Текст книги "Бывший. Твоя незабудка (СИ)"
Автор книги: Стася Ангелова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
Глава 16
Ася.
Гладкий молочно-белый шелк холодит кожу. Я стою перед огромным зеркалом в комнате невесты при загсе и поправляю лаконичный вырез. Никаких кружев, никаких пышных юбок. На подготовку ушел ровно месяц – с того самого утра, когда Мирон поставил на прилавок «Незабудки» деревянную коробку.
Я до сих пор помню, как замерло сердце, а пальцы предательски дрогнули, когда среди синих лепестков блеснуло мое обручальное платиновое кольцо. То самое, которое он забрал пять лет назад.
– Давай сделаем всё правильно, – сказал тогда Мирон, глядя мне прямо в глаза, и его голос едва заметно вибрировал от сдерживаемого напряжения.
– Да, – ответила я.
Портниха, строгая женщина с сантиметровой лентой на шее, приняла заказ на платье без лишних вопросов.
– Какой фасон предпочитаете? – спросила она на первой примерке.
– Любой, – ответила я. – Только в горох не предлагать.
Для меня эта фраза стала точкой отсчета. Окончательным прощанием с прошлым.
За массивной дверью слышится приглушенный гул – гости заходят в зал торжественных регистраций. Только свои, никаких случайных людей, никаких партнеров по бизнесу Мирона. В приоткрытую створку просовывается взъерошенная макушка Стёпы. Он держит бархатную коробочку так бережно и серьезно, словно ему доверили государственную тайну. Настоящий маленький министр.
– Мам, пора?
– Пора, солнышко.
Мы с Мироном заходим в зал вместе. На нем темный, безупречно скроенный костюм. Его тяжелая, горячая ладонь крепко сжимает мои пальцы, прогоняя остатки мандража.
Свет из высоких окон падает на ряды стульев. Я успеваю скользнуть взглядом по гостям.
Влада сидит в самом последнем ряду. Бледная, похудевшая. Нику она оставила дома с профессиональной медицинской няней, которую нанял Мирон – иммунитет недоношенной малышки еще слишком слаб для публичных мероприятий. Сама Влада, тихо извинившись перед началом, отказалась садиться впереди: «Я побуду здесь. Мне так спокойнее».
Мама сидит ближе к проходу. Она теребит ремешок сумки, то и дело бросая напряженные взгляды то на меня, то на Владу, словно все еще не понимает, как вести себя в этой новой реальности, где ей больше не нужно никем манипулировать.
Зинаида Марковна в нарядном костюме устроилась в первом ряду и часто моргает, поправляя очки.
Регистратор начинает произносить привычные, заученные слова о семейном союзе, но я слышу только стук собственного пульса в висках. Мирон чуть склоняется ко мне.
– Больше никаких ошибок, – произносит он тихо, только для меня, и в его суровом профиле сейчас столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. – Никаких сомнений. Только ты.
В горле встает тугой ком. Я киваю, чувствуя, как сжимается сердце. Стёпа с торжественным видом подходит к нам, мы обмениваемся кольцами, и стены зала отражают эхо аплодисментов.
***
К вечеру в маленьком зале ресторана приглушают свет. Начинается неофициальная часть. Музыканты играют легкий джаз, звенят хрустальные бокалы, пространство наполняется приглушенным смехом.
Мы с Мироном танцуем. Я утыкаюсь щекой в его плечо, ощущая тепло кашемирового пиджака, и закрываю глаза, чувствуя абсолютную, спокойную безопасность.
Вдруг кто-то настойчиво дергает меня за подол шелкового платья. Я открываю глаза. Стёпа стоит рядом, его лицо серьезно, а палец решительно указывает в сторону дальних столиков, скрытых в полумраке. Музыканты как раз заканчивают композицию, и в повисшей на пару секунд тишине детский голос звучит неожиданно звонко:
– Мам, а тетя Влада там почему-то плачет.
Разговоры за соседними столиками стихают. Мирон останавливается, его рука на моей талии чуть напрягается.
Я смотрю туда, куда указывает сын. Влада сидит за дальним угловым столиком, сгорбившись и закрыв лицо ладонями. Ее худые плечи судорожно вздрагивают.
Я мягко высвобождаюсь из объятий мужа. Мирон не держит, только провожает внимательным взглядом.
