Текст книги "Монстр. Он одержим мной (СИ)"

Автор книги: Стефания Флейм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 13. Катерина

За узкими, забранными в сталь окнами «Спектра-7» погода окончательно портится. Я чувствую, как здание вздрагивает от порывов ледяного ветра, а снежная крупа скрежещет по бронированному стеклу, словно когти зверя, пытающегося прорваться внутрь. В камере сектора «Зеро» стоит удушливая, тяжелая тишина, разбавляемая лишь мерным гулом вентиляции и моим собственным, ставшим опасно коротким дыханием.

Я вымотана. Это второй день моего добровольного ада, второй день работы на износ, когда я пытаюсь завалить себя терминами и графиками, чтобы не слышать эха собственного пульса. Время уже давно перевалило за отбой, но мы все еще здесь, в этом треугольнике безумия. Профессор, чей энтузиазм угас еще пару часов назад, теперь бесформенной грудой сидит на стуле у стены. Его подбородок уперся в грудь, и он мирно дремлет уже часа полтора, выключенный усталостью и монотонностью процесса. Мы остались одни, если не считать спящего старика, чье присутствие сейчас не стоит и ломаного гроша.

У меня в папке еще список вопросов минут на сорок. Рука затекла от письма, но я продолжаю, глядя только в свои записи, чтобы не натыкаться на его обжигающий, препарирующий взгляд.

– Давайте сменим вектор, – мой голос звучит хрипло, я облизываю пересохшие губы, ощущая на них фантомный вкус соли и металла. – Демитрий, расскажите о вашей первой любви. О ком-то, кто пробудил в вас первые зачатки привязанности. Может быть, это была мать? Или подруга детства? Кто-то, кто видел в вас человека до того, как вы стали... этим.

Я поднимаю глаза, ожидая очередную порцию яда или циничного смеха. Но Демитрий молчит. Он сидит неподвижно, изучая меня с такой пугающей внимательностью, будто видит не просто студентку, а каждую трещину в моем фундаменте, каждый рубец, оставленный им вчера ночью. Его взгляд скользит по моему лицу, по шее, скрытой водолазкой, и останавливается на моих зрачках.

– Ты действительно хочешь это знать, Катерина? – его голос звучит пугающе мягко, без тени привычной издевки.

– Это часть исследования, – чеканю я, сжимая ручку так, что пластик жалобно поскрипывает.

Он подается вперед, насколько позволяют кандалы, и я вижу, как в его глазах отражаются багровые лампы сигнализации. Воздух между нами становится таким густым, что его можно резать ножом.

– Моя первая и последняя любовь – это ты, – произносит он ровно, глядя мне прямо в душу. – Я люблю тебя, моя маленькая отличница. За то, как ты ломаешься, за то, как ты лжешь самой себе, и за то, как ты сегодня ночью будешь звать меня снова.

Тишина взрывается. Впервые за все это бесконечное время я чувствую, как внутри меня что-то лопается – тонкая нить здравомыслия или последняя преграда страха. И я начинаю смеяться. Это искренний, громкий, почти истерический смех, который клокочет в моем горле и вырывается наружу, заполняя всю камеру. Я хохочу, запрокинув голову, чувствуя, как слезы – на этот раз не от горя, а от абсурдности этого признания – выступают на глазах. Это звучит как безумие, как финал затянувшейся пытки.

Но даже этот звонкий, надрывный смех не будит профессора. Он продолжает спать у стены, пока его «невинная» ученица заливается хохотом в руках у дьявола, который только что объявил на нее свои права.

Мой смех постепенно затихает, превращаясь в нервную икоту, а затем в тяжелое, прерывистое дыхание. В камере становится невыносимо холодно несмотря на то, что Демитрий сидит всего в паре метров от меня, источая почти осязаемый жар. Его лицо меняется на глазах. Тень привычной насмешки исчезает, сменяясь мрачной, ледяной хмурью. Он выглядит так, будто я не просто посмеялась над его словами, а нанесла ему глубокое, кровавое оскорбление, плюнув в самую суть его существа.

– Что в этом смешного, Катерина? – его голос звучит тише обычного, и от этого низкого рокота у меня по коже бегут мурашки. – Я сказал то, что чувствую. Почему ты смеешься мне в лицо?

