Текст книги "Сердца в Атлантиде"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Адреналин хлынул в кровь Бобби и включил прожектора у него в голове, о которых он раньше и не подозревал. Он выпрыгнул из-за штабеля, столкнув две верхние картонки. Его нога задела пустой мусорный бачок и отшвырнула к стенке. Он чуть не наступил на что-то шипящее и мохнатое – опять кошка! Бобби пнул ее и выбежал из проулка. Повернул к “Угловой Лузе”, поскользнулся на чем-то густом и липком, упал на одно колено. Увидел часы гробовщика в холодном голубом кольце – 9.45. Такси урчало мотором перед дверью “Угловой Лузы”. Тед Бротиген стоял под объявлением “ЗАХОДИТЕ, ВНУТРИ ПРОХЛАДНО” и платил таксисту. Нагибаясь к окошку водителя, Тед еще больше смахивал на Бориса Карлоффа.

По ту сторону улицы перед похоронным бюро стоял огромный “олдсмобил”, красный, как брюки Аланны. Раньше его там не было, Бобби знал это твердо. Форма его была какой-то зыбкой. При взгляде на него не только глаза слезились, а словно бы и мозг хотел прослезиться.

– Тед! – попытался крикнуть Бобби, но крика не получилось, а только шуршащий, как солома, шепот. “Почему он их не ощущает? – подумал Бобби. – Почему он не знает?"

Может, потому, что низкие люди как-то его заблокировали. Или же люди в “Угловой Лузе” его блокируют. Старик Джи и все остальные. Низкие люди могли ведь превратить их в живые губки, чтобы они поглощали предостерегающие сигналы, которые обычно воспринимал Тед.

Новые лучи запрыгали по улице. Когда Тед выпрямился и “чекер” тронулся, из-за угла выпрыгнул “Де Сото”. Такси пришлось резко повернуть, чтобы избежать столкновения. Под уличными фонарями “Де Сото” напоминал огромный сгусток крови, украшенный хромом и стеклом. Его фары сдвигались и мерцали, будто были под водой… И вдруг они ЗАМОРГАЛИ. Это были вовсе не фары. Это были глаза.

– Тед! – и снова только шелестящий шепот, и Бобби никак не мог подняться на ноги. И уже не знал, хочет ли он встать. Его окутал жуткий страх, такой же отупляющий, как грипп, такой же обессиливающий, как неистовый приступ поноса. Просто проехать мимо кровавого сгустка “Де Сото” у “Гриля Уильяма Пенна" уже было скверно, но оказаться в его надвигающихся лучах-глазах было в тысячу раз хуже. Нет.., в миллион раз!

Он осознавал, что порвал штаны и рассадил колено до крови, он слышал, как Малыш Ричард завывает в чьем-то окне на верхнем этаже, и он все еще видел голубое кольцо вокруг часов гробовщика, будто вытатуированный на сетчатке слепящий след лампы-вспышки, но все это казалось нереальным. Хулигансетт-авеню внезапно превратилась в подобие скверно намалеванного задника. А за ним затаилась неведомая реальность. И реальность эта была тьма.

Решетка “Де Сото” двигалась. Рычала. “Машины эти не настоящие, – сказал Хуан. – Они что-то другое”.

Да, что-то совсем другое!

– Тед… – чуть громче на этот раз.., и Тед услышал. Он обернулся к Бобби, глаза у него расширились, и тут “Де Сото” вспрыгнул на тротуар позади него, сверкающие, зыбкие лучи фар впились в Теда и удлинили его тень – совсем как удлинились тени Бобби и близняшек Сигсби, когда на крохотной автостоянке Спайсера вспыхнул фонарь. И опять новый свет ворвался на улицу. Теперь со стороны складов надвинулся “кадиллак” – сопливо-зеленоватый “кадиллак”, который казался длиной с милю, “кадиллак” с решеткой, как злая ухмылка, и боками, вздутыми, как доли легкого. Он вспрыгнул на тротуар прямо сзади Бобби, остановившись менее чем в футе у него за спиной. Бобби услышал басистое пыхтение и понял, что “кадиллак” дышит.