Я делаю шаг, потом второй. Иду прямо через центр зала, мимо затихших гостей, мимо мамы, которая подалась вперед, нервно комкая салфетку.
Я подхожу к столику сестры.
– Влада, – зову негромко.
Она вздрагивает и поднимает голову. Лицо серое, под глазами залегли резкие тени, макияж смазался. В ее взгляде столько застарелой вины и страха всё испортить, что у меня внутри окончательно осыпается стена давней обиды.
Я протягиваю ей руку.
– Иди сюда.
Секунду она смотрит на мою раскрытую ладонь с полным неверием.
– Пойдем к нам, – говорю я тверже. – Хватит прятаться в тени. Твое место с нами.
Влада неуверенно поднимается. Она хватается за мою руку ледяными, дрожащими пальцами, словно утопающий за спасательный круг.
Я делаю шаг навстречу и притягиваю ее к себе. Сестра утыкается мне в плечо, ее колотит от беззвучных рыданий, и я просто обнимаю ее, гладя по напряженной спине.
Квартет, поймав знак Мирона, начинает играть новую, светлую мелодию, и зал постепенно оживает, возвращаясь к празднику и оставляя прошлое там, где ему самое место.
Эпилог
Ася.
Старая вывеска украшает фасад нашего нового павильона. Буква «Н» в слове «Незабудка» всё так же немного косит вправо, а синяя краска местами выцвела, но мы намеренно не стали заказывать новый пластик, когда расширяли бизнес.
– Пусть висит на счастье, – безапелляционно заявляет Зинаида Марковна, и я впервые не спорю с ней.
Переезд в помещение, которое втрое больше прежнего, дается тяжело. Мирон, увидев первые сметы на ремонт, невозмутимо предлагает выкупить заодно и соседний павильон.
– Если уж расширяться, то с размахом, – говорит он, изучая план вентиляции. – Сделаем из этого настоящую цветочную империю.
Я забираю у него из рук чертежи и смеюсь.
– Империя у тебя. А у меня – незабудки. Мне достаточно.
Он не настаивает. Просто фыркает, притягивает меня к себе и уступает.
Теперь у нас просторно. Два зала с высокими потолками, огромная холодильная витрина и отдельная светлая комната для мастер-классов, куда по выходным набиваются желающие собирать композиции. И длинный дубовый прилавок, за которым чаще всего стою вовсе не я.
– Владочка, здравствуйте! – в магазин впархивает женщина, на ходу стряхивая снег с воротника. – Вы мне сегодня соберёте что-нибудь особенное? У свекрови юбилей.
Влада поднимает голову от охапки кустовых роз, и её лицо озаряется той самой открытой, лукавой улыбкой, из-за которой к ней теперь ходит добрая половина квартала.
– Марина Петровна, доброе утро. Конечно! У меня как раз свежие ранункулюсы приехали.
Настоящий дар Влады – вовсе не составление букетов. Цветы для неё остаются ремеслом. Её истинный талант – это люди.
Она помнит, у кого на что аллергия, кому какие розы дарили на первое свидание, кто находится в стадии развода, а кто идёт мириться с женой. Покупатели идут целенаправленно «к той, с косой».
Кстати, о косе. Мы обе отрастили волосы, обе заплетаем одинаковые косы, и наше зеркальное сходство больше не вызывает у меня тревоги. Весь квартал различает нас по интонациям, по жестам, по манере общения.
Колокольчик над дверью звонко бьёт по стеклу. В зал влетает раскрасневшийся Стёпка, на ходу скидывая рюкзак.
– Мам! Смотри, что мы на окружающем мире рисовали!
Первый класс пока даётся ему удивительно легко. Он подбегает ко мне и кладёт прямо поверх упаковочной бумаги альбомный лист, изрисованный цветными карандашами.
– Это семейное древо, – гордо поясняет сын.
Я отодвигаю секатор и разглядываю кривые кружочки. На самом верху мы с Мироном. Ниже сам Стёпа. А сбоку, на отдельной зелёной ветке, нарисована женщина в очках, подписанная печатными буквами: «Бабушка по цветочной линии».
– Марковне только не показывай, она расплачется, – улыбаюсь я, изучая следующий круг, внутри которого изображена девочка с гигантскими зелёными глазами. – А это Ника?
– Ну да! – Стёпа смотрит на меня с укоризной. – Сестра двоюродная. Но она почти родная, у нас глаза одинаковые. Только у меня карие.