Я вытираю выступившие слезы и смотрю на него, чувствуя странный прилив храбрости – ту самую отчаянную смелость, которая приходит к человеку, когда ему уже нечего терять.

– Потому что вы лжете, Демитрий. Или, что еще хуже, вы сами верите в свою ложь, – я откладываю ручку и подаюсь вперед, глядя в его темные, бездонные глаза. – Вы не можете любить. Это физически и психологически невозможно для такого человека, как вы. В детстве, возможно, в вас и была какая-то искра, какая-то способность к привязанности, но вы ее вытравили. Все эти ваши социопатические наклонности, ваша жажда контроля... Поймите, любовь – это уязвимость, это готовность отдать часть себя другому. А вы – хищник. Ваша психика устроена так, что вы видите в людях либо инструменты, либо добычу. Вы не чувствуете сопереживания, не знаете, что такое бескорыстная нежность. Для вас «любить» – значит обладать, сломать и подчинить. Вы перепутали гормональный всплеск и азарт охоты с глубоким чувством. Вы просто не запрограммированы на это, как машина не запрограммирована на слезы.

Он молчит. Это молчание длится вечность, заполняя камеру звоном пустоты. Профессор продолжает сопеть у стены, абсолютно не подозревая, что я только что препарировала монстра живьем. Демитрий не сводит с меня глаз, и я вижу, как на его челюстях перекатываются желваки.

– Если это не любовь, – наконец произносит он, и в его глазах вспыхивает нечто опасное, – то, что же я, по-твоему, чувствую к тебе в этот момент? Зачем я пробрался в твой бокс? Зачем я трачу время на эти разговоры?

Я набираюсь смелости, которой во мне никогда не было, и отвечаю, глядя прямо в это безжалостное лицо:

Глава 14. Демитрий +18

Я смотрю на нее сквозь багровый полумрак камеры и вижу, как она рассыпается на части. Катерина вся раскраснелась, ее кожа пылает, а дыхание стало настолько тяжелым и рваным, что я почти физически ощущаю, как ее легкие горят от нехватки кислорода. Она ошибается, когда в своем наивном академическом бреду заявляет, что я не способен на любовь. Я люблю ее. Просто моя любовь – это не цветы и стихи, это полная аннигиляция ее воли, это выжигание ее личности до основания, пока не останется только голая, первобытная тяга ко мне. Это владение каждой ее мыслью и каждой каплей ее сока.

– Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал, маленькая лгунья? – шепчу я, не сводя глаз с ее расширенных зрачков. – Хочешь, чтобы я просто поласкал тебя, или чтобы я начал трахать тебя своими пальцами прямо здесь, под носом у твоего спящего наставника?

Я не жду ответа. Моя ладонь накрывает ее промежность, и я начинаю с силой втирать тонкий капрон колготок в ее пульсирующую плоть. Я чувствую, как ее трусики уже насквозь пропитались липким, горячим желанием, и это знание заставляет мою кровь закипать. Мой большой палец находит твердый узел ее клитора и начинает методично, грубо расплющивать его через слои ткани, описывая тесные, мучительные круги. Катерина задыхается, она вцепляется пальцами в край стола так, что ее костяшки белеют, и только беззвучно разевает рот, не в силах вымолвить ни слова. Я усиливаю давление, заставляя ее таз непроизвольно дергаться навстречу моей руке, и чувствую, как она буквально плавится под моими пальцами, превращаясь в бесформенную массу чистой похоти.

Я становлюсь еще грубее. Я резко сжимаю ее половые губы через одежду, почти причиняя ей боль, и рычу:

– Мне нужен ответ, Катерина. Скажи это. Скажи, чего ты хочешь, иначе я просто уберу руку и оставлю тебя подыхать от этой нужды.

Она издает надрывный, хриплый стон, ее голова откидывается назад, и я вижу, как на ее шее бьется жилка.

– Пальцы... – выдыхает она, теряя остатки гордости. – Я хочу... твои пальцы. Пожалуйста.

Я хмыкаю, и этот звук полон ядовитого торжества. Грязные слова сами срываются с моих губ, пока я готовлю ее к большему.

– Значит, ты все-таки хочешь, чтобы я трахнул тебя? Хочешь почувствовать, как я буду растягивать твою тесную щелку? Как ты думаешь, сколько моих пальцев поместится в тебе за раз? Один? Или я должен сразу вогнать в тебя два, чтобы ты поняла, насколько ты пуста без меня?

