Текст книги "Монстр. Он одержим мной (СИ)"

Автор книги: Стефания Флейм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 9. Катерина

Я стою посреди тесного жилого бокса, и тишина этого стерильного помещения давит на барабанные перепонки сильнее, чем вой сирен. Мои руки, которые я оттирала в душе почти час, до сих пор кажутся мне чужими, покрытыми невидимым слоем его семени. Кожа на ладонях горит, содранная жесткой мочалкой, но запах Демитрия – этот терпкий, мускусный аромат металла и мужской плоти – будто впитался в мои поры, просочился в саму кровь.

Сегодня я пропустила интервью. Я просто не смогла. После того, что случилось вчера в этом багровом аду шлюза, после того, как мои пальцы сжимали его горячий, пульсирующий член, а его сперма обжигала мою кожу, я не нашла в себе сил даже встать с кровати утром. Я пыталась уехать. Я умоляла начальника охраны, я кричала на профессора, требуя машину до ближайшего аэропорта, но «Спектр-7» не отпускает своих жертв так просто. Это особая тюрьма, затерянная в арктической пустоте, – здесь нельзя приезжать или уезжать, когда тебе вздумается. Логистика подчинена строгому графику вертолетов, и я заперта здесь на семь дней, как в бетонном гробу.

Мне осталось потерпеть совсем немного. Всего несколько суток в этом жилом блоке, где стены пахнут хлоркой и безнадежностью. Я сижу на краю узкой койки, обхватив себя руками, и чувствую, как меня колотит крупная, лихорадочная дрожь. Главное, что я больше никогда не увижу Демитрия. Я не вернусь в сектор «Зеро». Я не позволю ему снова коснуться моей воли, не позволю его грязным словам проникать в мой разум и заставлять мое тело предавать меня.

Но даже здесь, за несколькими бронированными дверями, я чувствую его присутствие. Это самое страшное – я больше не чувствую себя собой. Я чувствую себя грязной, оскверненной его ладонями и его оргазмом, который я спровоцировала своими неопытными руками. И в то же время... глубоко внутри, там, где живет самая порочная и темная часть моей души, я чувствую эту жгучую, невыносимую нужду в нем. Мое тело ноет, требуя той жесткости, о которой он шептал мне через решетку. Я ненавижу себя за то, что мои бедра до сих пор влажные от воспоминаний о том, как его член дергался в моей ладони. Я одновременно хочу убежать на край света и вернуться к его клетке, чтобы он закончил то, что начал, – чтобы он действительно разорвал меня на части, выжигая это позорное томление. Я заперта в этом жилом боксе, в этой тюрьме, и в собственном теле, которое теперь принадлежит ему больше, чем мне самой.

Я ворочаюсь на узкой, жесткой койке, и простыни кажутся мне наждачной бумагой, которая сдирает кожу при каждом движении. В голове – мутный рой из обрывков его фраз и лязга тюремных засовов. Сон не идет, он застыл где-то на границе моего сознания, пугая своей темнотой. Я сажусь в темноте, тяжело дыша, и протягиваю руку к тумбочке. Там стоит кружка с травяным чаем, который мне принесли на ужин. Он уже остыл, пахнет чем-то горьким и аптечным, но я жадно пью его, надеясь, что он успокоит этот лихорадочный огонь в моей крови.

После нескольких глотков реальность начинает плыть. Веки тяжелеют, тело наливается свинцом, и я проваливаюсь в забытье, которое больше похоже на глубокий, вязкий транс, чем на обычный отдых.

Мир вокруг меня меняется. Я все еще лежу в своей комнате в жилом боксе, но воздух здесь стал другим – густым, горячим, пропитанным тем самым запахом металла и мускуса, который преследует меня. Я ощущаю это кожей, каждой клеточкой своего тела. В этой зыбкой полудреме я чувствую, как чьи-то руки касаются моего лица. Это не нежные прикосновения – ладони грубые, мозолистые, покрытые сложным узором татуировок, которые я видела сквозь решетку.