Во всех трех машинах распахнулись дверцы. Из них вылезли люди – или твари, на первый взгляд выглядевшие точно люди. Бобби насчитал шесть, насчитал восемь, перестал считать. На каждом был длинный горчичного цвета плащ – такие называют “пыльниками”, – на правом лацкане каждого был сверлящий багровый глаз, который Бобби видел во сне. Наверное, красные глаза – это их бляхи, подумал он. Носящие их твари.., кто они? Полицейские? Нет. Что-то вроде помощников шерифа, преследующих преступника, как в кино? Теплее. Тайные стражи закона? Еще теплее, но все равно не то… Они…

"Они регуляторы. Как в том фильме, который мы с Эс-Джеем видели в прошлом году в “Ампире”, ну, в том, с Джоном Пейном и Карен Стил”.

Вот именно – именно так. Регуляторы в фильме оказались всего лишь бандюгами, но сперва верилось, что они не то призраки, не то чудовища, не то еще что-нибудь. Но эти вот регуляторы, решил Бобби, они чудовища.

Один ухватил Бобби под мышки. Бобби закричал – ничего ужаснее этого прикосновения он в жизни не испытывал. По сравнению удар об стену, когда его отшвырнула мать, был пустяком из пустяков. Прикосновение низкого человека было словно.., словно у грелки выросли пальцы, и она вцепилась в тебя.., но только они ощущались по-разному – под мышками у него будто были пальцы, а потом они стали когтями. Пальцы.., когти, пальцы.., когти. Это немыслимое прикосновение жужжанием проникало в него и вверх, и вниз. “Палка Джека, – пришло ему в голову, – заостренная с обоих концов”.

Бобби подтаскивали к Теду, которого окружили остальные. Он шатался, потому что ноги его не держали. Он думал, что предупредит Теда? Что они вместе убегут по Наррагансетт-авеню. Может быть, немножко подпрыгивая, как Кэрол? Обхохочешься, верно?

Невозможно поверить – но Тед словно бы совсем не боялся. Он стоял в полукружии низких людей, и на его лице была только тревога за Бобби. Тварь, державшая Бобби то рукой, то отвратительными пульсирующими резиновыми пальцами, то когтями, внезапно выпустила его. Бобби пошатнулся, закачался. Кто-то из остальных испустил пронзительный лающий крик и толкнул его между лопатками. Бобби рухнул вперед, и Тед подхватил его.

Рыдая от ужаса, Бобби вжался лицом в рубашку Теда. Он вдыхал успокоительный запах сигарет Теда и мыла для бритья, но эти милые запахи не могли заглушить вони, исходившей от низких людей – мясной помоечный запах и другой запах, доносившийся от их машин, будто там горело виски.

Бобби поглядел на Теда.

– Это была моя мать, – сказал он. – Моя мать им донесла, – Это не ее вина, что бы тебе ни казалось, – ответил Тед. – просто я слишком задержался.

– Ну а все-таки приятно провел отпуск, Тед? – спросил один из низких людей. Голос у него был гнусно стрекочущим, будто в его голосовые связки набились насекомые – саранча или там сверчки. Он мог быть тем, с кем Бобби говорил по телефону, тем, кто сказал, что Тед их пес.., но, может, у них у всех голоса одинаковые. “Не хочешь стать нашим псом, держись подальше”, – сказал тот по телефону, но он вес равно приехал сюда.., и теперь.., теперь…

– Неплохо, – ответил Тед.

– Надеюсь, ты разок-другой трахнулся, – сказал еще кто-то из них. – Больше-то шанса тебе не представится, Бобби огляделся. Низкие люди стояли плечом к плечу, окружая их, стискивая своей вонью пота и протухшего, червивого мяса, заслоняя плащами улицу. Они были смуглые, с проваленными глазами, красногубые (будто наелись вишен).., но они не были такими, какими выглядели. Они вовсе не были такими, какими выглядели. Их лица, например, не все время оставались на их лицах: их щеки, подбородки, волосы все время пытались расшириться за свои очертания (только так Бобби сумел выразить то, что видел). Под смуглой кожей у них были другие кожи, такие же белые, как их остроносые туфли. “А вот губы все равно красные, – подумал Бобби. – Как и глаза у них всегда черные, не глаза на самом деле, а ямы. И они страшно высокие, – вдруг понял он. – Страшно высокие и страшно худые. И мысли у них в голове не такие, как наши мысли, и чувства в сердце не такие, как наши чувства”.