Я просовываю руку под край ее юбки, безжалостно разрывая тонкий капрон колготок. Мои пальцы пробираются под мокрую ткань трусиков, и я наконец касаюсь ее голых, пылающих складок. Она такая горячая, что кажется, я прикасаюсь к открытому пламени. Я медленно провожу кончиками пальцев по всей длине ее входа, дразня ее, но не давая того, чего она так отчаянно просит. Я обвожу ее нежное отверстие, чувствуя, как оно пульсирует и буквально умоляет о вторжении. Мой указательный палец скользит по влажной тропе к клитору, слегка задевая его, и она содрогается всем телом, ее бедра начинают мелко дрожать. Я вхожу кончиком пальца всего на фалангу, тут же выхожу и начинаю массировать ее снаружи, заставляя ее скулить от невыносимого ожидания. Она неразборчиво шепчет что-то, ее пальцы скребут по поверхности стола, а я продолжаю играть с ее плотью, чувствуя, как она вся извивается, пытаясь насадиться на мою ладонь. Я дразню ее, касаясь самого края ее бездны, смакуя ее готовность и ее полный, окончательный крах.

– У нас не самая удачная поза для твоего оргазма, отличница, – произношу я, и мой голос вибрирует от сдерживаемого возбуждения. – Мы сидим слишком далеко друг от друга, а стол мешает мне взять тебя так, как я этого хочу. Тебе придется поработать самой, отличница. Если ты хочешь разрядки, тебе придется самой трахать себя моими пальцами. Давай, Катерина. Двигайся на мне.

И вот тогда, в этой камере, залитой багровым светом, среди воя ветра и храпа профессора, она впервые в реальности выдыхает мое имя, вкладывая в него все свое падение:

– Демитрий... О боже, Демитрий...

Я смотрю, как она извивается, теряя остатки своего человеческого облика, и решаю, что пора забрать ее до конца. Я вхожу в нее сразу двумя пальцами, медленно и неотвратимо раздвигая ее узкие, сопротивляющиеся стенки. Я действую аккуратно, не стремясь разорвать ее сейчас – этот девственный триумф я приберегу для своего члена, когда заставлю ее слизать собственную кровь с моей плоти, пробуя на вкус цену своего грехопадения. Мои пальцы погружаются в ее обжигающее нутро, чувствуя, как мышцы Катерины судорожно пытаются вытолкнуть и одновременно удержать это вторжение. Я разворачиваю ладонь внутри нее, растягивая ее плоть, и этого оказывается достаточно, чтобы моя милая отличница начала содрогаться, кончая мне прямо на пальцы в первой, предварительной вспышке экстаза. Ее соки заливают мою руку, горячие и липкие, подтверждая ее полную капитуляцию под этим старым столом.

– Смотри на меня, Катерина, – хриплю я, заставляя ее поднять затуманенный взгляд. – Смотри, как ты течешь ради монстра.

Я контролирую каждое ее движение, не позволяя ей сорваться в хаотичный ритм. Когда она пытается ускориться, я жестко фиксирую ладонь, заставляя ее саму медленно и мучительно насаживаться на мои пальцы, чувствуя каждый миллиметр их проникновения. Вид того, как эта хрупкая, правильная девочка сама насаживает себя на мою руку, возбуждает меня до кровавого тумана в глазах. Мой член набух до предела, он пульсирует в тесноте робы, и я чувствую, что могу кончить от одного лишь этого зрелища ее позора. Ее рука, ведомая инстинктом, сама тянется вниз, к собственному клитору, чтобы помочь себе достичь очередного финала, и я не останавливаю ее. Я наблюдаю, как ее тонкие пальцы начинают лихорадочно терзать набухший бугорок, пока я продолжаю методично и грубо заполнять ее изнутри своими пальцами. Я вхожу чуть глубже, задевая самую чувствительную точку, и она выгибается дугой, издавая горловой, почти животный звук. Мое дыхание становится тяжелым, я чувствую, как ее влажность пропитывает мой рукав, и это сочетание ее стонов и ее собственной мастурбации перед моими глазами выжигает во мне остатки рассудка.

