Текст книги "Монстр. Он одержим мной (СИ)"

Автор книги: Стефания Флейм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Монстр. Он одержим мной

Глава 1. Катерина

Холод «Арктики» не просто кусает за кожу – он проникает под ребра, вымораживая саму надежду на то, что отсюда можно вернуться прежней. Я иду по узкому коридору «Спектра-7», и звук моих каблуков по бетонному полу кажется мне оглушительным, как удары молота по гробу. Каждый шаг – это преодоление липкого, первобытного страха, который заставляет внутренности сжиматься в тугой узел.

Я чувствую себя абсолютно голой. На мне плотная блузка, застегнутая на все пуговицы, и строгие брюки, но под прицелом сотен глаз, скрытых за тяжелыми стальными дверями, одежда кажется прозрачной вуалью. Воздух здесь пропитан вонью немытых тел, застарелого пота и концентрированной злобы.

– Эй, сучка! Посмотри на меня! – из первой же камеры доносится хриплый, каркающий лай. – Я вырежу на твоих бедрах свои инициалы, прежде чем кончу в твой поганый рот!

Я вздрагиваю, плечи непроизвольно дергаются вверх. Охрана идет впереди, их тяжелые ботинки чеканят шаг, а профессор Мигель Доренов идет рядом, невозмутимо поправляя очки. Для него это «полевое исследование», для меня – спуск в преисподнюю.

– Не слушай их, Катерина, – бросает профессор, даже не оборачиваясь. – Это просто шум. Реакция на свежую кровь.

Но это не шум. Это обещания.

– Слышишь, куколка? – другой голос, низкий и хлюпающий, доносится из глубины блока. – Я знаю, как ты пахнешь. Ты пахнешь страхом и чистотой. Я хочу содрать с тебя эту шкуру и натянуть на себя. Я буду лизать твои слезы, пока ты будешь захлебываться собственной кровью!

– Я выверну тебя наизнанку, тварь! Я засуну в тебя руку по локоть и вырву все, что делает тебя женщиной! – орет кто-то, колотя кулаками в дверь так, что содрогаются стены.

Слова бьют наотмашь, как физические удары. Они описывают такие извращения, от которых к горлу подкатывает желчь. Они хотят меня разобрать, осквернить, превратить в кучу окровавленного мяса. Я – студентка-психолог, отличница, которая верила, что в каждом, даже самом черном сердце, есть искра света. Моя диссертация об «исправлении через эмпатию» сейчас кажется мне нелепой шуткой, написанной наивной идиоткой.

Зачем я здесь? Я должна доказать, что моя теория работает. Это мой шанс войти в историю науки, показать, что даже те, от кого отказался мир, подлежат деконструкции и восстановлению. Мой отец всегда говорил, что знание – это высшая форма власти. Я хотела этой власти над человеческой психикой, хотела препарировать чужое безумие, как лягушку на уроке биологии. Но здесь, в этом бетонном мешке, мое знание кажется бумажным щитом против лесного пожара.

Мы проходим мимо блоков строгого режима, и концентрация ненависти в воздухе становится почти осязаемой. Я пытаюсь дышать через раз, чтобы не чувствовать этот запах – запах зверя, запертого в клетке. Моя вера в людей трещит по швам с каждым новым выкриком, с каждой сальной шуткой о том, сколько раз и в какие отверстия меня «употребят», когда охранники отвернутся.

Я приехала сюда, чтобы приручить демонов. Но сейчас я чувствую, что демоны уже начали свой пир, обгладывая мою уверенность. Мои руки дрожат, и я сжимаю папку с документами так сильно, что пальцы белеют.

Мы останавливаемся у массивной, литой двери, которая отделяет общий блок от последнего сектора. Это «мертвая зона». Здесь не слышно криков, здесь нет вони общего коридора. Здесь царит стерильная, пугающая тишина.

Охранник прикладывает карту к сканеру, и тяжелый механизм срабатывает с сухим, окончательным лязгом.