Его пальцы медленно очерчивают контур моих губ, заставляя их невольно приоткрыться. Затем они спускаются ниже, к подбородку, к шее, оставляя за собой след из обжигающего холода и невыносимого жара. Я понимаю, что это сон. Мой собственный разум играет со мной в эту грязную игру, материализуя мои самые потаенные страхи и желания. Демитрий не может быть здесь, он заперт в секторе «Зеро», под охраной и током. Это лишь мой бред, рожденный унижением и скрытой похотью.

– Ты не пришла сегодня на наше свидание, Катерина, – раздается его голос прямо у моего уха. Этот тихий, ровный рокот заставляет мой позвоночник превратиться в вибрирующую струну. – Ты заставила меня ждать. Но я не обидчив. Я пришел сам. И я принес тебе подарок.

Я хочу закричать, хочу проснуться, но мое тело парализовано этим трансом. Я лишь наблюдаю, как его темный силуэт нависает надо мной. В моем сне он не скован, он властен и свободен. Я чувствую, как матрас прогибается под его весом, когда он садится на край постели. Это ощущение настолько реально, что я почти верю в его физическое присутствие. Гнет его тяжелого тела, скрип койки, звук его дыхания – все это сплетается в самую лучшую, самую запретную фантазию, о которой никто и никогда не узнает.

Мой разум сдается. Если это сон, то я хочу допить этот яд до конца. Я позволяю этим воображаемым рукам скользить по моему телу, я позволяю этому призраку Градова клеймить меня в тишине моей комнаты, погружаясь в пучину осквернения, которую я сама для себя создала.

Глава 10. Демитрий +18

Моя маленькая отличница спит, погруженная в душный морок своего травяного чая, и даже не подозревает, насколько тонка грань между ее кошмаром и моей реальностью. Она думает, что это сон – удобная, спасительная иллюзия, которая позволит ей завтра утром оправдать дрожь в коленях и влажность между бедер. Но я более чем реален. Я – тот самый живой ужас, который дышит ей в затылок, пока она пытается спрятаться в складках своего стерильного сознания.

Я медленно провожу кончиками пальцев по ее лицу. Кожа нежная, как лепесток, и горячая от лихорадочного сна. Я смотрю на ее приоткрытые губы и ловлю себя на мысли, что почти реально скучал по ней сегодня. Эта тишина в секторе «Зеро» без ее испуганных глаз и надломленного голоса была слишком пустой, слишком пресной. Я не думал, что она окажется такой обидчивой, что вчерашняя порция моей спермы на ее руках заставит ее забиться в эту щель. Но если моя милая отличница так жаждет моего внимания, если она спровоцировала меня своим отсутствием – она его получит. В полной мере. До самого дна.

Я бесшумно откидываю край ее простыни. Она вздрагивает во сне, но не просыпается, скованная трансом, который я купил у медперсонала вместе с ее покоем. Я нависаю над ней, чувствуя, как мой собственный член снова наливается тяжестью, требуя своей доли власти над этим хрупким телом. Я хочу, чтобы ей было так же хорошо, как было мне вчера, когда ее пальцы сжимали мою плоть. Только поэтому я здесь. Чтобы разрушить ее последнюю линию обороны.

Я прижимаюсь губами к ее шее, прямо там, где бьется ее сумасшедший пульс. Мой язык скользит по нежной коже, пробуя на вкус соль ее страха и сладость ее юности. Я спускаюсь ниже, к ключицам, вгрызаясь в них неглубокими, клеймящими укусами, оставляя после себя багровые метки, которые не исчезнут к утру. Мои ладони ложатся на ее плечи, прижимая ее к матрасу, пока я вдыхаю аромат ее волос, смешанный с запахом моего недавнего оргазма, который все еще мерещится мне на ее коже.

Она стонет во сне, и этот звук – смесь протеста и животной тяги – заводит меня сильнее, чем любая открытая провокация. Я чувствую, как ее тело под моими руками начинает непроизвольно выгибаться навстречу моему жару. Я здесь, Катерина. Я – твой личный дьявол, и сегодня я научу тебя, как по-настоящему содрогаться от удовольствия, которое ты так отчаянно пытаешься назвать грязью.