С той стороны улицы донеслось густое хлюпанье. Бобби посмотрел туда и увидел, что одна из покрышек “олдсмобиля” превратилась в черновато-серое щупальце. Оно протянулось, подцепило смятую пачку из-под сигарет и подтянуло. Секунду спустя щупальце уже снова было покрышкой, но пачка торчала из нее, будто проглоченная до половины.

– Готов вернуться, одер? – спросил Теда один из низких людей и нагнулся к нему. Складки его желтого плаща сухо зашуршали, красный глаз на лацкане вперялся в Теда. – Готов вернуться и исполнять свой долг?

– Я вернусь, – сказал Тед, – но мальчик останется здесь. В Бобби вцепились еще руки. И что-то вроде живого прута начало гладить его по шее, И вновь застрекотало – что-то, пронизанное тревогой и тошнотой. Оно поднялось внутри его головы и загудело, будто улей. Внутри этого сводящего с ума гудения он различил сначала звук одного, бешено трезвонящего колокола, а затем многих. Мир колоколов в непонятной черной ночи жарких ураганных ветров. Он предположил, что ощущает место, откуда явились низкие люди, – совсем иную планету в триллионах миль от Коннектикута и его матери. Деревни пылали под незнакомыми созвездиями, вопили люди, и это прикосновение к его шее.., это жуткое прикосновение. Бобби застонал и снова прижал голову к груди Теда.

– Он хочет быть с тобой, – прожурчал нестерпимый голос. – Я думаю, мы прихватим и его, Тед. У него нет врожденных способностей ломателя, тем не менее.., все сущее служит Владыке, ты же знаешь. – Снова нестерпимые пальцы принялись поглаживать его шею.

– Все сущее служит ЛУЧУ, – сказал Тед сухо и наставительно своим учительским голосом.

– Пока еще, но долго это продолжаться не будет, – сказал низкий человек и засмеялся. От этого звука Бобби чуть не наложил в штаны.

– Прихватим его, – сказал еще один голос. Властный. Да, они все говорили как-то одинаково, но вот с этим он говорил по телефону, решил Бобби.

– Нет! – сказал Тед, и его руки сжались на спине Бобби. – Он останется здесь!

– Кто ты такой, чтобы отдавать нам распоряжения? – спросил главный из низких людей. – Как ты зазнался, Тед, за короткий срок свободы. Каким надменным стал! А ведь скоро ты окажешься в той самой комнате, в которой провел столько лет со всеми остальными, и если я говорю, что мальчик отправится с нами, он отправится с нами.

– Если вы заберете его, вам и дальше придется силой брать от меня то, что вам требуется, – сказал Тед. Голос его был очень тихим, но и очень сильным. Бобби обнял его, как мог крепче, и зажмурился. Он не хотел больше видеть низких людей, никогда-никогда! А хуже всего было то, что в чем-то их прикосновение было как у Теда – оно открывало окно. Но кто захочет смотреть в такое окно? Кто захочет увидеть высокие красногубые ножницы, которые они напоминали формой? Кто захочет увидеть того, кому принадлежит этот красный глаз?

– Ты ломатель, Тед. Ты был сотворен для этого. И если мы прикажем тебе ломать, ты будешь ломать, черт побери!

– Принудить вы меня можете, я т так глуп, чтобы думать, будто вам это не по силам.., но если вы оставите его здесь, то я добровольно предоставлю вам то, что вам нужно… А я могу дать куда больше, чем вы в силах даже.., впрочем, возможно, вы в силах вообразить, что я подразумеваю.

– Мне нужен этот мальчик, – сказал главный низкий человек, но уже задумчиво. А может, и с сомнением. – Мне он нужен, как хорошенькая безделушка, чтобы преподнести Владыке.

– Не думаю, что Багряный Владыка поблагодарит тебя за бессмысленную безделушку, если она станет помехой его планам, – сказал Тед. – Есть один пистолетчик…

– Пистолетчик, ха!

– Однако он и его друзья достигли пределов Конечного Мира, – сказал Тед, и теперь у него в голосе тоже появилась задумчивость. – Если я добровольно предоставлю вам то, что вам нужно, и избавлю вас от необходимости применять силу, возможно, я сумею ускорить все лет на пятьдесят, если не больше. Ты же сам сказал, я ломатель, сотворен и рожден для этого. Нас не так уж много, и вы особенно нуждаетесь во мне. Ведь я – самый лучший.

– Ты льстишь себе.., и переоцениваешь свою ценность для Владыки.