Глава 15. Катерина +18

Я стою посреди камеры, и мои ноги подкашиваются не от страха перед лавиной, а от того чудовищного предательства, которое только что совершило мое собственное тело. Между бедрами все еще горит огнем, колготки безнадежно испорчены, а липкая влага холодит кожу, напоминая о каждой секунде, когда я вжималась в его ладонь. Мне страшно и невыносимо стыдно, я чувствую себя грязной, растоптанной, но, когда я поднимаю взгляд на Демитрия, воздух в легких превращается в свинец.

Он стоит напротив, возвышаясь над столом, и в багровых всполохах аварийного света выглядит как оживший кошмар. Его глаза не отрываются от моего лица, в них горит торжество хищника, который точно знает, что добыча уже мертва, просто еще продолжает бежать. Я вижу, как он медленно, с каким-то извращенным наслаждением, подносит к губам свои пальцы – те самые, что мгновение назад были внутри меня. Он слизывает мою влагу, мой позор, глядя мне прямо в душу, и я содрогаюсь от новой, незваной волны возбуждения, которая бьет по нервам. Он делает шаг ко мне, тяжелый и уверенный, и я знаю, что, если он коснется меня сейчас, я окончательно перестану существовать как личность.

Но реальность врывается в этот кокон порока с грохотом металла.

Тяжелые ворота безопасности, блокирующие вход в сектор «Зеро», скрежещут и начинают отъезжать. В коридоре вспыхивают лучи фонарей, ослепляя меня. Сквозь вой сирены и шум оседающего снега в камеру влетает группа охраны. Четверо мужчин в полном боевом снаряжении, с оружием наперевес.

– Всем оставаться на местах! Руки за голову! – орет один из них, направляя дуло автомата прямо в грудь Демитрия.

Двое охранников грубо оттесняют меня и профессора к стене, закрывая нас своими спинами, словно живым щитом. Профессор что-то лепечет, цепляясь за мой локоть, но я не слышу его. Мой взгляд прикован к Градову. Он стоит неподвижно, его кандалы валяются на полу как бесполезный хлам, и от него исходит такая волна ярости и силы, что, кажется, пули просто отскочат от его кожи.

– На колени, Градов! Быстро! – командует старший смены, щелкая предохранителем.

Демитрий не двигается. Он лишь усмехается, и эта ухмылка стоит больше, чем все их оружие. Он не подчиняется, он словно бросает вызов всей системе, которая только что треснула по швам. Один из охранников, взбешенный его высокомерием, делает резкий выпад и с размаху бьет его прикладом в скулу.

Глухой удар плоти о металл разносится по камере. Голова Демитрия дергается в сторону, из рассеченной кожи мгновенно брызжет темная кровь, окрашивая его щеку. Я вскрикиваю, закрывая рот ладонью. В груди все сжимается от дикой, иррациональной боли. Я пытаюсь убедить себя, что это просто моя ранимость, что я просто ненавижу насилие в любом его проявлении, но это ложь. Я до смерти боюсь, что они нажмут на курок. Я не хочу, чтобы он пострадал. Я не хочу видеть его мертвым.

– Пожалуйста... – мой голос срывается в хриплый плач. Я делаю шаг вперед, игнорируя окрик охраны. – Демитрий, пожалуйста, послушайся их! Не надо... просто сделай, что они говорят!

Я почти молю его, мои глаза полны слез и немого ужаса. Он медленно поворачивает голову ко мне. Кровь стекает по его подбородку, капая на воротник, но взгляд остается ясным и пронзительным. Он смотрит на меня так, будто во всей этой камере, среди оружия и сирен, существуем только мы двоих.

– Это только для тебя, Катерина, – произносит он своим ровным, леденящим голосом, в котором слышится обещание скорой расплаты.

И он делает это. Медленно, с высоко поднятой головой, он опускается на колени на холодный бетон, не сводя с меня своего тяжелого, властного взгляда.

Нас грубо выталкивают из камеры. Ладони охранников больно впиваются в мои плечи, заставляя двигаться быстрее, но мои мысли все еще там, в багровом полумраке, где Демитрий стоит на коленях с окровавленным лицом. Я пытаюсь отойти от той удушающей интимности, что была прервана ударом лавины, стряхнуть с себя ощущение его пальцев, но тело предательски горит.

– Живее! Уходим! – рявкает старший смены, толкая профессора в спину. – Здание повреждено по всему восточному крылу, лавина пробила внешний периметр! У нас прорыв!

– Что происходит? Куда вы нас ведете? – голос профессора дрожит, он едва поспевает за нами.

– В безопасную зону «А»! – кричит охранник, перекрывая вой сирены. – Несколько особо опасных из шестого блока уже на свободе, системы блокировки замкнуло, они вырезали пост наблюдения! Мы должны вывести вас, пока сектор «Зеро» окончательно не превратился в бойню!

Демитрий, все еще прижатый к полу, слышит это. Я вижу, как его мышцы вздуваются от напряжения. Он резко дергается, пытаясь вырваться из захвата двоих надзирателей, его глаза горят диким, нечеловеческим светом. Он хочет добраться до меня, я чувствую это каждой клеткой – он не собирается отдавать свою «добычу» на растерзание хаосу. Но его бьют снова, на этот раз электрошокером, и я слышу треск разрядов. Его запирают за решеткой, захлопывая тяжелый стальной засов.

Мы проходим следующий матовый барьер, и как только гермо-дверь начинает со свистом смыкаться, за моей спиной раздаются сухие, частые хлопки выстрелов. Один, второй, целая очередь.

– Нет! Демитрий! – мой крик тонет в грохоте.

Ужас парализует меня. Я боюсь, что его убили, что те пули предназначались ему, потому что он не стал бы покорно ждать в клетке. Я пытаюсь развернуться, вырваться из рук охраны, чтобы побежать назад, к той решетке, но профессор хватает меня за локоть и буквально волочит за собой.

Глава 16. Демитрий +18

Я чувствую, как остатки моего самоконтроля сгорают в этом кровавом угаре, превращая меня в обезумевшее животное. Катерина под моим телом – это чистый, первобытный хаос, и я вбиваюсь в нее с такой силой, что стальные ножки стола скрежещут по кафелю, вторя вою сирены. Она все еще пытается сопротивляться, ее слабые ладони упираются в мою грудь, а ногти впиваются в мои плечи, раздирая кожу до мяса. Она понятия не имеет, как сильно меня это заводит; каждая новая царапина, каждая капля моей крови, смешивающаяся с ее девственной кровью на этом столе, лишь подстегивает мою жажду. Я перехватываю ее запястья, вжимая их в окровавленную поверхность рядом с головой ее дохлого профессора, и продолжаю свои безжалостные, рваные толчки. Мой член горит в ее тесноте, я чувствую каждый рубец внутри ее нежного нутра, которое я только что бесцеремонно взломал. Я не даю ей передышки, я вколачиваю ее в этот металл, заставляя ее зубы стучать, а голову мотаться из стороны в сторону. Мои движения становятся совсем дикими, я беру ее так, словно хочу пробить ее насквозь, оставить свой след на самом ее позвоночнике. Я выхожу почти полностью и тут же возвращаюсь сокрушительным ударом, наслаждаясь тем, как она содрогается и захлебывается собственным хрипом. Это не секс, это экзекуция, это акт абсолютного присвоения, где ее боль – лучший афродизиак для моей извращенной психики. Я впиваюсь зубами в ее плечо, клеймя ее зубами, пока мой таз продолжает свою монотонную, уничтожающую работу.

– Кончай для меня, сучка, – рычу я ей в самое ухо, обжигая его своим сорванным дыханием. – Я хочу чувствовать, как твои стенки сжимают меня в экстазе. Кончай прямо сейчас, глядя на то, во что я превратил твою жизнь.

Катерина всхлипывает, ее лицо искажено маской ненависти и муки, она качает головой, пытаясь отвернуться от моего тяжелого взгляда.

– Никогда... – выплевывает она вместе с кровью и слезами. – Я больше никогда... не кончу для тебя... я ненавижу тебя...

Эта жалкая попытка бунта вызывает у меня лишь новый приступ темного восторга. Я хмыкаю и начинаю трахать ее еще яростнее, наращивая темп до предела человеческих возможностей. От того, какая она узкая, какая она горячая и как отчаянно ее тело борется с моим вторжением, мой рассудок окончательно меркнет. Я чувствую, как волна оргазма подступает к самому горлу, как мой член пульсирует в ее обжигающих тисках. Я вхожу в нее до самого упора, вжимаясь всем весом, и в этот момент мир для меня перестает существовать. Я кончаю прямо в нее, глубоко, мощно, заполняя ее своим раскаленным семенем, выплескивая в нее всю свою ярость и все свое извращенное обожание. Мои мышцы сводит судорогой, я чувствую, как каждая капля моего удовольствия впрыскивается в ее нутро, ставя финальную точку в ее падении. Я вбиваюсь в нее еще несколько раз, уже кончая, наслаждаясь тем, как она содрогается под этим напором, не в силах сопротивляться физиологии. Ее теснота выдавливает из меня все до последней капли, и я замираю внутри нее, тяжело наваливаясь сверху, слушая, как ее рваное дыхание смешивается с шумом рушащегося потолка. Я взял свое, и теперь она пропитана мной изнутри и снаружи.

Она все еще лежит на окровавленном столе, раздавленная и сломленная, и в ее глазах все еще плещется остаток того жалкого упрямства, которое она называет волей. Она наивно думает, что может сопротивляться мне, что если она сожмет зубы и будет шептать слова ненависти, то сохранит контроль над собой. Но это ни черта не правда. Ее сознание – это всего лишь тонкая корка льда над бездной инстинктов, которую я только что взломал своим телом. Теперь она, все ее существо, ее предательская плоть и ее оргазмы – все это безраздельно принадлежит мне. Я чувствую, как мое семя смешивается с ее девственной кровью внутри ее нутра, и эта смесь – лучший в мире нектар. Я резко отстраняюсь, и она издает слабый, жадный всхлип от внезапной пустоты. Не давая ей опомниться, я тут же падаю перед ней на колени прямо на грязный, залитый чужой смертью пол столовой.

Я раздвигаю ее дрожащие бедра, открывая себе вид на разрушение, которое я сотворил. Из ее нежных складок медленно вытекает густая, розоватая жидкость – мое клеймо и ее позор. Я не испытываю ни капли жалости, только хищный, темный восторг. Я наклоняюсь и начинаю слизывать ее же кровь вместе со своей спермой прямо с ее израненной кожи, заставляя ее задыхаться от шока и унижения. Мой язык скользит по ее бедрам, собирая каждую каплю этого соленого, металлического коктейля. Она пытается вырваться, ее пятки скребут по краю стола, задевая остывающее тело профессора, но я мертвой хваткой вцепляюсь в ее ягодицы, прижимая ее к себе.

– Ты никуда не уйдешь, пока не отдашь мне все, Катерина, – хриплю я, поднимая на нее взгляд, полный безумия. – Чтобы вырваться из моих рук, ты должна кончить. Ты должна признать, что этот грязный язык – единственное, что сейчас имеет значение.

Я возвращаюсь к ее промежности и начинаю вылизывать ее с остервенением голодного зверя. Мой язык глубоко проникает в ее горячее, избитое отверстие, выгребая остатки моего семени, а затем я переключаюсь на ее набухший, измученный клитор. Я беру этот крошечный узел нервов в губы и начинаю сосать его, медленно и мучительно, пока она не начинает скулить, закидывая голову назад. Мои пальцы в это время с силой раздвигают ее половые губы, натягивая кожу, чтобы мой язык мог добраться до самых укромных уголков. Я лижу ее длинными, влажными мазками, снизу вверх, обходя каждый рубец, каждую трещинку. Она дергается, ее пальцы впиваются в мои волосы, пытаясь оттолкнуть, но ее движения становятся все слабее, сменяясь судорожными толчками таза навстречу моей голове. Я чувствую, как ее соки снова начинают вырабатываться, смешиваясь с кровью на моем лице. Я действую грубо, я прикусываю ее чувствительную плоть, заставляя ее вскрикивать, и тут же зализываю рану, доводя ее до состояния полной дезориентации. Весь мир для нее сейчас сжался до этого стола, до запаха крови и ритмичных движений моего языка. Я всасываю ее клитор все сильнее, дразня его кончиком языка, пока ее бедра не начинают ходить ходуном в неконтролируемом ритме. Она плачет, она ненавидит меня, но ее тело уже поет мне оду покорности, пульсируя под моими губами в предсмертной агонии своего прежнего «я». Я чувствую, как ее стенки начинают сокращаться, подготавливая финал, и я наращиваю темп, превращая свою ласку в пытку, от которой нет спасения. Она захлебывается стонами, ее пальцы на моей голове из отталкивающих превращаются в сжимающие, умоляющие не останавливаться, и я пью ее оргазм, как священный Грааль, окончательно стирая границы между ее волей и моей властью.