовал Мэтт и пропустил его в комнату. Добрый день, люди, – обратился он к дюжине студентов, внимательно разглядывающих Бена. – Это – мистер Бенджамен Мерс.

Сначала Бен решил, что ошибся домом.

Когда Мэтт Берк приглашал его к ужину, он ясно объяснил, что речь идет о маленьком сером домике, следующем за красным, но этот рок-н-ролл, льющийся из окна бурным потоком...

Он постучал, не получил ответа и постучал сильней. На этот раз музыка утихла, и голос Мэтта:

– Открыто! Заходите!

Он зашел, с любопытством оглядываясь. Раннеамериканская меблировка. Невероятно древний телевизор. Мэтт вышел из кухни, снимая красно-белый передник. Вслед за ним явился запах макарон под соусом.

– Прошу извинить за шум, – сказал Мэтт. – Я немного глух.

– Хорошая музыка.

– Я любитель рока со времени Бадди Холли. Вы голодны?

– Ага. Спасибо, что пригласили. С тех пор как я приехал в Салем Лот, я съел, наверное, столько, сколько за предыдущие лет пять.

– У нас гостеприимный город. Не возражаете, если мы поедим на кухне? Два месяца назад один антиквар предложил мне двести долларов за обеденный стол, и я с тех пор не удосужился раздобыть новый.

– Я кухонный едок из длинной династии кухонных едоков.

Кухня оказалась маниакально чистой. На маленькой четырехконфорочной печке исходил паром котелок спагетти. На раскладном столике выстроились разнокалиберные тарелки и стаканы. Последняя натянутость отпустила Бена, и он почувствовал себя как дома.

– Там в буфете бурбон и водка, – сообщил Мэтт. – Миксер, пожалуйста. Боюсь, ничего изысканного нет.

– Бурбон с водой из-под крана меня вполне устроит.

– Так займитесь. Я накрою на стол.

Смешивая коктейль, Бен сказал:

– Мне понравились ваши детишки. Они задавали хорошие вопросы. Трудные, но хорошие.

– Например, откуда у вас берутся мысли, – Мэтт сымитировал "секс-девчушкин" лепет Рути Кроккет.

– Штучка.

– Что да, то да.

Бен покончил с коктейлем, взял у Мэтта тарелку спагетти, полил соусом и взялся за вилку.

– Фантастика, – проговорил он, – мама миа!

– Вот так! – сказал Мэтт.

Бен виновато смотрел на тарелку, опустевшую с поразительной быстротой.

– Еще?

– Полтарелки хватит. Это великие спагетти.

– Ваша новая книга – роман?

– Что-то вроде фантастики. Честно говоря, я пишу ее ради денег. Искусство искусством, но когда-то хотелось бы и вытащить счастливый билет.

– Пойдемте в гостиную, – предложил Мэтт. – Кресла у меня шаткие, но все-таки удобнее этих кухонных кошмаров. Вы наелись?

– Пощадите!

В гостиной Мэтт вытащил пачку альбомов и принялся разжигать корявую трубку. Покончив с этим занятием и сидя внутри облака дыма, он внимательно посмотрел на Бена.

– Нет, – произнес Мэтт наконец, – отсюда его не видно.

Бен резко обернулся.

– Кого?

– Марстен Хауз. Ставлю трехпенсовик, что вы искали его.

Бен неспокойно рассмеялся:

– Я не держу пари.

– Ваша книга о городе вроде Салема Лота?

– О городе и о людях, – кивнул Бен. – Там будет серия сексуальных убийств. Я намеревался начать с одного из них и описать его с начала до конца во всех подробностях. Сунуть читателя в это носом. Как раз этим я занимался, когда исчез Ральфи Глик, и меня... ну, в общем, неприятно поразило.

– Вы основываетесь на тех исчезновениях тридцатых годов?

Бен внимательно взглянул на него:

– Вы об этом знаете?

– Да. И большинство старожилов тоже. Меня тогда не было в Лоте, но были Мэйбл Вертс, Глэдис Мэйберри и Мильт Кроссен. Кое-кто из них уже уловил связь.

– Какую связь?

– Оставьте, Бен. Это же очевидно.

– Наверное. В последний раз, когда в доме кто-то жил, исчезли четыре ребенка за десять лет. Теперь, после тридцатишестилетнего перерыва, в доме поселились опять – и тут же исчез Ральфи Глик. Вы думаете, это совпадение?