– Неужто? Не знаю, не знаю. Пока Лучи не переломятся, Темная Башня будет стоять… Нужно ли мне напоминать об этом? Стоит ли рисковать из-за одного мальчика?

Бобби понятия не имел, о чем говорил Тед, да это его и не интересовало. Он знал только, что решается его жизнь – здесь, на тротуаре перед бриджпортской бильярдной. Он слышал шелест плащей низких людей, чувствовал их запах. Теперь, когда Тед снова прикоснулся к нему, он ощущал их даже более четко. Вновь его, глаза жутко зазудели сзади. Зуд этот как-то странно гармонировал с гудением у него в голове. Черные точки плавали в поле его зрения, и внезапно он понял, что они означают, зачем они. В “Кольце вокруг Солнца” Клиффорда Саймака людей в другие миры уносил волчок – они следовали его поднимающимся спиралям. На самом же деле, пришел к выводу Бобби, это делали точки. Черные точки. Они были живыми…

И еще они были голодными.

– Пусть решит мальчик, – сказал наконец предводитель низких людей. Его палец – живой прутик – вновь погладил шею Бобби. – Он так тебя любит, Тедди. Ты же его те-ка. Ведь верно? Это значит друг-судьба, Бобби-бой. Ведь этот старый прокуренный Тедди для тебя он и есть, верно? Твой друг-судьба?

Бобби ничего не сказал и только прижал холодное подергивающееся лицо к рубашке Теда. Теперь он всем сердцем раскаивался, что отправился сюда – он бы остался дома, спрятался бы под кроватью, знай он правду о низких людях, – но, да, Тед, наверное, его те-ка. Про судьбу и всякое такое он ничего не знал, он же еще мальчик, но Тед – его друг. “Парни вроде нас, – уныло подумал Бобби. – Парни вроде нас”.

– Ну, и что ты чувствуешь теперь, когда увидел нас? – спросил низкий человек. – Хочешь отправиться с нами, чтобы быть близко от старины Теда? Может быть, видеться с ним по нечетным воскресеньям? Беседовать о ли-те-ра-ту-ре со своим милым старым те-ка? – И вновь жуткие пальцы поглаживают, поглаживают. Гудение в голове Бобби усилилось. Черные точки стали жирными и похожими на пальцы – манящие пальцы. “Мы едим горячим, Бобби, – прошептал низкий человек. – И пьем горячим тоже. Горячим.., и сладким”.

– Прекрати! – рявкнул Тед.

– Или предпочтешь остаться с матерью? – продолжал журчащий голос, игнорируя Теда. – Ну, конечно же, нет. Мальчик с твоими принципами? Мальчик, открывший для себя радости дружбы и литературы? Конечно же, ты отправишься с этим старым хрипуном камай, верно? Или нет? Решай, Бобби, Сейчас же. Зная, что ты решишь, то и будет. Теперь и во веки веков.

Бобби, как в бреду, вспомнились красные, будто вареные раки, рубашки карт, мелькающих под длинными белыми пальцами Маккуона. “Вверх и вниз, понеслись, туда-сюда, смотри куда, все по мерке для проверки”.

"Я не прошел, – подумал Бобби. – Я не прошел проверку”.

– Отпустите меня, мистер, – сказал он тоскливо. – Пожалуйста, не берите меня с собой.

– Даже если это означает, что твой те-ка должен будет остаться без твоего чудесного и живительного общества? – Голос улыбался, но Бобби почти языком ощутил саркастическое презрение под его добродушием и вздрогнул. С облегчением, так как понял, что скорее всего его отпустят. Со стыдом, так как знал, что струсил, поджал хвост, пошел на попятный. Все то, в чем герои в фильмах и книгах, которые он любил, никогда повинны не были. Но героям в фильмах и книгах никогда не приходилось сталкиваться с чем-либо вроде низких людей в желтых плащах или кошмара черных точек. И то, что Бобби увидел здесь перед “Угловой Лузой”, ведь далеко не было самым худшим. Что, если он увидит остальное? Что, если черные точки затащат его в мир, где он увидит людей в желтых плащах такими, какие они на самом деле? Что, если он увидит фигуры внутри личин, в которые они облекаются для этого мира?

– Да, – сказал он и заплакал.

– Что – да?

– Даже если ему придется отправиться без меня.

– А! И даже если ты должен будешь вернуться к своей матери?

