Текст книги "Монстр. Он одержим мной (СИ)"

Автор книги: Стефания Флейм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 5. Катерина

Третий день в «Спектре-7» ощущается как затяжное падение в ледяную расщелину. Администрация тюрьмы, напуганная вчерашним инцидентом с кофе, попыталась вернуть контроль, сдвинув график нашего визита. Теперь мы идем по коридорам не в стерильном свете утра, а в сумерках, когда арктическое солнце едва цепляется за горизонт, заливая бетонные стены кроваво-красными, болезненными отсветами. Здесь, внизу, это кажется началом конца света.

Когда шлюз в сектор «Зеро» открывается, тишина внутри оглушает. На этот раз Демитрий не сидит за столом, ожидая нас в своей безупречной позе хищника. Он лежит на койке, закинув одну руку за голову, а вторую уронив на живот. Тяжелая цепь кандалов змеится по серому одеялу, тускло поблескивая в полумраке. Он даже не поворачивает головы, когда мы входим.

Я чувствую, как внутри все сжимается. Вчерашний кофе до сих пор стоит комом в горле – символ его всевластия, который я так и не решилась выпить, но запах которого преследовал меня всю ночь. Сегодня я обязана вернуть себе дистанцию. Я надела самый закрытый пиджак, стянула волосы в тугой, болезненный узел и приготовила список вопросов, которые не оставят места для личных игр.

– Добрый вечер, Демитрий, – мой голос звучит неестественно бодро, почти по-деловому. Я прохожу к столу, демонстративно не глядя на его расслабленную фигуру. – Нам пришлось немного сместить график, но это не помешает нашей работе. Давайте начнем. Глава четвертая вашего анамнеза: социальные связи в период становления бизнеса.

Я открываю папку и начинаю зачитывать вступление, стараясь звучать как беспристрастный автомат. Я говорю о цифрах, о датах, о логистике его бывших предприятий. Я пытаюсь завалить его терминами, замуровать в бумажной пыли, чтобы он перестал быть человеком и снова стал «объектом».

Тишину камеры внезапно разрезает звук, от которого у меня по коже пробегают ледяные мурашки. Демитрий смеется. Это не веселый смех, а сухой, лающий рокот, переходящий в тихий, полный яда рык.

– Социальные связи? Анамнез? – он произносит эти слова так, словно выплевывает грязь.

Он не встает, но я чувствую, как воздух в камере начинает вибрировать от его внезапно вспыхнувшей ярости. Профессор рядом со мной замирает, боясь дышать.

– Скажите мне, Катерина, – его голос звучит низко, вкрадчиво, но в нем слышен свист заносимого кнута. – Чем таким важным вы были заняты весь этот бесконечный день? Что заставило вас томить меня ожиданием и прийти на наше свидание так поздно, когда солнце уже почти сдохло? Неужели протоколы важнее живого плотского интереса?

Я вскидываю голову, мои щеки начинают гореть, несмотря на холод блока.

– Это не свидание, Демитрий. Это клиническое интервью. У нас были технические накладки с допуском, – я пытаюсь защититься, но чувствую, как моя деловитость трещит по швам.

– Технические накладки... – он издевательски растягивает слова, и я слышу звон цепи, когда он чуть шевелит пальцами. – Или, может быть, дело в другом? Может, ваш парень оказался слишком ревнивым? Увидел на вашей шее вчерашний призрак моего прикосновения и решил не пускать свою послушную девочку в клетку к зверю? Он запрещает вам смотреть на меня, Катерина?

Я молчу. Я не должна отвечать. Любое слово сейчас станет пищей для его манипуляций. Я просто смотрю в свой блокнот, чувствуя, как сердце колотится о ребра, угрожая сломать их. Мое молчание затягивается, превращаясь в густую, липкую субстанцию.

И тогда он делает это.

Впервые за всю сегодняшнюю встречу Демитрий медленно поворачивает голову в мою сторону. Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде нет ни капли той ленивой расслабленности, с которой он лежал секунду назад. Его глаза – как два лезвия, приставленные к моему горлу. Он препарирует мою тишину, он вытягивает из моего молчания все то, что я так отчаянно пытаюсь скрыть: мой страх, мое одиночество и ту странную, пугающую тягу, которая заставляет меня возвращаться сюда снова и снова.