За дальним столиком, у окна, стоит темно-синяя коляска. Моя годовалая Анюта тихо спит под козырьком. Мама сидит рядом, просматривая что-то в телефоне, а у её ног на пушистом коврике двухлетняя Ника сосредоточенно собирает крупный конструктор. У мамы выстроен строгий график дежурств: она нянчит обеих внучек с математической точностью, распределяя своё время так, чтобы ни одна не осталась без внимания.
В магазин заходит одна из наших давних клиенток. Заметив маму, она останавливается возле столика, переводя взгляд со спящей Анюты на играющую Нику.
– Тамара Николаевна, какие славные девчонки! – умиляется женщина и тут же, понизив голос, сочувственно вздыхает: – Тяжело, наверное, с двумя-то почти погодками возиться? У одной муж – такая глыба, всё обеспечил, а у второй... ну, сами понимаете. Разница-то в условиях колоссальная.
Я замираю у прилавка. Ещё несколько лет назад мама обязательно бы пустилась в пространные рассуждения, выискивая выгоду или жалуясь на судьбу.
Мама медленно блокирует экран телефона. Её плечи неестественно напрягаются, а взгляд становится тяжелым.
– У обеих моих внучек условия идеальные, – чеканит она ровным, ледяным тоном. – Тема закрыта.
Клиентка смущённо бормочет извинения и спешно отходит к витрине с орхидеями. Я опускаю глаза на рисунок Стёпы, чувствуя, как внутри распускается спокойное тепло.
К вечеру поток людей иссякает. Мы с Владой уходим в нашу новую подсобку. Она совсем не похожа на ту старую каморку, где когда-то умещалась лишь раскладушка да капала крошечная раковина в углу. Здесь просторно, светло, а на стеллажах ровными рядами выстроены коробки.
Я сажусь на стул, достаю свою сумку и расстёгиваю внутренний карман. Пальцы мелко подрагивают. Я достаю пластиковый тест и молча кладу его на стол, прямо поверх накладных.
Две яркие красные полоски.
Влада замирает с термобоксом в руках. Она переводит взгляд с теста на меня, её губы приоткрываются. В груди у меня сжимается тугой комок. Сердце колотится так сильно, что отдает в висках.
– Ты первая, кому я показываю, – говорю я, и голос срывается до хрипа. – Мирон ещё не видел.
Влада ставит бокс на пол. В её глазах мгновенно скапливаются слёзы. Она делает шаг, обхватывает меня за плечи и крепко прижимает к себе. Её худые пальцы стискивают ткань моей рубашки.
– Аська... – судорожно выдыхает она. – Какая же ты счастливая. Как здорово.
В её голосе нет ни капли прежней зависти. Только чистая, звенящая радость. Она отстраняется и смахивает слезу тыльной стороной ладони, кивая в сторону приоткрытой двери. Оттуда доносится лепет проснувшейся Анюты и звонкий смех Ники.
– У нас с тобой теперь полный комплект, – тепло улыбается сестра. – Иди. Обрадуй своего босса.
***
Поздно вечером, когда в доме становится тихо, а Стёпа наконец засыпает, я стою в просторной ванной. Смотрю на своё отражение, сжимая в руке тот самый кусочек пластика.
Дверь тихонько приоткрывается. Мирон заходит неслышно, обхватывает меня со спины. Его горячие, тяжелые ладони ложатся мне на талию.
– Ты сегодня какая-то бледная, – его голос звучит глухо, вибрируя где-то у меня между лопаток. Он сканирует моё лицо через зеркало. – На работе что-то случилось?
У меня перехватывает дыхание. Вдоль позвоночника пробегает легкая дрожь от его близости. Я разжимаю влажные от волнения пальцы и кладу тест на мраморную столешницу.
Мирон опускает взгляд.
На секунду в ванной повисает звенящая тишина. Его грудная клетка замирает. Мышцы на руках каменеют, а желваки на скулах резко напрягаются.
– Ася... – хрипло произносит он, разворачивая меня к себе. Его зрачки расширены, дыхание становится тяжелым и прерывистым.
– Нам, кажется, снова придется расширяться, – шепчу я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
Он не отвечает. Просто зарывается лицом в мои волосы, судорожно втягивая воздух, и прижимает меня к себе с такой неистовой силой, словно я – единственное, что держит его в этой реальности.