– Да.

– Быть может, ты теперь лучше понимаешь свою стерву-мать?

– Да, – сказал Бобби в третий раз. Он почти стонал. – Наверное.

– Хватит, – сказал Тед. – Прекрати. Но голос не прекратил. Пока еще нет.

– Ты узнал, каково быть трусом, Бобби.., верно?

– Да!!! – закричал он, все еще прижимаясь лицом к рубашке Теда. – Сопляк, трусливый сопляк, да, да, да! Мне все равно! Только отпустите меня домой! – Он сделал глубокий судорожный вдох, и воздух вырвался наружу воплем. – К маме хочу! – Это был отчаянный крик малыша, который вдруг увидел зверя из воды, зверя из воздуха.

– Хорошо, – сказал низкий человек. – Если ты так ставишь вопрос, то хорошо. При условии, что твой Тедди подтвердит, что будет работать добровольно и его не придется приковывать к веслу, как прежде.

– Обещаю. – Тед отпустил Бобби. Но Бобби не шевельнулся, цепляясь за Теда с панической силой и тычась лицом ему в грудь. Но Тед мягко его отстранил.

– Пойди в бильярдную, Бобби. Скажи Файлсу, чтобы тебя отвезли домой. Скажи ему, что тогда мои друзья его не тронут.

– Прости, Тед, я хотел отправиться с тобой. Я решил отправиться с тобой. Но я не могу. Мне так, так горько.

– Не надо плохо о себе думать. – Но взгляд Теда был угрюмым, словно он знал, что с этого вечера ни на что иное Бобби способен не будет.

Двое желтоплащников ухватили Теда под руки. Тед оглянулся на того, который стоял позади Бобби, – на того, который поглаживал шею Бобби пальцем-прутом.

– Это лишнее, Кэм. Я пойду сам.

– Отпустите его, – сказал Кэм. Низкие люди, державшие Теда, разжали руки. И тут в последний раз палец Кэма коснулся шеи Бобби. Бобби придушенно охнул. Он подумал: “Если он еще раз погладит, я свихнусь. И ничего не смогу с собой поделать. Начну кричать и не смогу остановиться. Даже если у меня голова лопнет, я буду кричать и кричать!” – Иди туда, маленький мальчик. Иди, пока я не передумал.

Бобби, спотыкаясь, побрел к “Угловой Лузе”. Дверь была распахнута, но за ней никто не маячил. Бобби поднялся на единственную ступеньку и оглянулся. Трое низких людей окружали Теда, но Тед сам шел к сгустку крови – к “Де Сото”.

– Тед!

Тед оглянулся, улыбнулся, поднял руку, чтобы помахать ему. Тут тот, которого звали Кэм, прыгнул вперед, схватил его за плечи, повернул и втолкнул в машину. Когда Кэм захлопывал заднюю дверцу “Де Сото”, Бобби увидел на какую-то долю секунды неимоверно высокое, неимоверно тощее существо, стоящее внутри желтого плаща, – тварь с плотью белой, как свежевыпавший снег, и губами красными, как свежая кровь. Глубоко в глазницах, в зрачках, которые расширялись и сужались, как у Теда, плясали точки свирепого света и пятнышки тьмы. Красные губы оттянулись, открыв иголки зубов, которым позавидовала бы самая зубастая помоечная кошка. Из этих зубов вывалился черный язык и похабно вильнул в знак прощания. Затем тварь в желтом плаще проскочила вокруг капота лилового “Де Сото” – колени бешено работали, тощие ноги скрежетали – и нырнула за руль. На другой стороне улицы мотор “олдса” взревел, будто разбуженный дракон. Но это же мог быть и дракон. На своем месте поперек тротуара рыкнул мотор “кадиллака”. Живые фары залили эту часть Наррагансетт-авеню пульсирующим заревом. "Де Сото” бешено развернулся – один щиток выбил из мостовой шлейф искр, и на миг Бобби увидел за задним стеклом “Де Сото” лицо Теда. Бобби поднял руку и помахал. Ему показалось, что Тед помахал ему в ответ, но уверен он не был. Вновь его голову заполнили звуки, похожие на топот лошадиных копыт. Больше он никогда Теда не видел.

