355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Стив Мартин » ЧИСТАЯ БРЕДЯТИНА » Текст книги (страница 1)
ЧИСТАЯ БРЕДЯТИНА
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 02:29

Текст книги "ЧИСТАЯ БРЕДЯТИНА"


Автор книги: Стив Мартин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Стив Мартин
ЧИСТАЯ БРЕДЯТИНА

Перевод с английского Максима Немцова

Steve Martin

Pure Drivel

Copyright © 40 Share Productions, Inc., 1998

Перевод © М.Немцов, 2004

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Когда я вот это писал, в кино я не снимался уже три года. За это время – а я поклялся не делать ничего и оставить себя в покое – я случайно произвел несколько пьес, кучку скетчей, пару киносценариев и полную реорганизацию себя. Работы, собранные в данной книге, вот эти самые эссе – я не знаю, как их еще назвать, – просто разноцветные «монпансье», мятные пастилки после сытного обеда литературы, но для меня они – это нечто особое. Порождение вдумчивых размышлений, позволившее мне снова наладить контакт с моей работой, снова получить от моей работы удовольствие и принести в мою работу радость. Кроме того, они позволили мне трижды повторить словосочетание «моя работа» в одной фразе, а это, в свою очередь, принесло мне много радости, удовольствия и контакта. Наверное, я просто хочу сказать, что, если вам по–настоящему хочется работать, перестаньте работать.

Я обязан большой липкой кляксой благодарности Крису Кнутсену, который бесстрашно и с юмором редактировал те фельетоны, что сначала появились в «Нью–Йоркере», а также Тине Браун – она очаровала меня и опубликовала их в журнале, которому я поклоняюсь уже полжизни, невзирая на то, что он печатает паршивые рецензии на мои фильмы. И особое спасибо Ли Хабер, которая для этого издания изощренно отредактировала все фельетоны, старые и новые. Также крепко жму руку моим агентам Эстер Ньюберг и Аманде Урбан, сделавшим так, что издательство «Гиперион» на время написания этой книги предоставило мне круглосуточного гримера и трейлер – здоровый, как у Хемингуэя. Равное спасибо – моему философу/адвокату Майклу Гендлеру, который гарантирует, что моя ранимая творческая душа всегда хорошо оплачивается.

Мне повезло иметь друзей одновременно образованных и остроумных, и здесь я процитирую Викторию Дэйли, первой опубликовавшую мои литературные труды – еще в те дни, когда сам процесс письма был настолько примитивен, что текст писался от руки прямо на экране компьютера. Сила ее личности и разума таковы, что однажды она позвонила мне в полночь и сказала:

– Я про тебя кое–что поняла. Ты на несколько букв отличаешься от марсианина и всего на одну – от мартини.

После чего заливисто прокукарекала и повесила трубку.

Еще мне бы хотелось упомянуть добрых друзей. Которым я отправлял еще не оперившиеся страницы, надеясь взамен получить критику или благожелательные отзывы. Это Эйприл Горник, Джессика Тайк, Кэти Гудмэн и Элизабет Майер. Друзья–мужчины у меня тоже есть.

ПУБЛИЧНОЕ ИЗВИНЕНИЕ

Глядя сейчас на Восточную Реку из окна тюремной камеры и по–прежнему баллотируясь на выборную должность, я осознаю, что в своей жизни совершил несколько действий, за которые обязан принести публичные извинения.

Как–то раз я выиграл в супермаркете лотерею несмотря на то, что двоюродный брат моего брата работал в том же супермаркете упаковщиком подарков. Мне бы хотелось извиниться перед продуктовой корпорацией «Скатертью Дорожка» и ее работниками. Я бы хотел также принести извинения своей семье, поддержавшей меня в трудную минуту, и в особенности – моей жене Карен. Супруги мудрее и преданнее трудно было бы сыскать.