Я спускаюсь ниже, и каждый мой вдох пропитан ее ароматом – чистым, девичьим, едва тронутым испариной ее тяжелого транса. Мои пальцы цепляют тонкие лямки ее майки, и я медленно, с каким-то садистским наслаждением, стягиваю их вниз, обнажая ее плечи и грудь. Как бы сильно я ни хотел сейчас обхватить губами ее затвердевший, зовущий сосок, времени на долгие прелюдии почти нет. Охрана куплена, но риск – это специя, которую нельзя передозировать. Однако я здесь для ее удовольствия, а оно начинается с этой нежной, нетронутой плоти.

Я все же позволяю себе эту слабость. Мои ладони, привыкшие сжимать сталь и чужие горла, теперь накрывают ее обнаженную грудь. Я мну ее с жадностью, чувствуя под пальцами невыносимую мягкость и жар. Ее соски стоят торчком, твердые и острые, как два немых упрека моей похоти. Я резко дергаю за один из них, прикусывая кожу, и слышу, как из ее горла вырывается первый настоящий стон – глубокий, надрывный, полный той боли, которая мгновенно превращается в удовольствие.

Я обвожу ее соски языком, смакуя их форму, заставляя ее содрогаться под моим весом. Я прикусываю их снова и снова, заставляя ее выгибаться дугой, пока сам не начинаю глухо стонать от нехватки времени и того давления, что распирает мои штаны. Мой член пульсирует, требуя своего, но сегодня я – лишь инструмент ее падения.

Я продолжаю свою влажную дорожку поцелуев, спускаясь к животу. Мой язык оставляет за собой горячий след на ее бледной коже. Она тяжело дышит, ее живот судорожно втягивается при каждом моем движении. И вот я наконец оказываюсь между ее бедер. На ней надеты белые хлопковые трусики с маленьким, нелепо милым бантиком посередине. Эта деталь, этот символ ее инфантильной чистоты вызывает во мне лишь утробный, животный рык. Я хочу сорвать их, уничтожить эту преграду, но сначала я должен пометить территорию.

Я хватаю ее за бедра, мои пальцы впиваются в мягкую плоть, оставляя багровые отметины. С огромной жадностью я начинаю целовать каждый миллиметр ее кожи. Я клеймлю ее внутреннюю сторону бедер, там, где кожа самая тонкая и чувствительная. Я вгрызаюсь в нее, оставляя засосы, которые завтра будут напоминать ей о том, что «сон» был слишком осязаемым. Я чувствую, как она начинает дрожать под моими руками, как ее ноги непроизвольно раздвигаются шире, приглашая меня в святая святых, которую я намерен осквернить этой ночью.

Я все еще оставляю глубокие, багровые засосы на ее нежной внутренней стороне бедра, чувствуя, как она содрогается под натиском моих губ, когда мой большой палец находит ее клитор поверх тонкой хлопковой ткани. Я начинаю медленно и планомерно втирать этот белый хлопок в ее плоть, описывая тесные круги и ощущая, как под моими движениями ткань становится все более влажной и горячей. Я усиливаю давление, заставляя бугорок ее наслаждения пульсировать навстречу моему пальцу, и слышу, как ее дыхание сбивается на рваный, захлебывающийся ритм. Мой палец скользит по набухшему выступу, то замирая, то резко увеличивая скорость, пока я не чувствую, что она готова взорваться от одного лишь этого трения. Я буквально вминаю ее в матрас, заставляя ее таз непроизвольно выгибаться навстречу этой пытке, и смакую то, как она, даже пребывая в трансе, отчаянно ищет большего.

Наконец, я срываюсь. Одним резким, нетерпеливым движением я отодвигаю край ее трусиков в сторону, обнажая ее святыню. Она идеальна – розовая, влажная и блестящая от ее собственного желания, которое она так яростно отрицала при свете дня. Я не намерен на этом останавливаться. Я склоняюсь ниже, и жар, исходящий от нее, ударяет мне в лицо, смешиваясь с ароматом ее возбуждения. Мой язык медленно и влажно проходится по всей длине ее половых губ, пробуя на вкус каждую каплю ее сока, который стекает мне на подбородок. Я нахожу ее клитор, теперь полностью открытый и беззащитный, и накрываю его губами, начиная втягивать его внутрь с такой силой, что она издает животный, хриплый вскрик. Я вылизываю ее всю, проходя языком по самым чувствительным складкам, раздвигая их и погружаясь глубже, в самую гущу ее влажного жара. Я сосу ее клитор, прикусывая его зубами, и чувствую, как она начинает метаться по кровати, теряя связь с реальностью. Мой язык работает ритмично и грубо, я давлю на нее, заставляя ее содрогаться от каждого движения, пока сам изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не запустить в нее свои пальцы и не разорвать ее изнутри. Я буквально выпиваю ее наслаждение, чувствуя, как ее мышцы пульсируют против моего лица, и этот вкус – вкус ее капитуляции – пьянит меня сильнее любого наркотика. Я продолжаю истязать ее клитор языком, увеличивая темп, пока она не начинает скулить, вцепляясь пальцами в мои волосы.