***

– Вали отсюда, малый, – сказал Лен Файле. Лицо у него было желтоватым, как сыр, и словно обвисло на черепе, как кожа обвисала на руках его сестры выше локтя. У него за спиной под аркой вспыхивали и перемигивались огоньки игорных автоматов, но на них никто не смотрел. Крутые ребята, торчавшие возле них по вечерам в “Угловой Лузе”, теперь жались за спиной Лена, как перепуганные детишки. Справа от Лена были бильярдная и игроки, стискивающие кии в руках, будто дубинки. Старый Джи стоял в стороне рядом с сигаретным автоматом. Кия в его костлявой старой руке не было – из нее свисал пистолетик. Бобби он не испугал. После Кэма и его желтоплащных подручных вряд ли что-нибудь могло его напугать – во всяком случае, сейчас. На какое-то время весь его испуг был полностью израсходован.

– Привяжи коньки, малыш, и катись, кому говорю!

– Так будет лучше, дружок. – Это сказала Аланна из-за стола. Бобби посмотрел на нее и подумал: “Будь я постарше, я б тебе кое-что показал. И еще как!” Она поймала его взгляд – суть его взгляда, – отвела глаза, красная, испуганная, сбитая с толку. Бобби посмотрел на ее брата:

– Хотите, чтобы эти ребята вернулись?

Обвислое лицо Лена обвисло еще больше.

– Шутишь?

– Тогда ладно, – сказал Бобби. – Сделаете, о чем я попрошу, и я уйду. И больше вы меня не увидите. – Он сделал паузу. – И их тоже.

– Чего тебе надо, малый? – спросил Старый Джи своим дрожащим голосом. Бобби знал, что все будет по его: это вспыхивало и гасло в мыслях Старого Джи, будто большая сверкающая вывеска. Эти мысли были теперь такими же ясными, как когда-то у Молодого Джи, – холодными, расчетливыми и неприятными, но после Кэма и его регуляторов они казались совсем безобидными. Безобидными, как мороженое.

– Чтобы вы отвезли меня домой, – сказал Бобби. – Это во-первых.

Затем, обращаясь больше к Старому Джи, чем к Лену, он объяснил, что ему нужно во-вторых.

У Лена был “бьюик” – большой, длинный и новый. Броский, но не низкий. Просто машина. Они ехали в нем вдвоем под звуки джаза сороковых годов. За все время поездки до Харвича Лен только раз нарушил молчание:

– Не вздумай переключить на рок-н-ролл. С меня этого дерьма и на работе хватает.

Они проехали мимо “Эшеровского Ампира”, и Бобби увидел, что сбоку от кассы стоит вырезанная из картона фигура Брижит Бардо в полный рост. Он скользнул по ней взглядом без всякого интереса. Он стал слишком взрослым для Б.Б.

Они свернули с Эшер, “бьюик” покатил вниз по Броуд-стрит, будто шепот, прикрытый ладонью. Бобби указал на свой дом. Теперь квартира не была темной: там горели все лампы. Бобби взглянул на часы на приборной доске “бьюика” и увидел, что почти одиннадцать. Когда “бьюик” затормозил у тротуара, Лен Файле опять обрел дар речи:

– Кто они такие, малыш? Кто они, гады эти? Бобби чуть было не ухмыльнулся. Ему вспомнилось, как в конце почти каждого эпизода “Одинокого Рейнджера” кто-нибудь да спрашивал: “Кто он? Этот, в маске?"

– Низкие люди, – ответил он Лену. – Низкие люди в желтых плащах.

– Не хотел бы я сейчас быть на месте твоего приятеля.

– Да, – сказал Бобби. По его телу, как порыв ветра, пробежала дрожь. – И я тоже. Спасибо, что подвезли.

– На здоровье. Только оставайся, хрен, подальше от моего заведения. Туда тебе больше хода нет.

"Бьюик” – катер, детройтский прогулочный катер, но не низкий – отъехал от тротуара. Бобби смотрел, как машина развернулась у ворот напротив и унеслась вверх по холму мимо дома Кэрол. Когда она скрылась за углом, Бобби посмотрел на звезды – миллиарды россыпей, выплеснутый мост света. Звезды, а за ними еще звезды, вращающиеся в черноте.

"Есть Башня, – подумал он. – Она удерживает все воедино. Есть Лучи, которые каким-то образом ее оберегают. Есть Багряный Владыка и ломатели, трудящиеся, чтобы уничтожить Лучи.., и не потому, что ломатели хотят, а потому, что этого хочет он – Багряный Владыка”.