– Дальше – сектор «Зеро», – произносит профессор, и в его голосе впервые проскальзывает тень предвкушения, граничащего с безумием. – Там содержится только один заключенный. Самый опасный. Тот, чье имя запрещено называть вслух среди персонала, чтобы не провоцировать приступы паники.

Я сглатываю сухой ком в горле. Мое сердце бьется где-то в основании черепа. Мы входим в переход, и я понимаю, что за этой дверью заканчивается наука и начинается нечто, к чему ни одна книга по психологии меня не готовила. Там, в конце этого стерильного тоннеля, ждет ОН. Человек, который не кричит, не бьется в дверь и не угрожает насилием. Он просто ждет, когда я сама приду в его руки.

Тяжелые створки шлюза разъезжаются в стороны с утробным гулом, который отдается в моих коленях мелкой, противной дрожью. Мы входим в святая святых «Спектра-7», и здесь все иначе. Если предыдущие коридоры были похожи на грязную прихожую ада, то этот блок – его ледяное, хирургически чистое сердце. Охрана здесь не просто удвоена – нас сопровождают четверо бойцов в полном боевом снаряжении, с закрытыми лицами и штурмовыми винтовками наготове. Глядя на их напряженные пальцы у спусковых крючков, я осознаю: они боятся. Эти горы мышц и кевлара боятся одного-единственного человека, который заперт за этими стенами. И этот страх, разлитый в воздухе, впитывается в мои поры, заставляя кожу покрываться ледяным потом.

Здесь нет окон, нет лишних звуков, только монотонный гул вентиляции, которая гонит по коридору стерильный, мертвый воздух. Каждое мое движение кажется мне неуклюжим, а дыхание – слишком громким, почти неприличным в этой давящей тишине.

В голове всплывают сухие строчки из секретного досье, которое профессор разрешил мне прочесть лишь частично, под тремя подписками о неразглашении. Демитрий. Человек-приговор. Его преступления – это не просто насилие, это искусство деструкции, возведенное в абсолют. Серийный ликвидатор, стратег, чьими руками были уничтожены целые политические кланы и криминальные империи. О нем говорят, что он не просто убивает – он ломает реальность вокруг своих жертв, заставляя их самих умолять о конце. Его приговор – три пожизненных срока без права на малейшее смягчение, полная изоляция от мира, который он едва не поставил на колени своей холодной, расчетливой жестокостью.

Глава 2. Демитрий

Гул гидравлики, вскрывающий мою камеру – это звук аплодисментов в пустом зале. Я не шевелюсь. Я вообще редко трачу энергию на лишние движения. В этом стерильном бетонном кубе время течет иначе, и я научился превращать его в своего союзника. Решетка с лязгом уходит в сторону, впуская в мое пространство запах дешевого одеколона, старой бумаги и... ее.

Этот запах выбивается из общего смрада «Спектра-7». Цветы, едва уловимый аромат персика и тот самый едкий привкус адреналина, который выделяет человеческое тело в моменты предельного ужаса.

Профессор Мигель Доренов вваливается в камеру первым. Он суетится, поправляет свои нелепые очки, пытаясь сохранить мину академической важности. Для него я – диссертация, билет в пантеон великих психиатров, редкий экземпляр в банке с формалином. Он не понимает, что в этой банке находится он сам, а я лишь наблюдаю за тем, как он бьется о стеклянные стенки своего ничтожества.

– Демитрий... э-э... Градов, добрый день, – начинает он, и его голос едва заметно подрагивает. – Позвольте представиться еще раз, хотя мы уже знакомы по переписке. Я профессор кафедры клинической психологии, а это моя ассистентка, Катерина. Мы здесь, чтобы начать цикл бесед в рамках нашего уникального исследования...

Его слова – это мусор. Белый шум, который я отфильтровываю мгновенно. Все мое внимание сосредоточено на ней. Она стоит у самого порога, вцепившись в свою папку, как в спасательный круг. Бледная, тонкая, с огромными глазами, в которых плещется такой чистый, такой кристальный страх, что мне хочется коснуться его языком.

Катерина.