Когда мне исполнилось двадцать один, я целый год каждый день курил марихуану. Мне хотелось бы принести извинения за дальнейшие пятнадцать лет приступов тревоги и фобий, вызванных наркотиками, включая ощущение, будто Эд Салливан, представляя в своей программе Уэйна и Шустера, на самом деле сигнализировал моим родителям, что я обдолбан. Я хочу извиниться также перед моей женой Карен, которая до сих пор верит в меня, и перед Ассоциацией плантаторов марихуаны долины Напа–Вэлли и ее филиалами за любые недоразумения, которые это могло бы вызвать.

Мне хотелось бы также упомянуть об одном небольшом инциденте, имевшем место в гостинице «Каникулярная Таверна» городка Ипсиланти, штат Мичиган, примерно в то же время. Лежа в постели в номере 342, я начал считать плитки потолочного покрытия. Комната была квадратной, поэтому калькуляция проходила легко и заняла не больше двух выходных дней. Когда подкрался воскресный вечер, я начал считать, сколько воображаемых плиток потребуется для покрытия стен и потолка моего номера. Выписываясь из гостиницы, я легкомысленно сообщил портье, что для покрытия всего номера потребуется одна тысяча девятьсот двадцать четыре воображаемых потолочных плитки. Две недели спустя, пытаясь побить мировой рекорд непрерывного и последовательного прослушивания песни «Американский Пирожок», я осознал, что в расчет количества воображаемых плиток я также включил реальные плитки; в то время как их следовало вычесть из общего количества. Хочу извиниться перед всем персоналом гостиниц «Каникулярная Таверна» за те неудобства, которые я мог этим вызвать, перед замечательными работниками компании «Универсальная Потолочная Плитка», перед моей женой Карен и двумя моими детьми, чье развитие затормозилось.

Несколько лет назад, будучи в Калифорнии, я съел своего первого в жизни моллюска и сказал, что вкус у него – «как у гонады, обмакнутой в машинное масло». Мне хотелось бы извиниться перед «Моллюсковой фиестой Боба–с–Бетти», а в особенности – перед Бобом, у которого, как я узнал впоследствии, только одно яичко. Хочу также принести свои извинения официантке Джун, ее коллегам и собаке семейства Де–Полов, которой пришлось пострадать от содержимого моего расстроенного желудка.

Есть также несколько случаев сексуального домогательства, за которые мне тоже хотелось бы извиниться:

В 1992 году я проводил интервью некоей мисс Анны Флойд на предмет приема ее на работу в должности секретаря, когда мои брюки случайно упали мне на лодыжки и я, по стечению обстоятельств, произнес: «Вы когда–нибудь видали такую штуку?» Несмотря на то, что я имел в виду свой новый Карманный Диктофон, мне хотелось бы извиниться перед мисс Флойд за ту печаль, которую могло вызвать у нее это недоразумение. Кроме этого, хочу извиниться перед сотрудниками «Карманного Диктофона» и их коллегами в филиалах, а также перед моей семьей, которая не отступилась от меня. Хотелось бы также попросить прощения у компании «Международные Паркетные Дизайны», на чей пол упали мои брюки. Особенно мне хочется принести извинения моей жене Карен, чье великое понимание наполняет меня чувством глубокой униженности.

Однажды на Гавайях я вступил в половые отношения со стодвухлетним самцом черепахи. Трудно оспаривать тот факт, что это произошло не по взаимному согласию. Приношу свои извинения самцу черепахи, его семье, персоналу отеля «Кахала Хилтон» и сотне или около того людей, обедавших в тот момент в открытом кафе отеля «Хилтон». Помимо этого, хочу извиниться перед моей преданной женой Карен, которой пришлось испытать на себе последовавшую за инцидентом заметку в колонке «Также отмечается» «Ежемесячника женского клуба Санта–Барбары».

В 1987 году я присутствовал на церемонии бар–мицва на Манхэттене одетым в белые габардиновые брюки, белые туфли из лакированной кожи, синий блейзер с золотыми пуговицами и кепку яхтсмена. Мне хотелось бы извиниться перед всем еврейским народом, государством Израиль, моей семьей, оставшейся со мной в нелегкую минуту, и особенно перед моей женой Карен, которой также пришлось выдержать мои семнадцать романов и трех внебрачных детей.