Возвращен ли уже Тед к остальным ломателям? Возвращен и опять налегает на весло?

"Прости, – подумал он, зашагав к крыльцу. Он вспомнил, как сидел там с Тедом и читал ему газету. Просто двое парней. – Я хотел отправиться с тобой и не смог. Не смог”.

Он остановился у нижней ступеньки крыльца, вслушиваясь в лай Баузера на Колония-стрит. Но было тихо. Баузер уснул. Чистое чудо. Криво улыбаясь, Бобби начал подниматься на крыльцо. Его мать, наверное, услышала, как вторая ступенька скрипнула у него под ногой – как всегда, громко, – потому что она выкрикнула его имя и послышались ее бегущие шаги. Он поднялся на крыльцо, и тут дверь распахнулась, и она выбежала наружу – все еще в той же одежде, в которой вернулась из Провиденса. Волосы спутанными прядями падали ей на лицо.

– Бобби! – закричала она. – Бобби, ах, Бобби! Слава Богу! Слава Богу!

Она обняла его, закрутила, словно бы в танце, ее слезы намочили одну сторону его лица.

– Я отказалась взять их деньги, – бормотала она. – Они потом мне позвонили и спросили адрес, чтобы выслать чек, а я сказала: не нужно, это была ошибка, я была измучена и расстроена, я сказала “нет”, Бобби, я сказала “нет”, я сказала, что не хочу их денег.

Бобби увидел, что она лжет. Кто-то подсунул конверт с ее фамилией под дверь вестибюля. Не чек, а триста долларов наличными. Триста долларов в награду за возвращение лучшего из их ломателей – триста паршивых камушков. Они жлобы даже еще больше, чем она.

– Я сказала, что не хочу их, ты слышишь? Она теперь несла его в квартиру. Он весил почти сто фунтов и был тяжеловат для нее, но все равно она подняла его, продолжая бормотать. Бобби разобрал, что им хотя бы не придется разбираться с полицией – она туда не позвонила. Почти все время она просто сидела тут, перебирала в пальцах измятую юбку и бессвязно молилась, чтобы он вернулся домой. Она же любит его! Эта мысль билась в ее мозгу, будто запертая в сарае птица. Она же его любит. Это не очень помогало, но все-таки. Пусть это было ловушкой, но все-таки чуточку помогало.

– Я сказала, что не хочу их, что нам они не нужны, пусть оставят свои деньги себе. Я сказала… Я им объяснила…

– Хорошо, мам, – сказал он. – Это хорошо. Отпусти меня.

– Где ты был? С тобой ничего не случилось? Хочешь поесть? Он ответил на ее вопросы в обратном порядке:

– Хочу, ага, но со мной ничего не случилось. Я ездил в Бриджпорт. Вот за этим.

Он сунул руки в карманы штанов и вытащил остатки “Велофонда”. Его долларовые бумажки и мелочь были перемешаны со смятыми десяти-, двадцати– и пятидолларовыми купюрами. Его мать уставилась на деньги, которые сыпались на столик у дивана, и ее здоровый глаз становился все шире и шире, так что Бобби испугался, как бы он не вывалился вовсе. Другой глаз продолжал косить вниз из грозовой тучи сине-черной опухоли. Она походила на старого пирата, видавшего виды, смакующего зрелище только что выкопанного сокровища – образ, без которого Бобби вполне мог бы обойтись.., и который продолжал преследовать его в течение пятнадцати лет, отделивших эту ночь от ее смерти. Тем не менее что-то новое и не слишком приятное в нем радовалось тому, как она выглядела в эту минуту – старой, безобразной и смешной, не просто алчной, но и глупой. “Это моя мама, – думал он голосом Джимми Дюранте. – Это моя мама. Мы оба его предали, но мне заплатили лучше, чем тебе, мам, а? Ага! Моя взяла!"

– Бобби, – прошептала она дрожащим голосом. Смахивала она на пирата, а голос у нее был словно у победительницы шоу Билла Каллена “Верная цена”. – Ах, Бобби, столько денег! Откуда они?

– Ставка Теда, – сказал Бобби. – Это его выигрыш.

– Но Тед.., он же…

– Ему они теперь не понадобятся.

Лиз вздрогнула, словно какой-то из ее синяков сильно задергался. Потом она принялась сгребать деньги в кучу, одновременно сортируя их.