Я изучил ее досье до последней запятой. Отличница, красный диплом, вера в гуманизм, который здесь, в Арктике, сдыхает за пять минут. Она – чистый, дорогой лист пергамента. И я уже чувствую, как в моих руках закипает чернильная тьма, которой я испишу ее всю, от ключиц до самого дна ее праведной души. Она красива той редкой, нежной красотой, которая в этом месте кажется извращением. Эта чистота буквально молит о том, чтобы ее осквернили, чтобы ее растоптали и смешали с грязью этого блока.

Я молчу. Просто смотрю на нее, позволяя тишине между нами натягиваться, как струна, готовая лопнуть и полоснуть ее по горлу. Она переступает с ноги на ногу, ее дыхание сбивается, а зрачки расширяются, поглощая радужку. Она чувствует мой взгляд физически. Она понимает, что я уже раздела ее до костей, залез под ребра и пересчитал все ее детские травмы.

Профессор продолжает что-то лепетать о «методологии» и «эмпатическом контакте». Какая ирония. Он вещает о контакте, стоя в двух метрах от человека, чьи руки скованы тяжелыми, настоящими кандалами. Сталь холодит запястья, цепь между лодыжками тихо звякает при малейшем движении. Они думают, что это железо удерживает меня. Они не понимают, что единственное, что их защищает – это мой временный интерес к этой игре.

Я медленно поднимаюсь и делаю один короткий шаг. Кандалы отзываются тяжелым, властным звоном. Профессор непроизвольно отступает назад, а Катерина, кажется, вовсе перестает дышать. Я усаживаюсь за свой стол, стоящий ровно посередине камеры, и кладу руки перед собой. Движения отточены до автоматизма, циничны в своей безупречности.

На мгновение в камере воцаряется тишина, нарушаемая только воем ветра в вентиляции. Я слегка наклоняю голову вбок, не сводя глаз с ее лица, которое под моим прицелом становится почти прозрачным. Пора бросить первую кость.

– Катерина, – мой голос звучит тихим, глубоким рокотом, разрезая пространство. Профессор тут же замолкает, подавившись очередной фразой. – Подойдите ближе. Не нужно стоять на сквозняке.

Я делаю паузу, наблюдая за тем, как ее плечи вздрагивают от звука моего голоса.

– Вам не холодно? – спрашиваю я с вкрадчивой, почти отеческой заботливостью, которая в этих стенах звучит страшнее любого проклятия. – Здесь, внизу, всегда тянет холодом из-под пола. А вы так легко одеты.

Я вижу, как она сглатывает. Как она пытается найти в себе силы ответить, но все, что у нее есть – это парализующий ужас и эта странная, мазохистская завороженность монстром. Игра началась. И первый ход – это тепло, которое я ей предлагаю, прежде чем сжечь ее дотла.

Мой вопрос повисает в вязком, спертом воздухе камеры, тяжелый и липкий, как сырая нефть. Я вижу, как Катерина размыкает губы, как ее горло совершает судорожное глотательное движение, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но профессор, этот суетливый старый стервятник, резко вскидывает руку, пресекая ее попытку. Его жест – нервный, дерганый – лишь подчеркивает ту пропасть, что разделяет нас.

– Катерина, не отвечай, – бросает он сухо, даже не глядя на нее, его маленькие глазки за толстыми линзами очков впиваются в мое лицо, ища хоть каплю покорности. – Градов, давайте проясним правила игры сразу. Моя ассистентка здесь в качестве безмолвного наблюдателя. Она фиксирует ваши реакции, ведет протокол и не вступает с объектом в вербальный контакт. По регламенту «Спектра-7» право голоса в этом помещении имею я и администрация. Вы здесь не для светских бесед о погоде и не для проявления ложной галантности.

Я даже не удостаиваю его поворотом головы. Для меня Мигель Доренов перестал существовать в ту секунду, когда его подошва коснулась бетонного пола моей клетки. Он – всего лишь шум, досадная помеха в радиоэфире, дребезжание старой мебели. Вся моя вселенная сейчас схлопнулась до одной точки – до бледного, почти прозрачного лица девушки у порога.

Я продолжаю смотреть только на нее. В моих глазах нет ярости, в них – пугающее, абсолютное спокойствие хищника, который уже знает вкус своей добычи. Игнорируя протесты профессора, я чуть склоняю голову, позволяя свету ламп подчеркнуть резкие тени на моих скулах.

Глава 3. Катерина

Ноги кажутся ватными, когда я делаю эти несколько шагов к приваренному к полу стулу. Каждый звук в камере Демитрийа – лязг его кандалов, гул внезапно ожившей вентиляции – бьет по моим натянутым нервам. Я сажусь, чувствуя, как липкий, искусственно нагнетаемый жар начинает душить меня. Мои пальцы дрожат, когда я раскрываю кожаную папку; белизна листов слепит, а напечатанные вопросы профессора выглядят теперь как детские каракули, не имеющие никакого веса перед лицом этого человека.

Демитрий не смотрит в мои записи. Он не смотрит на профессора, который застыл за моей спиной нелепым памятником самому себе. Его взгляд прикован к моему лицу, а если точнее – к моим губам. Я чувствую это физически, словно он касается их сухой, горячей кожей своих пальцев, а не просто глазами.

– Расскажите мне о себе, Катерина, – произносит он, и его голос в этой раскаленной тишине звучит почти интимно. – Каково это – просыпаться с верой в то, что мир можно спасти? О чем вы думаете первым делом, когда открываете глаза в своей чистой, уютной квартире?

Я сглатываю, пытаясь вернуть себе профессиональный тон. Я здесь не для светской беседы. Я – ученый. Я должна контролировать ситуацию.

– Мы здесь, чтобы обсудить ваше состояние, Демитрий, – мой голос предательски срывается, становясь тонким и беззащитным. – Мой первый вопрос касается вашего детства. Испытывали ли вы эмпатию к окружающим в возрасте до двенадцати лет?

Он не отвечает. Вместо этого он чуть подается вперед, и цепь между его запястьями со звоном проезжает по столешнице. Этот звук заставляет меня вжаться в спинку стула.

– Это нечестно, – вкрадчиво шепчет он, и в его темных глазах вспыхивает опасный, насмешливый огонек. – Посмотрите на эту папку, Катерина. Там собрана вся моя жизнь. Вы знаете, чем я завтракал в день своего ареста, вы знаете названия лекарств, которые мне кололи в карцере, вы знаете даже то, как кричали мои враги. Вы знаете обо мне все. А я о вас – ничего. В психологии это называется нарушением терапевтического альянса, не так ли?

– Я не... я не должна делиться личной информацией, – шепчу я, чувствуя, как пот начинает течь между лопатками. Жар в камере становится невыносимым, воздух кажется густым, как патока.

– Всего один факт, – он склоняет голову, и его взгляд становится гипнотическим. – Иначе я просто замолчу. И ваша сенсационная диссертация превратится в стопку макулатуры. Скажите мне... вы ведь пьете кофе по утрам? Черный, без сахара, чтобы заглушить привкус разочарования от реальности?

Страх заставляет мои внутренности сжаться. Я отвечаю прежде, чем успеваю подумать, просто чтобы прекратить это давление.

– С молоком. Я пью кофе с молоком и корицей.

Демитрий хмыкает, и этот звук кажется мне пугающе довольным. Он получил то, что хотел – первую крупицу моей личности, первую трещину в моей обороне. Я судорожно вцепляюсь в лист с вопросами, пытаясь вернуться к плану.

– Хорошо. Теперь мой вопрос. Считаете ли вы свои действия в отношении холдинга «Атлант» проявлением социопатии или это была осознанная стратегия?

Он издает короткий, сухой смешок, который больше похож на кашель хищника. Он даже не смотрит на профессора, который пытается что-то возмущенно пробормотать сзади. Демитрий смотрит только на меня, и в этом взгляде столько циничного превосходства, что мне хочется закрыться руками.

– Какая чушь, – отрезает он, и в его голосе больше нет вкрадчивости, только холодная сталь. – Вы серьезно планируете тратить мое время на эту кабинетную пыль? «Социопатия», «стратегия»... Это слова этого старика, Катерина. Глупые, пустые термины, за которыми он прячет свой страх перед тем, чего не может понять. Зачем вы задаете мне его вопросы, когда у вас в голове сейчас роятся сотни своих?

Он делает паузу, и я вижу, как его ноздри трепещут, словно он улавливает мой запах – запах страха и невольного, постыдного интереса.

– Я вижу их в ваших глазах, – продолжает он, понижая голос до вибрации. – Вы хотите спросить совсем о другом. Вы хотите знать, каково это – обладать абсолютной властью над чужой жизнью. Вы хотите знать, почему я до сих пор не сломался в этом бетонном гробу. Вы хотите знать, что я сделаю с вами, когда эти решетки исчезнут.

Я замираю, боясь даже моргнуть. Он препарирует меня без скальпеля, просто словами, снимая слой за слоем мою напускную уверенность.

– Выбросьте эти бумажки, Катерина. Они вам не помогут. Перестаньте быть его тенью. Станьте собой. Ну же... удивите меня.

Он замолкает, ожидая моего хода, и я понимаю, что сейчас решится все. Либо я подчинюсь его правилам игры, либо этот сеанс станет последним в моей карьере.

Я чувствую, как под тяжелым, плавящим взглядом Демитрия моя уверенность рассыпается в прах, превращаясь в серый пепел. Его вызов – «удивите меня» – звучит как приговор моей профессиональной маске. Я облизываю пересохшие губы, и его зрачки тут же фиксируют это мимолетное движение, отчего по моему телу проходит болезненный электрический разряд. Мне нужно спросить. Нужно зацепиться хоть за что-то, что не касается моего утреннего чая или цвета моего белья.

– Хорошо, – мой голос звучит хрипло, чужеродно в этой раскаленной тишине. – Оставим методичку. Вы сказали, что я хочу знать, каково это – переступить черту. Скажите тогда... о чем вы думали в тот момент, когда впервые осознали, что чужая жизнь полностью принадлежит вам? Не как бизнесмену, а как... человеку, держащему палец на курке или нож у горла? Какое это чувство на вкус?

Глава 4. Демитрий

Второй день в «Спектре-7» начинается с разочарования, которое оседает на языке вкусом дешевого табака и застоявшегося металла. Я сижу на своей койке, идеально прямой, застегнутый на все пуговицы, и чувствую, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Профессор Мигель Доренов здесь. Один.

Он битый час расхаживает перед моей решеткой, размахивает руками и захлебывается собственным красноречием. Его голос – дребезжащий, фальшивый, полный академического пафоса – впивается в мои виски не хуже пыточной иглы. Он что-то орет про когнитивные искажения, про динамику моих ответов, про структуру личности, пытаясь достучаться до «субъекта». Но я не субъект. Я – константа, вокруг которой вращается этот бетонный ад, а он всего лишь пыль на моих сапогах.

Мне невыносимо скучно. Я смотрю на него и представляю, как мои пальцы, скованные сталью, смыкаются на его дряблой шее. Хруст шейных позвонков был бы самой мелодичной музыкой, которую я слышал за эти годы. Я бы убил его прямо сейчас, медленно, глядя, как лопаются сосуды в его вытаращенных глазах, но я сдерживаю этот порыв. Пока слишком рано. Смерть профессора в моей камере вызовет панику, ненужный шум и расследование из центра. А это значит, что Катеринузаберут. Ее спрячут за семью замками, эвакуируют из этой арктической пустоты, а я пока не готов с ней проститься.

Она – мой новый проект. Мой чистый лист. Моя личная доза адреналина, которую я намерен вкалывать себе в вены каждый день, пока не выжгу в ней все человеческое.

Я медленно поднимаюсь со своего места. Тяжелые кандалы отзываются властным, предупреждающим звоном. Профессор мгновенно осекается на полуслове. Его лицо бледнеет, становясь серого землистого оттенка, и он инстинктивно дергается назад, к желтой линии, в так называемую «безопасную зону». Он вжимается спиной в стену, веря в иллюзию, что эти лишние полтора метра и бронированное стекло спасут его, если я решу достать его душу. Наивный старик. Он не понимает, что в этом месте нет безопасных зон, если Демитрий Градов решил, что их больше не существует.

Я не смотрю на него. Я вообще не удостаиваю его даже кивка. Мой взгляд направлен вверх, прямо в объектив камеры слежения, установленной под потолком. Оператор по ту сторону экрана сейчас наверняка обливается холодным потом, видя мое лицо так близко. Я просто приподнимаю одну бровь – едва заметный, ледяной жест, означающий высшую степень моего недовольства.

В этой тюрьме я не заключенный. Я – архитектор тишины. Я купил здесь всех: от начальника, чьи карточные долги я закрыл через своих людей, до последнего охранника, мечтающего о безбедной пенсии. Воздух в вентиляции подается по моему графику, и охранники знают – если я чего-то хочу, это должно быть исполнено мгновенно, иначе их жизни превратятся в бесконечный кошмар.

Я отворачиваюсь от камеры и возвращаюсь к столу. Профессор все еще стоит у стены, судорожно вцепившись в свой планшет, его губы беззвучно шевелятся, как у выброшенной на берег рыбы. Я жду.

Проходит ровно две минуты. Тишину блока прорезает знакомый гул гидравлики. Внешние двери распахиваются, и я чувствую, как в камеру врывается тот самый аромат персика и страха.

На пороге стоит она. Катерина.

Она запыхалась, ее грудь тяжело вздымается под тонкой тканью рубашки, а в глазах плещется такое смятение, будто ее вырвали прямо из сна. Она смотрит на профессора, потом на меня, и я вижу, как она сглатывает, понимая – ее приход не был случайностью. Она здесь, потому что я так захотел.

– Простите... – шепчет она, поправляя выбившуюся прядь волос. – Меня вызвала охрана, сказали, что возникла срочная необходимость в моем присутствии.

Я позволяю себе тень улыбки – хищной, темной, торжествующей. Моя маленькая отличница вернулась в клетку. Теперь, когда декорации на месте, мы можем продолжить урок. Я демонстрирую ей свою власть, и это только начало.

Катерина стоит в дверях, дезориентированная и испуганная, и ее присутствие мгновенно вытесняет из этой камеры смрад профессорского ничтожества. Но Мигель, ослепленный собственной гордыней, не чувствует, как изменилось давление в помещении. Он багровеет, его лицо идет некрасивыми пятнами, и он обрушивается на девчонку с яростью человека, который почуял, что теряет контроль.

– Что это значит, Катерина?! – орет он, брызжа слюной. – Кто вам разрешил явиться? Мы четко договорились: сегодня я работаю один! Вы нарушаете субординацию, вы рушите чистоту эксперимента! Я сниму вас с исследования, я аннулирую вашу практику, вы больше ни в один приличный кабинет не войдете, я вам это обещаю!

Она вздрагивает, как от пощечины. Я вижу, как она бледнеет, как открывает рот, чтобы начать лепетать оправдания, выставляя вперед ладони, словно пытаясь защититься от этого потока желчи. Она готова унижаться перед этим стариком, готова признать вину за грех, которого не совершала.

Я не позволяю ей этого.

Я делаю один резкий, тяжелый шаг вперед. Грохот моих кандалов по бетонному полу звучит как выстрел в упор. Профессор, чье мужество заканчивается там, где начинается физическая угроза, буквально отлетает назад. Он вжимается в стену у самого входа, его коленки дрожат, а в глазах – чистый, животный ужас. Он понимает, что я могу размозжить ему череп этими цепями прежде, чем охрана успеет нажать на кнопку.

А Катерина... Катерина остается на месте.

Между нами всего метр. Длина моих цепей позволяет мне коснуться ее, сорвать эту душную рубашку или запустить пальцы в ее светлые волосы, принуждая к покорности. Я чувствую жар, исходящий от ее тела, слышу, как сбивается ее пульс. Я едва сдерживаюсь, чтобы не сократить это расстояние до нуля, чтобы не вдохнуть запах ее страха прямо с ее шеи.