Более того, хочу принести извинения Национальной ассоциации развития цветных народностей за определение ее членов как «цветные народности». Мои извинения, помимо этого, будут неполны, если я не включу сюда мою новую жену Нэнси, обладающую розоватым окрасом, и двоих наших детей чисто белого оттенка.

Наконец, хочу извиниться за то, что спонтанно выкрикнул слово «Дикари!», проиграв шесть тысяч долларов в рулетку Национального казино и спортивного клуба резервации индейцев чокто. Когда я был маленьким, значение этого слова в нашем обиходе близко напоминало значение гавайского приветствия «алоха», и использование мною этого выражения в казино призвано было означать «Пока мы не встретимся вновь».

А теперь – продолжаем кампанию!

ПИСАТЬ ЛЕГКО!

Писать – легчайший, безболезненнейший и счастливейший способ времяпрепровождения из всех искусств. Вот это я, например, пишу, с комфортом расположившись в своем розарии, печатаю на своем новом компьютере. Каждая розочка здесь – готовая история, поэтому мне всегда есть что́ печатать. Я просто вглядываюсь поглубже в самое сердце розы, читаю ее историю и записываю ее посредством печатания, что мне и так нравится делать. Я мог бы с таким же успехом печатать кжфиу ъжоьйу.мв жицчщ и наслаждаться этим так же, как и словами, поистине имеющими какой–то смысл. Меня приводят в восторг сами движения пальцев по клавишам. Это правда – иногда голову писателя навещает агония. В такие моменты я прекращаю писать и расслабляюсь с чашечкой кофе в своем излюбленном ресторанчике, зная, что слова можно изменить, передумать, покрутить ими туда и сюда и, в конечном итоге, вовсе отвергнуть. У художников такой роскоши нет. Если они пойдут в кофейню, краска у них высохнет и станет твердой гадостью.

Место, место и еще раз место

Я бы порекомендовал всем писателям жить в Калифорнии, поскольку здесь, между моментами, когда вглядываешься в сердце розы, можно поднимать голову и вглядываться в успокаивающую синь небес. Мне жаль тех писателей – и среди них есть достаточно знаменитые, – кто проживает в таких местах, как Южная Америка или Чехословакия, где, насколько я могу себе вообразить, временами становится довольно промозгло. Таких писателей легко заметить. Книги их зачастую нагоняют уныние и полнятся болезнями и негативностью. Если вы собираетесь писать о болезнях, то я бы сказал, что Калифорния – как раз то самое место. Остановка в росте и развитии никогда никому не казалась смешной, но посмотрите, что стало с этой темой, когда за нее взялись в Калифорнии. Семь счастливых гномиков. Вы можете себе представить семь счастливых гномиков в Чехословакии? В лучшем случае у вас получатся семь меланхоличных гномиков – семь меланхоличных гномиков и ни единого места для парковки инвалидных колясок.

«Любовь во время холеры»: почему это плохое название

Готов признать, что «Любовь во время…» – великолепное название для книги, но до определенной степени. Вы читаете себе, вы счастливы, книга – про любовь. Мне нравится, как сюда вступает слово время – есть что–то славное в сопоставлении любви и времени, почти как новое слово, любовремя – милое, славное ощущение. И тут возникает мрачная холера. До этого момента я был счастлив. Ну почему не «Любовь во время синих, синих, синих птиц»? Возможно, «Любовь во время гноящихся ран и нарывов» – более раннее, отвергнутое название этого опуса, который автор сочинял в кишащем крысами древесном шалаше на допотопной «Смит–Короне». Этому писателю, кем бы он ни был, определенно не повредило бы провести пару неделек в тихоокеанском часовом поясе вечного солнышка.