– Я куплю тебе этот велосипед, – сказала она. Ее пальцы двигались с быстротой опытного тасовальщика трех карт. “Никто ни разу не побил эту тасовку, – подумал Бобби. – Никто ни единого раза не побил этой тасовки”.

– Прямо с утра. Как только “Вестер авто” откроется, мы…

– Мне велосипед не нужен, – сказал он. – Не за эти деньги. Не от тебя.

Она замерла, сжав пачки денег, и он увидел, как мгновенно расцвела ее ярость – что-то багровое и электрическое.

– И спасибо от тебя не дождаться, а? Дура я, что думала… Черт бы тебя побрал – ну вылитый папаша! – Она снова отвела руку, растопырив пальцы. Разница была в том, что на этот раз он знал, чего ждать.

– Откуда ты знаешь? – спросил Бобби. – Ты столько про него врала, что правды уже не помнишь.

Так оно и было. Он заглянул в нее, и Рэндола Гарфилда там не было – только коробка с его именем на ней.., именем и выцветшим лицом, которое практически могло принадлежать, кому угодно. В эту коробку она складывала все, что причиняло ей боль. Она ничего не помнила о том, как ему нравилась песня Джо Сгэффорда, не помнила (если вообще когда-нибудь знала), что Рэвди Гарфилд был настоящий миляга, готовый снять для тебя свою последнюю рубашку. Для такого в ее коробке места не было. Бобби решил, что, наверное, просто жуть – нуждаться в такой коробке.

– Он пьяных не угощал, – сказал он. – Ты про это знала?

– О чем ты болтаешь?

– Ты не заставишь меня его возненавидеть.., и больше не сможешь делать его из меня. – Он сжал правую руку в кулак и прижал кулак к виску. – Я не буду его призраком. Ври себе сколько хочешь о счетах, по которым он не платил, про аннулированный страховой полис и обо всех неполных сметах, на которые он клевал, – только мне об этом не говори. Хватит!

– Не смей поднимать на меня руку, Бобби-бой! И думать не смей!

В ответ он поднял левую руку, тоже сжатую в кулак.

– Ну, давай. Ты хочешь меня ударить? Я ударю тебя в ответ. Получишь сверх уже полученного. Только на этот раз за дело. Ну, давай же!

Она замялась. Он чувствовал, как ее ярость угасает с той же быстротой, с какой вспыхнула, и сменяется страшной чернотой. В черноте этой он различил страх. Страх перед сыном. Перед болью, которую он мог ей причинить. Не сегодня, нет.., и не этими грязными кулачками маленького мальчика. Но маленькие мальчики вырастают в больших.

А так ли уж он лучше ее, что может смотреть на нее сверху вниз и давать ей отлуп? Да чем он лучше? В мозгу невыразимый журчащий голос спрашивал, хочет ли он вернуться домой, даже если это означает, что Тед останется без него. “Да”, – сказал Бобби. “Теперь ты понимаешь ее немножко лучше?” – спросил тогда Кэм, и Бобби сказал: “Да”.

А когда она узнала его шаги на крыльце, в первую минуту в ней не было ничего, кроме любви и радости. Они были настоящие.

Бобби разжал кулаки. Потянулся и взял ее за руку, все еще занесенную для удара.., хотя теперь и без уверенности. Рука сначала сопротивлялась, но Бобби быстро расслабил ее напряжение. Поцеловал ее. Посмотрел на изуродованное лицо матери и снова поцеловал ее руку. Он так хорошо ее знал и не желал этого. Он жаждал, чтобы окно в его мозгу закрылось, жаждал той непрозрачности, которая делает любовь не просто возможной, но необходимой. Чем меньше знаешь, тем больше веришь.

– Я просто не хочу велосипеда, – сказал он. – Только велосипеда. Договорились?

– А чего же ты хочешь? – Голос у нее был неуверенным, унылым. – Чего ты хочешь от меня. Бобби?

– Оладий, – сказал он. – Много-много. Умираю с голода. Она напекла оладий вволю для них обоих, и они позавтракали в полночь, сидя за кухонным столом друг напротив друга. Он настоял на том, чтобы помочь ей вымыть посуду, хотя был уже почти час ночи. Почему бы и нет, сказал он. Ведь завтра ему не идти в школу, и он сможет спать, сколько захочет.