– Возможно, – осторожно произнес Бен. Предостережение Сьюзен не выходило у него из головы. – Но это странно. Я проверил газеты с 39-го по 70-ый – просто для сравнения. Трое мальчишек исчезли, но всех нашли. Одного – живым, двух – мертвыми.

– Может быть, найдут и мальчонку Гликов.

– Может быть.

– Но вы так не думаете? Что вы знаете об этом Стрэйкере?

– Совершенно ничего. Я даже не уверен, что хочу его видеть. У меня в работе книга, и она основана на определенном представлении о Марстен Хаузе и его обитателях. Если я вдруг обнаружу, что Стрэйкер – обыкновенный бизнесмен, это меня может выбить из колеи.

– Не думаю, чтобы это вам угрожало. Сегодня он открыл магазин – вы знаете? По-моему, Сьюзен Нортон с матерью заглядывали туда... черт, большинство женщин в городе только и ждали возможности сунуть туда нос. Даже Мэйбл Вертс приковыляла. Общее мнение вполне благоприятное: денди, совершенно лысый, с очаровательными манерами. Мне говорили, что он даже кое-что сумел продать.

Бен улыбнулся:

– Восхитительно. Кто-нибудь видел другую половину команды?

– Предположительно – уехал за покупками.

– Почему "предположительно"?

Мэтт пожал плечами:

– Не знаю. Может быть, все это не стоит выеденного яйца, но этот дом действует мне на нервы.

Бен кивнул.

– И, в довершение всего, имеем еще одно исчезновение ребенка. Да еще брата Ральфи – Дэнни. Умер в полночь. Злокачественная анемия, – продолжал учитель.

– Что же здесь странного? Несчастье, конечно.

– Мой доктор, Джимми Коди, учился у меня... Бен, учтите, это только разговоры. Слухи.

– О'кей.

– Так вот, Джимми консультировал Дэнни. У мальчика была анемия. Он сказал, что содержание красных кровяных шариков у мальчика этого возраста должно быть от восьмидесяти пяти до девяносто пяти процентов. У Дэнни оно упало до сорока пяти.

– Увы, – сказал Бен.

– Они делали ему инъекции В12, давали телячью печенку, и все, казалось, действовало. Его собирались выписать на следующий день, как вдруг – бах! – он падает мертвым.

– Не говорите этого Мэйбл Вертс. Она увидит в парке индейцев с отравленными стрелами.

– Я не сказал никому, кроме вас. И не собираюсь. Кстати, Бен, на вашем месте я бы тему вашей книги держал в секрете. Если Лоретта Старчер спросит, о чем вы пишете, говорите, что об архитектуре.

– Мне уже дали этот совет.

– Сьюзен Нортон, конечно.

Бен взглянул на часы и встал.

– Насчет Сьюзен...

– Распускаем хвост? – понял Мэтт. – Кстати, мне нужно в школу. Мы репетируем третий акт комедии большой общественной значимости под названием "Проблемы Чарли".

– А в чем проблемы?

– В прыщах, – ухмыльнулся Мэтт.

– Послушайте, – спросил он Бена, когда они вышли в моросящий дождь, что у вас намечается на вечер пятницы?

– Не знаю, – пожал плечами Бен. – Думаю, пойдем со Сьюзен в кино. Тут выбор невелик.

– У меня другое предложение. Что, если мы создадим рабочую тройку, съездим в Марстен Хауз и представимся новому домовладельцу? От имени города, естественно.

– Конечно, – согласился Бен. – Это будет простая вежливость, ведь правда?

– Деревенский визит вежливости, – подтвердил Мэтт.

– Скажем завтра Сьюзен. Думаю, она согласится.

– Отлично.

Мэтт помахал рукой; "ситроен", дважды прогудев в ответ, скрылся за гребнем холма.

Вечером в четверг репетиции не было, и около девяти Мэтт отправился к Деллу выпить пару пива. Если этот чертов сосунок Джимми Коди ничего не желает прописывать от бессонницы, Мэтт сам позаботится о себе.

Оркестр сегодня не играл, и людей почти не было. Мэтт увидел только троих знакомых: Хорька Крэйга, нянчившего в углу бутылку, Флойда Тиббитса с грозовой тучей вместо лица (он трижды разговаривал со Сьюзен на этой неделе, и ни один разговор не получился) и Майка Райсона, сидевшего у стены.