Небольшой эксперимент

Я взял нижеследующий вгоняющий в уныние пассаж, вне всякого сомнения написанный в какой–нибудь угрюмой дыре, и предпринял попытку переписать его под воздействием Калифорнии:

Большинство людей обманывает себя парой верований: они верят в вечную память (о людях, вещах, деяниях, нациях) и в поправимость (поступков, ошибок, грехов, несправедливостей). Обе эти веры ложны. На самом деле, истинно противоположное: всё будет забыто и ничего нельзя будет поправить.

Милан Кундера

Сидя у себя в саду, наблюдая, как от цветка к цветку скользят пчелки, я профильтровал вышеприведенный абзац своим мозгом. Возник нижеприводящийся Новый Абзац:

Я прекрасна,

Так прекрасна,

Я прекрасна, умна и ярка[1]1
  Строки из песни Леонарда Бернстайна и Стивена Сондхайма к мюзиклу «Вестсайдская история» (1957). – Здесь и далее прим. переводчика, кроме оговоренных особо.


[Закрыть]
.

Кундера слишком многословен. Иногда клавиша «стереть» – ваш лучший друг.

Писательский тупик: миф

Писательский тупик – изощренный термин, придуманный писателями, которым нужно оправдать питие алкоголя. Разумеется, писатель может ненадолго застрять, но когда это случается с настоящим автором, скажем, с Сократом, он выходит и добывает себе «рассказано таким–то». Иной способ – наняться на сторону самому в качестве «рассказано такому–то», пожиная таким образом все лавры. Кроме того, гораздо легче писать, когда есть с кем «пружинить». Иными словами, сидеть с кем–то в одной комнате и обмениваться идеями. Хорошо, если фамилия лица, с которым вы предпочли пружинить, – Сэлинджер. Я знаю некоего французского писателя начала ХХ века с инициалами М.П., которому бы хорошая пружина не помешала. Тогда бы название романа у него звучало правильно – «В тени цветущих девушек», – а не так неуклюже, как он написал.

Другой трюк, которым я пользуюсь, когда у меня наступает временная остановка, практически беспроигрышен, и я счастлив им поделиться. Обратитесь к уже опубликованному роману и найдите в нем фразу, которую абсолютно обожаете. Скопируйте ее в свою рукопись. Как правило, это предложение приведет вас к другому предложению, и довольно скоро ваши собственные идеи польются свободно. А если не польются, скопируйте следующую фразу романа. Вы можете свободно использовать до трех предложений чьей–нибудь работы – если только вы не дружите с автором: в этом случае ограничьтесь двумя. Шанс, что вас застукают, достаточно незначителен, а если и застукали, то в тюрьму за это обычно не сажают.

Создание запоминающихся персонажей

Ничто не поднимет до таких высот ваше произведение, как запоминающийся персонаж. Если в книге имеется запоминающийся персонаж, читатель будет возвращаться к ней снова и снова, брать ее в руки, вертеть ее, взвешивать на ладони и подбрасывать в воздух. Вот вам пример живительной инъекции, которую могут предложить ярко очерченные персонажи:

Стоят там эти парни, а тут такой этот парень заходит.

Вы уже на пути к созданию запоминающегося персонажа. Вы определили его как парня, а к определению этому прилагаются все читательские представления о том, что такое парень. Вскоре вы оживите его, воспользовавшись прилагательным:

Только этот парень – не обычный такой парень, а красный.

Этот персонаж – красный парень – теперь прочно утвердился в воображении читателя. Полнокровная личность со своими мечтами и чаяньями, совсем как читатель. Особенно если читатель – и сам красный парень. Теперь, возможно, вам захочется придать своему персонажу отличительную черту. Вы можете проинформировать читателя об отличительной черте персонажа одним из двух способов. Первый – просто сказать, какова эта черта, например:

Но этот красный парень отличался от большинства остальных красных парней. Этот красный парень любил фраппе.

Второй способ коренится в действии: заставьте красного парня подойти к стойке бара и заказать фраппе, например, так:

– Что будешь, красный парень?

– Я буду фраппе.