Демитрий медленно, пугающе плавно поднимается с койки. Звон цепей, волочащихся по полу, звучит в этой гробовой тишине как скрежет ножа по кости. Я сижу, вцепившись в края стола так сильно, что костяшки пальцев белеют, превращаясь в острые выступы. Он не просто встает – он начинает движение в мою сторону, и каждый его шаг сокращает пространство, в котором я еще могу дышать. Он обходит стол, оказываясь у меня за спиной, и я кожей чувствую исходящий от него жар.

– Твое молчание красноречивее любого крика, Катерина, – его голос звучит у самого моего уха, вкрадчивый, обволакивающий, как ядовитый туман. – У тебя ведь нет парня, верно? Нет того, кто ждал бы тебя дома, согревая постель своим телом. Почему же такая породистая, такая правильная девочка до сих пор одна?

Я не отвечаю. Я смотрю в одну точку перед собой, чувствуя, как краска стыда заливает лицо, шею, уходит глубоко под воротник пиджака. Мигель что-то судорожно фиксирует, его ручка скрипит по бумаге, и этот звук кажется мне предательством.

– Неужели никто в твоем окружении не заслужил права коснуться этой нежной кожи? – Демитрий продолжает свой обход, теперь он стоит сбоку, нависая надо мной тяжелой, душной тенью. – Никто не заставляет твое сердце биться в этом сумасшедшем ритме, который я слышу даже отсюда? Никто не заставляет твое дыхание сбиваться, когда его ладони скользят по твоим бедрам?

Он наклоняется ниже, и я чувствую запах его кожи – смесь металла, стерильности и чего-то животного, дикого.

Глава 6. Демитрий

Ее крик до сих пор вибрирует в стенах этой бетонной коробки, сладкий и надрывный. «Это был мой отец!» – слова, которые она выплюнула вместе с остатками своей гордости, теперь висят в воздухе, как липкая паутина. Я смотрю на нее и чувствую, как внизу живота завязывается тугой, раскаленный узел. Мои ладони, которые только что сжимали ее бедро под столом, буквально горят. Кожа под моими пальцами была такой податливой, такой живой... Она пахнет невинностью, которая так и просится, чтобы ее испоганили.

Я медленно откидываюсь на спинку стула, позволяя цепям кандалов со звоном удариться о мои колени. Пора платить по счетам. Я обещал ей ответ, и я дам его ей, наслаждаясь тем, как она впитывает каждое мое слово, словно яд.

– Мой ответ, Катерина, – мой голос звучит как шелест гравия под колесами катафалка. – Ты спросила, почему я выбрал клетку вместо их жалости. Потому что жалость – это удел слабых, это плесень, которая разъедает волю. Когда я увидел в глазах своей матери не любовь, а парализующий страх, когда я понял, что мой собственный брат готов лизать мне сапоги лишь бы я не посмотрел на него слишком пристально... я понял, что я выше их. Изоляция – это не наказание, это очищение. В этой камере нет места для их лживых улыбок. Здесь есть только я и истина, которую я диктую. Я не бежал от их жалости, я вырезал ее из них вместе с языками, пока они не научились смотреть на меня правильно. Как на Бога, который в любой момент может решить, что им пора сдохнуть.

Она вздрагивает, ее глаза, полные слез и ярости, впиваются в меня. Она судорожно пытается вернуть себе контроль, ее пальцы слепо тычутся в блокнот, ища следующий вопрос в своем списке.

– Следующий... следующий вопрос, – заикается она, ее губы дрожат так соблазнительно, что мне хочется раздавить их своими. – Ваше отношение к иерархии в криминальном мире...

– К черту иерархию, – обрываю я ее, и это слово бьет ее наотмашь. – Давай продолжим наш разговор об отце.

Я вижу, как она качает головой, пытаясь закрыться, но я только начинаю. В моих штанах становится невыносимо тесно. Мысль о том, что она – девственница, что под этой строгой одеждой скрывается тело, которое никогда не знало мужской жесткости, заставляет мой член встать в полную силу. Пульсация в паху становится болезненной, тяжелой. Я чувствую, как головка упирается в грубую ткань тюремных брюк, и осознание собственного возбуждения на глазах у этой святоши заводит меня до безумия. Я хочу, чтобы она видела это. Хочу, чтобы она знала, как сильно ее слезы и ее сломленная воля заставляют мою плоть наливаться кровью.

– Что бы ты с ним сделала, Катерина? – я подаюсь вперед, впиваясь взглядом в ее покрасневшее лицо. – Если бы он сейчас был здесь, в этой камере, связанный и беспомощный? Если бы я дал тебе нож и позволил отомстить за то, что он бросил тебя как мусор? За то, что он сделал тебя такой... дефектной? Ты бы вспорола ему живот или предпочла бы смотреть, как я медленно снимаю с него кожу, пока он не захлебнется в собственных извинениях?

Ее дыхание становится прерывистым, короткими всхлипами вырываясь из груди. Она смотрит на меня с ужасом, но я вижу, как в глубине ее зрачков начинает разгораться темный, нездоровый огонек.

– Не молчи, послушная девочка, – шепчу я, и мой член снова дергается, отзываясь на ее парализованное состояние. – Ты ведь представляла это. В самых темных своих снах ты видела его кровь на своих руках. Расскажи мне, как ты его убивала в своих фантазиях. Поделись своей грязью со мной, и я обещаю – тебе станет легче.

Я смотрю, как она сжимается под моим весом, под моими словами, которые хлещут ее сильнее, чем любая плеть. Моя плоть пульсирует, туго упираясь в ткань брюк; это сладкая, почти невыносимая мука – сидеть в кандалах и чувствовать, как кровь приливает к паху, когда эта чистая душа начинает смердеть честным человеческим горем.

– Молчишь? – я усмехаюсь, и звук моего голоса кажется мне самому рокотом из преисподней. – Давай я помогу тебе с вариантами, Катерина. Раз уж ты такая прилежная ученица, давай выберем метод, достойный твоего «героя». Я бы посоветовал тебе растворить его в кислоте. Медленно. Начать с конечностей. Я проделал это с одним из своих конкурентов, назовем его Икс. Знаешь, какой звук издает кость, когда ее разъедает химикат? Это шипение похоже на шепот. Но у этого метода есть недостатки – слишком быстро пропадает визуальный контакт с его мучениями. Ты не успеешь насладиться ужасом в его глазах.

Она прижимает ладонь к губам, ее тошнит, я вижу это по тому, как бледнеет ее кожа, становясь почти восковой. Но я не останавливаюсь. Мне нравится вскрывать ее, как консервную банку.

– Или, например, можно поступить изящнее. Скормить его плоть собакам. Но не все сразу, нет. Это слишком гуманно. Нужно отрезать по куску, день за днем, и заставлять его самого смотреть, как псы пожирают его мясо. Я сделал это с У, который думал, что может воровать из моей кассы. Он прожил четыре дня, Катерина. Четыре дня он молил о смерти, прежде чем я позволил ему сдохнуть. Твой отец ведь заслужил это? За то, что бросил тебя в канаве твоего одиночества?

– Хватит... замолчите! – она вскидывает голову, и в ее глазах вспыхивает отчаянный протест. – Я не хочу этого! Я не убийца! То, что он ушел... это просто жизнь. Отцы уходят от своих жен и детей каждый день. Это не что-то новое, моя ситуация не уникальна! Это просто... просто статистика.

Я хмыкаю. Статистика. Она пытается спрятаться за цифрами, как за стальным щитом, но этот щит из картона. Я вижу, как она дрожит, как ее тело кричит о том, что ей больно.

Глава 7. Катерина +18

Слова Демитрия падают в тишину камеры подобно каплям горячей серы, выжигая во мне все, что я считала истиной. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Взгляд мечется от хищного, торжествующего лица Градова к профессору, который сейчас выглядит не как светило науки, а как пойманный на краже воришка. Его руки дрожат, пот блестит на лысине, и в этой суетливой защитной позе я вижу подтверждение каждого слова монстра.

– Это правда? – мой голос звучит надтреснуто, почти неузнаваемо. – Вы привезли меня сюда не из-за моих успехов? Вы... вы просто подставили меня ему, как кусок мяса?

– Катерина, детка, вы не понимаете специфику полевых исследований! – Доренов делает шаг ко мне, пытаясь схватить за плечо, но я отшатываюсь, и в моем горле рождается горький, удушливый ком. – Наука требует жертв, определенных катализаторов! Мы на пороге открытия, Градов начал говорить так, как не говорил ни с кем!

– Катализаторов? – я задыхаюсь от этого слова. – Вы позволили ему лезть мне под кожу, вы позволили ему говорить со мной так... вы слышали все это и просто записывали? С меня довольно.

Я судорожно сгребаю папку со стола. Листы разлетаются, но мне плевать. В камере становится невыносимо тесно, стены, пропитанные тьмой Демитрия и предательством профессора, смыкаются, лишая меня кислорода. Я разворачиваюсь к выходу, игнорируя тяжелый, обжигающий взгляд Градова, который я чувствую лопатками.

– Откройте! – кричу я в камеру слежения.

Три уровня охраны, о которых нас предупреждали при въезде, начинают оживать. Скрежет металла, электронный писк, гул гидравлики – звуки тюрьмы кажутся мне сейчас симфонией ада. Первая преграда – тяжелая решетка самой камеры – уходит в сторону. Я вылетаю в шлюзовую зону, не разбирая дороги. Мои шаги гулко отдаются в узком пространстве.

– Катерина, стойте! Вы не можете так просто уйти! – профессор бросается за мной. Он бежит быстрее, чем я ожидала от его возраста, подстегиваемый страхом потерять свой «объект» и свою сенсацию.

Второй барьер – массивная панель с электрическим контуром – начинает медленно подниматься. Мигель, задыхаясь, проскакивает под ней в последний момент, обгоняя меня. Теперь мы в ловушке между двумя преградами. Он оказывается впереди, блокируя мне путь, прямо между поднимающейся электрической сеткой и еще закрытым бронированным стеклом последнего уровня. Я зажата в этом узком стальном коридоре. Сзади – решетка, за которой остался Демитрий, впереди – профессор, преграждающий путь к свободе.

– Уйдите с дороги, – шепчу я, чувствуя, как слезы застилают глаза.

– Послушайте меня! – он хватает меня за локти, его лицо совсем рядом, и я вижу в его глазах только холодный расчет, прикрытый фальшивой заботой. – Останьтесь. Всего один час. Закончите сегодня. Он на крючке, он выдает такие подробности... Вы не можете бросить работу сейчас, когда мы так близки к финалу! Это же ваша карьера, Катерина!

Я смотрю на него и чувствую только бесконечное, ледяное отвращение.

– Вы так ничего и не поняли, – я вырываю руки, и мой голос становится пугающе спокойным. – Я ухожу не с сегодняшнего интервью. Я ухожу вообще. Из этого проекта, из университета, от вас. Ищите себе другое мясо, Мигель. Я больше не ваша «послушная девочка».

Я стою в этом темном, холодном мешке между током и решеткой, чувствуя на себе взгляд Градова из глубины камеры. Я знаю, что игра только начинается, но сейчас моя единственная цель – вырваться из-под власти человека, который продал мою душу ради строчки в диссертации.

Гул гидравлики внезапно обрывается, сменяясь захлебывающимся, воющим звуком сирены. Я замираю, прижав папку к груди, и чувствую, как пол под ногами вибрирует от какого-то мощного внутреннего сбоя. Красный свет аварийных ламп заливает узкое пространство шлюза, превращая все вокруг в декорации кошмарного сна. За моей спиной раздается резкий, оглушительный скрежет металла.

Я оборачиваюсь, и сердце в ужасе заходится в бешеном ритме. Демитрий стоит посреди своей камеры, но он больше не скован. Тяжелые кандалы, которые должны были удерживать его, валяются у его ног бесформенной кучей бесполезного железа. Он скинул их так легко, словно это были бумажные ленты. Его лицо, подсвеченное багровыми вспышками, кажется ликом самого дьявола, вышедшего из преисподней.

– Ты не можешь просто так бросить меня, Катерина, – его голос звучит теперь не из динамиков, а напрямую, вибрируя в самом воздухе, пропитанном озоном и гарью. – Наша игра только в самом разгаре.

В этот же миг системы безопасности окончательно сходят с ума. Тяжелые заслонки с грохотом опускаются, фиксируя нас в ловушке. Я оказываюсь заперта в крошечном бетонном кармане между решеткой его камеры и непроницаемой стеной электрического контура. Профессор остается по ту сторону тока, зажатый между ним и внешним бронированным стеклом. Я вижу лишь его размытый, мечущийся силуэт и искаженное криком лицо, но до меня не долетает ни звука. Мы разделены барьерами, которые теперь превратились в непроходимые стены. Электроника сдохла, и мы отрезаны от остального мира.

Демитрий делает медленный шаг к решетке. Он все еще за ней, но теперь между нами нет ничего, кроме этих стальных прутьев. Он смотрит на меня с такой невыносимой, хищной насмешкой, что у меня подкашиваются ноги.

– Видишь, маленькая отличница? – он усмехается, и этот звук пробирает до костей. – Ты думала, что за пределами этой решетки ты в безопасности? Думала, что сможешь сбежать в свой чистый, прилизанный мир? Теперь ты никуда не уйдешь. Охрана слепа, камеры мертвы, а на починку этой системы уйдет не один час. Мы здесь абсолютно одни.

Глава 8. Демитрий

Я стою, тяжело и рвано дыша, упираясь лбом в холодную сталь решетки. Мои легкие горят, а в висках молотит тяжелый, первобытный пульс. Оргазм выпотрошил меня, оставив после себя лишь звенящую пустоту и сладкую, липкую тяжесть внизу живота. Мой член, все еще полужесткий и горячий, медленно остывает в воздухе, который теперь насквозь пропитан запахом моего семени и ее страха. Я чувствую, как капли моей спермы медленно стекают по прутьям, смешиваясь с ее слезами, которые она продолжает лить в безмолвном ужасе.

– Хорошая девочка, Катерина... – хриплю я, и мой голос звучит как треск разламываемого льда. – Ты справилась лучше, чем любая шлюха, которую я покупал за миллионы. Твои руки... они созданы для того, чтобы сжимать мою плоть.

Я открываю глаза и смотрю на нее сквозь решетку. Она выглядит жалко и прекрасно одновременно. Растрепанная, с пылающим лицом и широко распахнутыми глазами, в которых плещется осознание собственного падения. Она смотрит на свои ладони, перепачканные моей густой, белой спермой, и ее начинает трясти. Крупная, неуправляемая дрожь бьет ее тело, и из горла вырывается первый, захлебывающийся всхлип. У нее начинается истерика – предсказуемая, чистая, как и все в ней.

– Отойдите... пожалуйста, отойдите... – лепечет она, пытаясь вытереть руки о свой дорогой пиджак, но только размазывает мою грязь по ткани. – Что я сделала... Боже, что я сделала...

– Не прикидывайся, Катерина, – я обрываю ее плач ледяным, резким тоном, и она замирает, глядя на меня с ужасом. – Хватит строить из себя невинную жертву. Ты стояла здесь, и дрочила мне с таким усердием, будто от этого зависела твоя жизнь. И дело не только в профессоре. Твои зрачки расширены не от страха, а от того, что ты сама была на грани. Я видел, как ты облизывала губы. Я чувствовал, как твое дыхание обжигало мою кожу.

Я подаюсь вперед, вплотную к прутьям, наслаждаясь тем, как она пытается отпрянуть.

– Скажи мне правду, маленькая отличница. Ты ведь сама кончила, пока твои пальцы ласкали мои яйца, не так ли? Ты почувствовала этот жар между своих ног, эту липкую влагу, которая сейчас пропитывает твое белье. Твое тело кричит о том, как сильно оно хочет меня, пока твой мозг пытается молиться своим дохлым богам.

– Нет! Это неправда! Вы монстр! Вы просто больной ублюдок! – она вскрикивает, и в ее голосе столько боли и ненависти, что я почти чувствую их на вкус.

Она делает резкое движение назад, собираясь отступить во тьму коридора, подальше от этой клетки и моего голоса. Она хочет сбежать, смыть с себя запах моего оргазма, запереться в своей ванной и притвориться, что этого дня никогда не было.

Но я не даю ей этой возможности.

Я молниеносно выбрасываю руку сквозь решетку и стальным хватом перехватываю ее за запястье. Мои пальцы впиваются прямо в ту кожу, где еще не обсохла моя сперма. Я дергаю ее на себя, прижимая ее руку к холодному металлу. Она вскрикивает, пытается вырваться, но я держу крепко, фиксируя ее взгляд на нашем соприкосновении. Теперь мы связаны окончательно – грязью, похотью и моим семенем, которое засыхает на ее коже, клеймя ее как мою собственность. Она смотрит на свою захваченную руку, на мои пальцы, сжимающие ее плоть, и я вижу, как ее воля окончательно рассыпается в прах.

Я продолжаю сжимать ее запястье, чувствуя, как под моей ладонью отчаянно бьется пульс – быстрый, рваный, как у загнанной в угол твари. Мои пальцы размазывают остатки моей спермы по ее нежной коже, втирая клеймо моего оргазма в ее плоть. Катеринадышит так тяжело, что ее грудь едва не разрывает тонкую ткань блузки, а в глазах плещется такой коктейль из ужаса и первобытного, неосознанного возбуждения, что я едва сдерживаюсь, чтобы не вырвать решетку с мясом.

– Посмотри на меня, – шепчу я, и мой голос вибрирует от остаточного напряжения в паху. – Если ты и дальше будешь такой послушной девочкой, если научишься принимать свою тьму так же покорно, как приняла мой член сегодня... в следующий раз, мы обязательно поменяемся местами. Тогда наступит твоя очередь содрогаться.

Она всхлипывает, пытаясь отвернуться, но я держу крепко. Я хочу, чтобы она представила это. Хочу, чтобы ее чистый, невинный мозг заполнили образы ее собственного осквернения.

– Скажи мне, Катерина... о чем ты будешь мечтать сегодня ночью в своей пустой постели? – я подаюсь еще ближе, так что наши лица разделяют лишь сантиметры и стальной прут. – Что, как ты думаешь, тебе понравится больше всего? Может быть, ты хочешь почувствовать, как я буду грубо и бесцеремонно трахать тебя своими пальцами, вгоняя их в твою тесную, неразработанную щель, пока ты не начнешь молить о пощаде? Или ты предпочтешь захлебываться в крике, когда ты наконец кончишь от моего языка, пока я буду вылизывать твой клитор до крови?

Она издает звук, похожий на стон пополам с рыданием, и я вижу, как ее бедра непроизвольно сжимаются. Я чувствую запах ее возбуждения – острый, мускусный, он смешивается с ароматом моего семени, создавая симфонию нашего общего падения.

– А может быть, – я понижаю голос до едва различимого, порочного рокота, – ты сразу хочешь самого главного? Хочешь, чтобы я вошел в тебя одним резким толчком, разрывая твою девственную плеву, и начал кромсать тебя изнутри своим членом? Чтобы я вытрахал из тебя всю эту напускную праведность, пока ты не превратишься в скулящий кусок мяса под моими яйцами?

Ее реакция – это шедевр. Она замирает, ее рот приоткрывается, и я вижу, как она невольно сглатывает, визуализируя каждое мое слово. Она уничтожена. Она раздавлена собственной физиологией, которая жаждет той боли и того удовольствия, о которых я говорю.