Глава 11. Катерина

Резкий, дребезжащий звук будильника вонзается в мой мозг, вырывая из вязкого, липкого забытья. Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю в серый потолок жилого бокса, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мое тело кажется налитым свинцом, каждая мышца ноет так, словно я всю ночь занималась тяжелым физическим трудом или пробежала марафон по арктической пустыне. Внизу живота – странная, пульсирующая тяжесть, а между бедрами – пугающая, влажная теплота, которая заставляет меня покраснеть даже в полном одиночестве.

Я сажусь на кровати, чувствуя головокружение. По привычке, привитой мамой еще в глубоком детстве, я тянусь к тумбочке за дневником. «Записывай все, Катерина – говорила она, – только бумага не соврет тебе о том, кто ты есть». Мои пальцы дрожат, когда я вывожу дату. Я пытаюсь сосредоточиться на профессиональных терминах, на анализе вчерашнего срыва, но мысли предательски соскальзывают в пропасть того сна.

Это был самый грязный, самый реалистичный кошмар в моей жизни. Я до сих пор чувствую на своей коже жар его дыхания и фантомную тяжесть его тела. Мне снилось, что Демитрий был здесь. Что его татуированные руки касались меня, а его губы... я непроизвольно сжимаю колени, чувствуя, как лицо обдает жаром. Мое тело предает меня, оно помнит те прикосновения с пугающей отчетливостью, оно отзывается тягучей сладостью на воспоминание о том, как во сне он довел меня до самого края. Это просто химия, просто стресс и действие того чая, пытаюсь убедить я себя. Это не может быть правдой.

В боксе становится невыносимо душно. Мне кажется, что стены до сих пор пропитаны его запахом, и я хочу немедленно охладиться, смыть с себя этот липкий морок. Я резким жестом скидываю с себя простынь, собираясь встать и дойти до душа, но замираю на полуслове, так и не издав ни звука.

На моих бледных бедрах, прямо там, где во сне я чувствовала хватку его пальцев, расцветают отчетливые, налитые багровой синевой пятна. Это не просто синяки – это метки. Глубокие, симметричные следы от сильных мужских пальцев, которые впивались в мою плоть с яростной жадностью. Я смотрю на них, и ледяной ужас сковывает мое дыхание. Я еще ничего не понимаю, мой разум отчаянно цепляется за рациональные объяснения – может быть, я сама сжимала свои ноги в конвульсиях сна? Но форма этих пятен... она слишком правильная. Слишком мужская.

Я провожу пальцами по одному из синяков, и по телу проносится электрический разряд боли и позорного узнавания. Если это был сон, то почему мое тело носит на себе следы его насилия? Почему я чувствую себя так, будто Демитрий Градов действительно был в этой комнате и забрал у меня то, что я так долго хранила в тайне от всего мира?

Этого не может быть. Мой мозг, выдрессированный годами логики и научного подхода, выстраивает баррикады отрицания. Это просто невозможно. Если одно его освобождение от кандалов в камере вызвало такую панику, блокировку всех уровней безопасности и вой сирен, то, как он мог оказаться здесь? Сектор «Зеро» отделен от жилых боксов милями бетона, датчиками движения и бронированными шлюзами. Даже если он купил здесь все, от начальника до последнего надзирателя, он не мог незамеченным пройти сквозь систему. Не мог.

Я вскакиваю с кровати, едва не падая от слабости в коленях, и бегу в крошечную ванную. Мои пальцы дрожат так сильно, что я едва попадаю по выключателю. Резкий свет ламп бьет по глазам, и я впиваюсь взглядом в зеркало.

– Нет... – этот звук больше похож на хрип раненого зверя.

Я оттягиваю ворот майки. На моей бледной шее, прямо над ключицей, темнеет яркий, налитый кровью засос. Еще один – чуть выше, скрытый под волосами. Они выглядят как клейма, как метки зверя, который пировал на моем теле, пока я была во власти дурманящего сна. Паника накрывает меня ледяной волной, перекрывая кислород. Я начинаю задыхаться, хватая ртом сухой, стерильный воздух. Истерика бьется внутри, требуя выхода в крике, но я лишь судорожно сжимаю края раковины.

Он ведь не... он не мог трахнуть меня? Я лихорадочно прокручиваю в голове обрывки сна. Там не было проникновения, там был только его язык, его губы, его пальцы на моих бедрах. Во сне он был пугающе нежным, почти ласковым в своей жестокости, он довел меня до этого позорного, сокрушительного пика... Но синяки на бедрах и эти метки на шее говорят о том, что нежность была лишь прикрытием для его абсолютной власти.

Я срываю с себя одежду, швыряя ее в угол, словно она пропитана ядом, и залетаю в душ. Включаю ледяную воду. Струи бьют по плечам, но я не чувствую холода. Я хватаю жесткую мочалку и начинаю тереть свою кожу, тереть до красноты, до боли, до крови. Я пытаюсь отмыться от этих воспоминаний, от этой липкой грязи, которая теперь кажется мне второй кожей. Но вместе с грязью я чувствую то, что пугает меня больше всего – остатки того безумного, запретного желания, которое он пробудил во мне. Мое тело до сих пор помнит ритм его языка, и эта память заставляет меня ненавидеть себя каждой клеткой.

Если он сделал это только потому, что я его проигнорировала... Если он пробрался в мою крепость, чтобы наказать меня за пропущенное интервью... Что же будет, если я не явлюсь снова? Демитрий Градов не просит и не ждет. Он берет то, что хочет. И если я не приду к нему сегодня в сектор «Зеро», он снова придет ко мне. В следующий раз это не закончится поцелуями на бедрах. В следующий раз он разорвет меня, как и обещал.

До официального разрешения на интервью остается еще долгих два часа, но каждая минута в этом боксе кажется мне пыткой на раскаленной жаровне. Я не могу ждать. Я не могу просто сидеть и смотреть на эти стены, гадая, что из произошедшего было реальностью, а что – плодом моего воспаленного разума. Я должна узнать, что он сделал. Я должна увидеть его глаза и найти в них правду, какой бы грязной и невыносимой она ни была.

Глава 12. Демитрий

Я два часа наблюдаю за тем, как моя маленькая отличница превращается в пустую фарфоровую оболочку. После моего признания, после того как я вскрыл ее реальность и вывалил перед ней все подробности ее ночного позора, она сломалась. Катерина не кричала, не бросалась на решетку и не пыталась бежать. Она просто потухла, словно кто-то выключил свет внутри этой хрупкой куклы.

Она села прямо на грязный бетонный пол у самого входа, прислонившись спиной к холодной стене сбоку от меня. Ее взгляд застыл на одной точке где-то в пространстве, абсолютно пустой и безжизненный. Я вижу ее тонкий профиль, бледную кожу, на которой под высоким воротом водолазки я сам оставил багровые метки, и это зрелище вызывает во мне странное, колючее смятение. Я не привык к такой реакции. Всем им нравилось. Каждая сука, которая когда-либо оказывалась в моей постели – по воле или против нее – в конечном итоге захлебывалась в собственном восторге, признавая мою власть. Катерина тоже кончала. Я чувствовал ее соки на своем языке, я слышал ее стоны, я видел, как она выгибалась под моими пальцами. Она просто корчит из себя недотрогу, пытается выстроить стену из этого искусственного оцепенения.

Но ее взгляд... этот мертвый, остекленевший взгляд мне категорически не нравится. Это не та покорность, которой я добивался. Это пустота.