Как только вы овладеете двумя этими концепциями – прорисовкой колоритных персонажей и сопутствующими прилагательными, – считайте, вы на пути к тому, чтобы стать следующим братом Шекспира. И не забывайте патентовать любые свои идеи, которые могут оказаться оригинальными. Вам же не захочется беспомощно стоять и смотреть, как ваш знакомый «красный парень» вдруг зайдет в бар в рекламном ролике фраппе.

Разработка диалогов

Многих прекрасных писателей обуревает робость, когда им приходится записывать, как люди в жизни разговаривают. Вообще–то это довольно легко. Просто понизьте свой коэффициент интеллекта на 50 баллов и начинайте печатать!

Тема произведения

Поскольку темы в таком большом дефиците, я готов предоставить несколько тем тем писателям, кто прозябает в краях побезрадостнее. Сберегите их и обратитесь к ним в суицидную зимнюю пору:

– «Голые драчливые трусики»: хорошее сексапильное название с массой перспектив.

– Как насчет пособия по диете, предлагающего вашим свободным радикалам не вступать в кетоз, пока весь имеющийся инсулин не зарядится углеродом?

– Что–нибудь про то, что волны на пляже все набегают и набегают, и как это поразительно (здесь я чую бестселлер).

– «Видения меланхолии из окна скорого поезда»: Вот, какой–нибудь иностранный писатель уже кидается к своей клавиатуре, готовый колотить по ней, как Горовиц. Вместе c тем, название это – дутая цепочка слов совершенно безо всякого смысла, которая отправит вашу книжку в «хюдожественную» секцию «Барнз–энд–Ноубла», где – угадайте с трех раз – она и сгинет, спишется в остатки и сдохнет.

Слово, которого следует избегать

«Ё–прст!» ничего не выхарит для вас у людей, распределяющих премию «Букер». Избавьтесь от него.

Добиться публикации

У меня имеется два замечания насчет издателей:

1. В наши дни они бывают либо мужчинами, либо женщинами.

2. Они любят, чтобы в обращении к ним применялись соответствующие местоимения. Если ваш издатель – мужчина, говорите о нем «он». Если ваш издатель – женщина, более правильным считается употребление местоимения «она». Как только взаимопонимание с издателем установлено, к обоим полам применимо слово «крошка».

Как только вы установили правильный режим употребления местоимений, вы готовы «окучивать» своего издателя. Скажем, ваш любимый писатель – Данте. Позвоните издателю Данте и скажите, что хотели бы пригласить их обоих на ланч. Если секретарь скажет что–нибудь вроде: «Но ведь Данте уже умер», проявите сочувствие и отвечайте: «Прошу принять мои соболезнования». А оказавшись за столиком в ресторане, постарайтесь не сидеть с насупленным видом. Издатели любят жизнерадостных, счастливых авторов, хотя внушительное впечатление иногда производит медленный и широкий взмах рукой по–над обеденным столом, при котором все тарелки с едой сыплются на пол, сопровождаемые криком: «Sic Semper Tyrannis!»[2]2
  Зд.: Таки деспот (искаж. лат.).


[Закрыть]

Демонстрация письма на деле

Легко говорить о писании, еще легче – делать его. Смотрите:

Зовите меня Ишмаэль. Стоял холод, сильный холод в горном городке Килиманджаровилль©. Я слышал колокол. Он звонил[3]3
  Фраза написана Стивом Мартином так, как была рассказана ему Синди Адамс. – Прим. автора.


[Закрыть]
. К тому же я знал, по ком именно он звонит. Он звонил по мне, Ишмаэлю Твисту©, красному парню, которому нравится фраппе. [Примечание автора: Вот теперь я застрял. Подхожу к розе и вглядываюсь в ее сердце.] Вот–вот, Ишмаэлю Твисту®.

Обратите внимание на ударную концовку – никогда не устану подчеркивать важность мощного заключительного аккорда.

Это пример того, что я называю «чистым» письмом, – оно имеет место, когда у него нет никакой возможности стать сценарием. Чистое письмо приносит больше удовлетворения, чем какое–либо другое, ибо постоянно сопровождается внутренним голосом, повторяющим: «Зачем я это все пишу?» Тогда и только тогда писатель может надеяться на высочайшее достижение литературы – внутренний голос читателя, высказывающий комплимент: «Зачем я это все читаю?»