Мэтт направился к бару, где Делл Марки полировал стаканы и смотрел портативный телевизор.

– Привет, Мэтт. Стакан или кувшин?

– Давай кувшин.

Делл налил, сдул пену, долил еще на два дюйма. Мэтт расплатился и, поколебавшись немного, отправился к Майку. Почти со всей молодежью Лота Майк профильтровался сквозь английский Мэтта, и Мэтту он нравился. Имея средние способности, он работал лучше среднего, потому что спрашивал и переспрашивал, пока не поймет как следует. К тому же чувство юмора и яркая индивидуальность делали его любимцем класса.

– Привет, Майк. Не возражаешь против моего общества?

Майк Райсон поднял на него взгляд – и Мэтт ощутил потрясение, словно от удара током. Первой его мыслью было: наркотик. Сильный наркотик.

– Конечно, мистер Берк. Садитесь, – голос звучал безразлично. На ужасающе белом лице темнели глубокие тени под глазами. Сами глаза выглядели втрое больше обычного. Руки в полутьме распивочной медленно двигались по столу как призраки. Стакан пива стоял перед ним нетронутый.

– Как дела, Майк? – Мэтт налил себе пива, стараясь унять дрожь в руках.

Жизнь Мэтта текла спокойно и ровно. Уже тринадцать лет – после смерти матери – единственной вещью, которая выводила его из равновесия, был несчастный конец некоторых его учеников. Билли Ройко, погибший во Вьетнаме за два месяца до прекращения огня; Салли Григ, одна из самых талантливых и жизнерадостных его учениц, убитая своим пьяным дружком, которому объявила, что хочет порвать с ним; Гарри Коулмен, ослепший от какой-то мистической деградации зрительного нерва; брат Бадди – Мэйбэрри Дуг, утонувший во время купания, и – наркотики, маленькая смерть.

– Дела? – медленно переспросил Майк. – Не знаю, мистер Берк. Не то чтобы хорошо.

– Какого дерьма ты набрался, Майк? – мягко спросил Мэтт. Майк глядел на него непонимающе. – Травка, – пояснил Мэтт, – кокаин. Или...

– Нет, – сказал Майк, – я думаю, я болен.

– Это правда?

– Я никогда серьезных наркотиков не нюхал – эти слова, казалось, стоили Майку ужасного усилия. – Так только, игрушки. И к этому не прикасался четыре месяца. Я болен... еще с понедельника, по-моему. Слушайте, я заснул в воскресенье вечером на "Гармони Хилл". Проспал всю ночь до утра понедельника, – он медленно покачал головой, – и с каждым днем мне все хуже и хуже. – Он вздохнул, и сам встрепенулся от движения воздуха, как омертвевший лист на ноябрьском клене. Мэтт сосредоточенно наклонился вперед:

– Это случилось после похорон Дэнни Глика?

– Ну, – Майк снова посмотрел на него. – Я вернулся зарыть могилу, когда все ушли, но эта сука... простите, мистер Берн... Роял Сноу так и не объявился. Я долго ждал его, и вот тогда, наверно, уже заболел, потому что все, что было потом... ох, у меня от этого болит голова. Мне трудно думать.

– Что ты помнишь, Майк?

– Помню? – Майк глядел в янтарные глубины своего пива и следил за отрывающимися от стенок стакана пузырьками. – Помню пение. Никогда не слыхал такого красивого. И чувство... как будто тонешь. Только приятно. Все, кроме глаз. Эти глаза.

Он обхватил свои локти и вздрогнул.

– Чьи глаза? – настаивал Мэтт.

– Красные. Жуткие глаза.

– Чьи?

– Не помню. Не было глаз. Мне все приснилось. – Мэтт почти мог видеть, как он отталкивает от себя воспоминания. – Ничего больше про ночь воскресенья не помню. В понедельник утром я проснулся на земле и сначала даже встать не мог – так устал. Но потом поднялось солнце... я испугался солнечного удара... добрался до ручья. Страшно устал. Ужасно. И опять уснул. Спал до... часов до четырех или пяти, – его смешок зашелестел, как бумага. – Когда проснулся, был весь засыпан листьями. Но стало немножко лучше. Тогда я встал и пошел к машине. – Он медленно провел рукой по лицу. – Должно быть, я зарыл мальчугана еще в воскресенье. Странно. Не помню этого вовсе.