Я пробую прощупать ее, вернуть к жизни привычными методами. Я бросаю в нее словесные нападки, острые и грязные, как заточка в тюремном коридоре. Я описываю в деталях, как она пахла ночью, как дрожали ее бедра, когда я впивался в них зубами. Я перехожу на колкие унижения, высмеивая ее чистоту и ее нелепый дневник. Я даже упоминаю ее отца – ту самую рану, которая всегда кровоточила при малейшем касании. Но ничего. Ноль реакции. Она игнорирует меня так, словно я – лишь шум вентиляции в этой камере. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни одна ресница не шевельнулась.

Она сидит неподвижно, сложив руки на коленях, и эта тишина начинает меня бесить. Я хочу подойти к ней, сорвать эту маску безразличия, заставить ее снова дрожать и плакать – что угодно, лишь бы не видеть эту безжизненную стену. Я уже открываю рот, чтобы снова заговорить с ней, чтобы выплеснуть очередную порцию яда прямо ей в лицо, как тишину сектора «Зеро» разрывает лязг металла.

Системы безопасности начинают оживать. Тяжелые заслонки приходят в движение, гул гидравлики возвещает о том, что время нашего уединенного свидания подошло к концу. Доступы к камере открываются один за другим.

В этот момент Катерина будто отмирает. Жизнь возвращается в ее тело так же внезапно, как и покинула его. Она делает глубокий вдох, ее плечи расправляются, и она медленно, с какой-то механической грацией поднимается на ноги. Она снова надевает свою профессиональную маску, выпрямляя спину и поправляя ворот водолазки. Кукла снова превращается в студентку-психолога, готовую встретить своего профессора, и только я знаю, какая тьма теперь спрятана за ее холодным взглядом.

Мигель вваливается в сектор «Зеро» с опозданием, его лицо лоснится от пота и растерянности. Он замирает, увидев Катерину, которая уже сидит на своем месте, прямая и холодная, как надгробная плита. Его удивление почти комично – он кудахчет что-то о нарушении регламента, о том, что она не должна была приходить сюда без него, но ей абсолютно плевать. Она не удостаивает его даже взглядом, ее внимание приковано к листам в папке, хотя я вижу, что ее пальцы побелели от того, как сильно она сжимает ручку.

– Катерина? Рад, что вы все-таки вернулись и… – профессор усаживается рядом, пытаясь вернуть себе контроль, когда она полностью игнорирует его, но атмосфера в камере пропитана моим превосходством и ее мертвым спокойствием.

Она начинает задавать вопросы. Глупые, стерильные, вылизанные академической цензурой вопросы, которые звучат из ее уст как приговор.

– Демитрий, опишите свои детские воспоминания, связанные с формированием привязанности, – произносит она механическим голосом, не поднимая на меня глаз.

Я молчу. Я смотрю на ее шею, на высокий ворот водолазки, за которым спрятаны следы моих зубов, и тишина между нами становится густой, как несвернувшаяся кровь. Профессор ерзает на стуле, записывая мою «невербальную реакцию», но Катерине, кажется, все равно. Она не ждет ответа. Она просто переходит к следующему пункту своего списка.

– Каковы были ваши мотивы при совершении первой кражи в составе группировки? – она переворачивает страницу, и звук бумаги кажется оглушительным.

– Мои мотивы были прозаичны, отличница, – я наконец подаю голос, и он звучит низко, вибрируя в самом воздухе. – Я хотел иметь все, чего у меня не было. А сейчас я хочу, чтобы ты перестала играть в эту скучную игру.

Она даже не вздрагивает от моей дерзости. Она идет вперед по списку, бесстрастная и пустая, словно я – всего лишь набор данных в ее планшете.

– Существуют ли материальные объекты или жесты внимания, которые вызывают у вас положительный эмоциональный отклик? Например, подарки или знаки признания?

Я хмыкаю, и этот звук полон ядовитого торжества. Она сама дала мне в руки нож, и я не собираюсь медлить. Я подаюсь вперед, кандалы на моих запястьях сухо звенят, и я ловлю ее взгляд, заставляя ее на мгновение замереть.

– Подарки? – я перекатываю это слово на языке, смакуя его. – Все любят подарки, не так ли, Мигель? Это ведь такой важный элемент формирования доверия. Какой твой самый любимый подарок, Катерина? Какой жест внимания заставил твое тело содрогаться от экстаза больше всего?