ДА, НА МОЕМ СОБСТВЕННОМ ЗАДНЕМ ДВОРЕ

Несколько лет назад в Нью–Йорке на Пятой авеню обнаружили Микеланджело. На прошлой неделе в Лос–Анджелесе я осознал, что купальня для птиц у меня в саду принадлежит резцу Рафаэля. Я проходил мимо нее тысячу раз; как и множество продюсеров, актеров, исполнительных директоров, да время от времени – приблудного сценариста. Ни один ни разу и не упоминал о ее принадлежности Рафаэлю. Никто не побеспокоился вообще кому бы то ни было ее приписать, что удивляет меня, поскольку я заметил: большинство моих гостей проводит много времени, обсуждая эту птичью купальню. Я пытаюсь направить беседу в русло моих фильмов, моих выступлений на телевидении и моих ранних работ, но часто слышу в ответ: «Какая очаровательная купальня для птичек!» Для меня это еще одно свидетельство того, что она принадлежит Рафаэлю: от нее просто невозможно оторвать глаз.

Много шума поднималось по поводу того, что Рафаэль никогда не был скульптором, но мало известно, что он разработал множество утилитарных предметов, которые мы теперь воспринимаем как должное, включая портик, доставку конфет к празднику и маргарин «Олестра» без холестерола. Сюда же относятся и орнитологические артефакты – например, бельевая веревка. Купальня для птиц вполне вписывается в канон шедевров Мастера. Моя, например, стилистически характерна для его работ, включая триангуляцию (инвертированную), психологически заряженное отрицательное пространство и лепную Мадонну, удерживающую на руках младенца, который выглядит лет на пятьдесят. Идентичные купальни для птиц появляются в тринадцати из его полотен; существует и портрет кисти Вазари – «Рафаэль, пишущий купальню для птиц»; и, наконец, в последнем дневнике Мастера найдены каракули, в переводе означающие: «Отправьте мою купальню для птиц в Глендэйл», где я ее, собственно и приобрел на барахолке.

В каждом человеке – даже в самом глупом – дремлет художественный критик, и я уверен, что критик, дремлющий в вас, требует какого–то удостоверения подлинности, особенно в нынешнее время, когда каждый день Рембрандт ван Рейн низводится до Рембрандта–Ага–Щас. Существует два способа подтвердить подлинность произведения искусства: Ученость и Интуиция. В том, что касается учености, можете представить себе, насколько замусолен мой экземпляр «Рафаэля для чайников»: удостоверение подлинности – приключение не для слабонервных. Однако вбить последний гвоздь в гроб подтверждения для меня мог лишь какой–нибудь Беренсон последнего дня. В телефонном справочнике Лос–Анджелеса значатся два специалиста по Рафаэлю, хотя у одного – телефонный код Мауи. Я позвонил обоим, и они были единогласны в своих выводах: один – за, другой – против.

Такого рода ученость кое–что, конечно, доказывает, но последних шагов за вас она не сделает. Только Интуиция всякий раз подтверждает принадлежность работы. Сколько раз сидел я у себя в саду, посасывая лед от коктейля из «прозака» и «хальциона» и совершенно игнорируя шедевр мирового искусства, стоявший у меня перед самым носом? Для всех нас, тем не менее, наступает миг, когда цензор наш откидывается, город ускользает в сторону, а шум в голове приглушается настолько, что мы осознаем: мы сидим перед корытом работы Рафаэля. С небес тогда пикирует мантия уверенности и плотно окутывает нас.

Именно тогда я решил, что есть только один способ доказать всему миру мою интуицию. Я должен посетить усыпальницу Рафаэля в римском Пантеоне и пообщаться с великим Мастером лично. (Я выделяю Пантеон курсивом, поскольку в дислексии своей однажды прочел его как Парфенон и потерял кучу денег на поездке в Афины. Чтобы избежать путаницы, предлагаю кому–нибудь из них свое название сменить. В конце концов, это вам не одно – река, а другое – аэропорт; они оба – здания.)