– Зарыл?

– Могилу зарыл, без Рояла обошелся. Утрамбовал землю и прочее. Полно работы. А я не помню. Наверно, серьезно заболел.

– А в понедельник где ты ночевал?

– Дома. Где же еще?

– А как ты чувствовал себя во вторник?

– Никак. Проспал целый день. До самой ночи.

– А потом?

– Ужасно. Ноги – как из резины. Я встал напиться – и чуть не упал. Пришлось идти на кухню, держась за стены. Ослабел, как котенок. – Он нахмурился. – Ничего есть не мог. Тошно. Как с похмелья.

– И ничего не ел?

– Пытался, и все обратно вышло. Но мне стало лучше. Я встал, немного походил. Потом вернулся в постель. – Пальцы его блуждали по старым следам от пивных стаканов. – Я испугался. Как младенец испугался. Прежде чем лечь, убедился, что все окна заперты. И зажег все лампы.

– А вчера утром?

– Утром... Да ведь... я не вставал до девяти вечера... вечера. – Он опять издал бумажный смешок. – Я еще подумал, если и дальше так – скоро вообще просыпаться перестану. А так делают мертвые.

Мэтт мрачно глядел на него. Позади Флойд Тиббитс у музыкального автомата выбирал песню.

– Странно, – сказал Майк, – когда я встал, окна в спальне оказались открыты. Я их, должно быть, сам открыл. Мне снилось... кто-то подошел к окну, я встал... и впустил его. Как старого друга, который замерз... или был голоден.

– Кто это был?

– Мне это снилось, мистер Берк.

– Но во сне – кто это был?

– Не знаю. Я попытался есть, но не мог.

– Что же ты делал?

– Смотрел телевизор. Джонни Карсона. Мне стало лучше. Тогда я лег.

– Ты запер окна?

– Нет.

– И спал весь день?

– Проснулся на рассвете.

– Слабым?

– Господи... – он опять провел рукой по лицу. – Мне так худо! Это грипп или что, мистер Берк? Я ведь не серьезно болен, правда?

– Не знаю, – сказал Мэтт.

– Я подумал, может, пиво меня подбодрит, но и пить не могу. Вся неделя... как в кошмаре. Я боюсь. – Он спрятал лицо в похудевших руках, и Мэтт увидел, что он плачет.

– Майк!..

Никакого ответа.

– Майк, – он мягко отвел руки Майка от лица, – я хочу, чтобы ты пришел сегодня ко мне и спал у меня в комнате для гостей. Сделаешь это?

– Ладно.

– А завтра я хочу, чтобы ты со мной навестил доктора Коди.

– Ладно.

– Пошли.

Он подумал, не позвонить ли Бену Мерсу, – но звонить не стал.

Мэтт постучал в дверь, и Майк Райсон сказал:

– Войдите.

Мэтт принес пижаму:

– Великовата, но...

– Все в порядке, мистер Берк. Я сплю в трусах.

Он стоял в одних шортах, и Мэтт увидел, что все его тело ужасающе бледно. Ребра сильно выпирали из-под кожи.

– Поверни голову, Майк. Вот так.

Майк послушно повернул.

– Майк, откуда эти... царапины?

Рука Майка потянулась к горлу:

Не знаю.

Мэтт постоял, беспокойно раздумывая. Потом подошел к окну. Задвижка была надежно закрыта, и все-таки он подергал оконную створку. За окном тяжело прижалась к стеклу темнота.

– Зови меня ночью, если тебе что-то понадобится. Что бы то ни было. Даже если просто увидишь плохой сон. Ты это сделаешь, Майк?

– Да.

– Я буду здесь, в соседней комнате.

– Хорошо.

Неуверенно, чувствуя, что сделал не все, что требовалось, Мэтт вышел.

Он так и не смог заснуть, и единственное, что помешало ему теперь позвонить Бену Мерсу, – это сознание, что у Евы все уже спят. Пансион населяли старики, и, если там ночью звонил телефон, это означало, что кто-то умер.

Мэтт беспокойно следил, как светящиеся стрелки будильника переходят с половины двенадцатого на двенадцать. Дом сделался сверхъестественно тихим. Впрочем, может быть, и естественно: старый, но крепко построенный, он давно уже перестал издавать звуки, сопровождающие усадку. Только тикали часы и снаружи слабо шумел ветер. В это время ночи никто не ездит по улицам Салема Лота.

То, что ты думаешь – бред.

Шаг за шагом он шел к вере. Конечно же, как человек начитанный, он сразу подумал об этом, когда услышал рассказ Джимми Коди о болезни Дэнни Глика. Мэтт с Коди посмеялись над такой мыслью. Видно, это ему наказание за смех.

Царапины? Это не царапины. Это следы укусов.

Тебя научили, что такого никогда не бывает, кроме как в волшебных сказках. Конечно, есть чудовища: они держат пальцы на термоядерных кнопках шести стран, убивают, грабят, подстерегают в лесу детей. Но не... Не это. Ты не так глуп. Следы Дьявола на груди женщины – только родимые пятна; человек, вернувшийся с собственных похорон к дверям жены, только страдает летаргией; призрак, копошащийся в углу детской спальни, только охапка одеял. Некоторые священники объявили, что даже Бог нынче уже мертв.

Никакого звука из-за двери. Майк спит? Почему бы нет? Разве не для этого Мэтт пригласил его сюда? Чтобы мальчик мог хорошенько выспаться без... без кошмаров. Мэтт встал и подошел к окну. Из этой комнаты виднелась крыша Марстен Хауза, словно замороженного лунным светом.

Я боюсь!

Хуже того – он был смертельно перепуган. Мозг лихорадочно вспоминал патентованные средства защиты от этой болезни, не имеющей названия. Чеснок, святая печать и святая вода, распятие, шиповник... Ничего этого не припасено у него в доме. Он простой, современный, не ходящий в церковь методист.

Единственный священный предмет поблизости – это...

Тихо, но отчетливо в молчании дома послышались слова. Их произносил голос Майка Райсона – мертвенный голос говорящего во сне:

– Да. Входи.

Дыхание Мэтта остановилось, потом вырвалось из груди в беззвучном крике. Ужас обессилил его. Живот налился свинцовой тяжестью. Что, во имя Бога, пригласили сейчас в дом?

В комнату прокрался звук открываемой оконной задвижки. Потом скрип дерева по дереву – поднялась оконница.

Можно успеть. Подбежать, выхватить Библию из ящика в столовой. Взбежать по лестнице обратно, распахнуть двери гостевой комнаты, поднять Библию над головой: "Во имя Отца и Сына, и Святого Духа повелеваю тебе удались..."

Но кто там, в комнате?

"Зови меня ночью, если тебе что-нибудь понадобится".

Но я не могу, Майк. Я старый человек. Я боюсь.

Ночь наводнила его мозг паноптикумом ужасающих образов, танцующих на грани непроницаемой тени. Клоунскибелые лица, огромные глаза, острые зубы, длинные белые руки, тянущиеся из мрака, тянущиеся... к чему?

Дрожащий стон вырвался у него, и он спрятал лицо в ладонях.

Не могу. Боюсь.

Он не смог бы пошевелиться, даже если бы увидел, как поворачивается ручка его собственной двери. Парализованный страхом, он жалел, что ездил сегодня к Деллу.

Боюсь.

И в жутком тяжелом молчании дома, сидя на кровати и закрыв лицо руками, он услыхал звонкий, мелодичный, исполненный зла смех ребенка...

...а потом долгие сосущие звуки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИМПЕРАТОР МОРОЖЕНОГО

Возьми из ящика, где нет трех ручек,

Ту простыню,

Где вышила она когда-то три зюйдвестки,

И этой простыней накрой ее лицо,

Но так, чтобы не видно было ног,

Не то всем станет ясно, как она замерзла.

Пусть лампы ярче светят.

Единственный император

Это император мороженого.

Уоллейс Стивенс.

В этой колонне есть

Отверствие. Взгляни,

Ты видишь королеву мертвых?

Джордж Сефрис.

8. БЕН (3)

Должно быть, в дверь уже давно стучали: к тому времени, как Бен с трудом заставил себя проснуться, стук, казалось, пробудил эхо в спящих улицах. За окном царила темнота: попытавшись нащупать часы, он сбил их на пол. Бен почувствовал растерянность и страх.

– Кто там? – крикнул он.

– Это Ева, мистер Мерс, – она явно спала не меньше чем на три пятых. – Вас зовут к телефону.

Он встал, нашел шлепанцы и отправился к двери. Кто заболел? Кто умер?

– Междугородняя?

– Нет, это Мэттью Берк.

Это известие его не успокоило, как следовало бы ожидать.

– Который час?

– Четыре с чем-то. Мистер Берк, кажется, очень расстроен.

Бен спустился к телефону, взял трубку:

– Это Бен, Мэтт.

Мэтт часто дышал:

– Можете приехать, Бен? Прямо сейчас?

– Хорошо. Что случилось? Вы больны?

– Не по телефону. Приезжайте.

– Через десять минут буду.

– Бен! – У вас есть распятие? Медальон со святым Христофором? Что-нибудь вроде этого?

– Черт, нет. Я... был... баптист.

– Ладно. Приезжайте скорее.

Бен повесил трубку и быстро пошел наверх. Ева в белой ночной рубашке, положив руку на перила, стояла в нерешительности: и узнать все хочется, и не хочется вмешиваться в дела постояльца.

– Мистер Берк болен, мистер Мерс?

– Говорит, нет. Он только попросил меня... Послушайте, вы не католичка?

– Мой муж был католик.

– У вас нет распятия или медальона святого Христофора?

– Ну... мужнино распятие в спальне... я могла бы...

– Пожалуйста!

Она пошла через прихожую, шурша шлепанцами по старому ковру. Бен поднялся к себе и оделся. Когда он вернулся, Ева, держа в руках распятие, уже ждала его у дверей.

– Спасибо.

– Это мистер Берк попросил его у вас?

– Да.

Она нахмурилась:

– Он ведь не католик. По-моему, он и в церковь-то не ходит.

– Он не объяснил мне.

– О! – она понимающе кивнула и отдала распятие. – Пожалуйста, берегите его. Оно для меня много значит.

– Я понимаю. Не беспокойтесь.

– Надеюсь, с мистером Берком все в порядке. Он хороший человек.

Бен спустился к машине. Он не мог одной рукой держать распятие и доставать ключи, но, вместо того чтобы переложить распятие в другую руку, он почему-то одел его на шею. Серебро тяжело скользнуло на рубашку, и, садясь в машину, он едва отдавал себе отчет, что эта тяжесть его успокаивает.

Все окна на первом этаже домика Мэтта светились, и, чуть только фары "ситроена" Бена выплеснули свет на подъездную дорожку, Мэтт открыл дверь и встал на пороге.

Бен приготовился почти ко всему, но лицо Мэтта все же потрясло его. Мертвенно бледное, с дрожащими губами. Глаза расширились и, кажется, перестали мигать.

– Пойдемте на кухню, – проговорил Мэтт.

Когда Бен шагнул на порог, свет лампы упал на распятие.

– Вы принесли его!

– Оно принадлежит Еве Миллер. Что случилось?

Мэтт повторил:

– На кухню.

Проходя мимо лестницы на второй этаж, Бен мельком бросил на нее взгляд и вздрогнул.

Кухонный стол, за которым они ели спагетти, был теперь пустым, за исключением трех предметов, которые наводили на размышления: чашка кофе, старинная Библия и револьвер 38-го калибра.

– Да в чем дело, Мэтт? Вы выглядите ужасно.

– И, может быть, мне просто приснился кошмар, но, слава Богу, что вы здесь. – Он взял со стола револьвер и принялся рассеянно вертеть его в руках.

– Рассказывайте. И прекратите играть этой штукой. Она заряжена?

Мэтт положил пистолет в провел рукой по волосам.

– Да, заряжена. Хоть я и не думаю, чтобы от этого был толк... разве что для меня самого. – Он рассмеялся дребезжащим нездоровым смехом, похожим на скрип битого стекла.

– Прекратите!

Резкость голоса Бена смела с глаз Мэтта странное остановившееся выражение. Он потряс головой, как вылезшее из холодной воды животное.

– Наверху мертвец, – сказал он.

– Кто?

– Майк Райсон. Городской рабочий.

– Вы уверены, что он мертв?

– Абсолютно, хотя я туда не заглядывал. Не посмел. Может быть, в другом смысле он вовсе и не мертв.

– Мэтт, вы говорите как человек не в здравом рассудке.

– Думаете, я этого не знаю? То, что я говорю, – бессмыслица, а то, что я думаю, – безумие. Но мне некого было позвать, кроме вас. Во всем Салеме Лоте вы один, может быть... может быть... – Он помотал головой и начал заново: – Мы говорили о Дэнни Глике.

– Да.

– Майк хоронил его. И Майк нашел собаку Вина Пурингтона на воротах кладбища "Гармони Хилл". Вечером я встретил Майка Райсона у Делла и...

– ...и я не смог войти, – закончил он. – Не смог. Я сидел на кровати почти четыре часа. Потом я, как вор, прокрался вниз и позвонил вам. Что вы об этом думаете?

Бен снял распятие и задумчиво водил по нему пальцем. Время приближалось к пяти, восточный край неба розовел.

– Я думаю, нам надо подняться в вашу гостевую комнату и посмотреть. Это все, что я думаю сейчас.

– Теперь, под утро, все кажется мне кошмаром. Надеюсь, так и есть. Надеюсь, Майк спит как ребенок.

– Ладно, пошли посмотрим.

– О'кей, – с трудом произнес Мэтт и вопросительно взглянул на стол, потом на Бена.

– Конечно, – сказал Бен и надел распятие Мэтту на шею.

– Действительно, с этим легче, – Мэтт виновато засмеялся. – Как вы думаете, позволят мне взять его с собой в сумасшедший дом?

– Хотите пистолет? – спросил Бен.

– Наверное, нет.

Они отправились вверх по лестнице. Бен шел впереди. На верхней площадке из маленького холла вели две двери. Одна – открытая – в спальню Мэтта...

– Другая, – сказал Мэтт.

Бен прошел через холл к двери гостевой комнаты. Не то чтобы он полностью поверил в Мэттову фантасмагорию, но все-таки его поглотила волна чернейшего ужаса, когда-либо им изведанного.

Открываешь дверь – и он висит на потолочной балке, весь распухший и черный, а потом глаза открываются, они провалились в глазницах, но они видят тебя, и они рады, что ты пришел...

Воспоминание всплыло в нем, ужасающе реальное, и на мгновение совершенно парализовало. Он даже ощутил запах сырой штукатурки и мышей. Казалось, простая деревянная дверь гостевой комнаты Мэттью Берка стоит между Беном и тайнами ада.

Потом он нажал на ручку и толкнул дверь от себя. Мэтт стоял у него за плечами, держа распятие.

Окна комнаты выходили прямо на восток. Краешек солнца уже всплыл над горизонтом; первые ясные лучи били прямо в окно, выделяя несколько золотых пылинок над белой простыней, натянутой до подбородка Майка Райсона.

Бен взглянул на Мэтта и шепнул:

– Он в порядке. Спит.

Мэтт произнес без всякого выражения:

– Окно открыто. Оно было закрыто и заперто. Я позаботился об этом.

Взгляд Бена остановился на верхнем краю простыни. Там виднелась одна маленькая капелька крови, уже высохшая до бурого цвета.

– По-моему, он не дышит, – сказал Мэтт.

Бен шагнул вперед:

– Майк! Майк Райсон! Проснись, Майк!

Никакого ответа. Ресницы Майка четко виднелись на фоне щек, растрепанные волосы лежали на лбу, и Бен подумал, что в таком утреннем свете парень выглядел очень красивым. Легкий румянец пробивался на щеках ни следа упомянутой Мэттом мертвенной бледности.

– Конечно, он дышит, – произнес Бен с некоторым нетерпением. – Он просто крепко спит. Майк!.. – он протянул руку и слегка потряс Райсона. Левая рука Майка, свободно лежавшая на груди, соскользнула, костяшки пальцев постучали об пол, словно прося разрешения войти.

Мэтт шагнул вперед, поднял упавшую руку и прижал палец к запястью.

– Пульса нет.

Бен не мог поверить. Он спит, наверняка спит. Здоровый цвет лица, видимая крепость мускулов, губы приоткрыты для дыхания... Его окатило ощущение нереальности. Он крепче взялся за плечо Райсона – и почувствовал, как холодна кожа.

Он смочил палец слюной и подержал его перед полуоткрытыми губами. Ничего. Ни намека на дыхание.