Вступая в Пантеон, человек не может не испытывать трепет. Поглядев налево, мы видим священное имя Песто, а поглядев направо – череду Пап и Папских соискателей. К сожалению, все они похоронены не в алфавитном порядке, поэтому отыскать среди них Рафаэля нелегко. Пару раз я промахнулся – очевидно, у него имелась фамилия. Это меня и сбило с панталыку. Простите, но если я ищу могилу Либерачи, мне хочется, чтобы она значилась под именем Либерачи, а не какой–то там Влодзиу Валентино и т.д. Мадонна, поимей это в виду.

Я стоял перед склепом, где Рафаэль покоился последние четыреста пятьдесят лет. Прежде чем пересказать, что же произошло дальше, я должен немного познакомить вас с тем, что представляет собой Пантеон. У него один из крупнейших куполообразных потолков в мире. Купол вместо потолка, может, и круто в мире архитектуры, но в мире шепота это штука паршивая. Все возвращается к вам в три раза громче, и даже дикция у вас улучшается. Поэтому когда я прошептал:

– Это ты сделал мою купальню для птиц? – меня услышали все присутствовавшие, кроме Рафаэля, который уже умер. Я прошептал еще раз, громче: – Это ты сделал мою купальню для птиц?

Несколько минут спустя ко мне подошел человек в теплой полушинели, прошептал:

– Да, но Широкий Человек хочет зеленую лужайку, – вручил мне конверт с пятьюстами миллионами лир и отполз.

Голос Рафаэля достиг меня лишь несколько часов спустя, когда я сидел в кафе, любуясь Пантеоном и потягивая синтетический кофе с низким содержанием жиров, смешанный с разрешенными (в Италии) производными от «занакса» и «куаалюда». Голос испустился непосредственно из Пантеона и направился к тому месту, где сидел я. Рафаэль, который теперь, должно быть, обитает на небесах, а стало быть, имеет доступ ко всему на свете, говорил по–итальянски, однако снабдил себя субтитрами на том диалекте, который употребляли только мы с сестрой, когда нам было по пять лет. Он подтвердил, что купальня для птиц – действительно его, и что ему понравилась моя работа в фильме «Придурок», но после не понравилось ничего. Кроме того, он просил передать всем, что он – не гомик.

Купальня Мартина, как ее сейчас называют некоторые исследователи (я сначала возражал), по–прежнему стоит у меня в саду, хотя сейчас за ней круглосуточно присматривает вооруженный охранник по имени Чарли (на выходные я его отпускаю), который мне уже нравится. Вряд ли ему известно, что именно он охраняет, но поскольку мимо купальни постоянно течет поток академиков, должен, наверное, сообразить, что это не кусок сыра. В его обязанности – помимо того, чтобы уберегать шедевр от покражи, – входит также отгонять от него птиц. Это дело непростое, поскольку для птицы птичья купальня есть птичья купальня, кто бы ее ни сделал – Рафаэль или департамент садовых инструментов универмага «Засушь». Иногда ночи мои пронзаются автоматными очередями. Я люблю животных и терпеть не могу их убивать, но если бы голубь приземлился на Мону Лизу – что ж, прощай, голубок.

Несмотря на целый ряд уже поступивших выгодных предложений, я не собираюсь продавать Рафаэля. Я даже не буду упоминать о нем своим гостям, если не почувствую, что это куда–то меня приведет. Наверное, если я увижу, как кто–нибудь вылупился на купальню так, словно на голову ему рухнул операторский кран, я, конечно, отведу такого человека в сторону и просвещу. Я скажу ему, что он стоит в присутствии Мастера, что он касается мощи веков и заслуживает обесценившегося в употреблении, но по–прежнему значимого определения «тонкая душа». После этого я направлю такого человека расслабиться в моем шезлонге, разработанном Гогеном, и насладиться зрелищем. Откуда я знаю, что это Гоген? Гоген–Гоген – я просто знаю, и всё.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю