Текст книги "Бывший. Твоя незабудка (СИ)"
Автор книги: Стася Ангелова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Глава 9
Ася.
Колокольчик над дверью звенит без пяти восемь. За последнюю неделю я выучила этот звук наизусть. Мирон никогда не приходит вовремя – он появляется либо слишком рано, либо в те минуты, когда я меньше всего готова к обороне.
– Снова без адвокатов? – бросаю я через плечо. Я не оборачиваюсь, продолжая зачищать стебли эвкалипта. – Или опека уже ждет в машине?
Ответа нет.
Тишина затягивается, становится неестественной, плотной. Вдоль позвоночника ползет липкий холодок. Я откладываю секатор и поворачиваюсь к двери.
Мирон стоит у порога. Он не смотрит на меня. Его взгляд намертво прикован к дальней части зала.
Влада застыла у ведра с хризантемами. На плече – влажное полотенце после утреннего душа. Секунду назад она тихо жаловалась на холодный линолеум, а теперь молчит, глядя на мужчину у двери.
– Ася… – голос Мирона звучит глухо, словно из-под толщи воды. Он делает неуверенный шаг вперед. – Кто это?
Влада судорожно вдыхает и отступает, вжимаясь поясницей в стеллаж.
Я вижу, как меняется лицо Мирона. Как стирается жесткая линия его губ, как исчезает властная, давящая уверенность хозяина положения.
Мышцы на его челюсти каменеют. Зрачки расширяются так, что радужки почти не видно. Его взгляд мечется между мной и Владой. Одно лицо. Одни глаза. Разница лишь в застиранной футболке и прическе.
Секунда. Вторая. Физически ощутимый, плотный шок заполняет пространство между нами.
– Ресторан, – выдыхает он. Кожа на его скулах стремительно бледнеет, приобретая пепельный оттенок. – Это была не ты. На видео. Там была… она.
Влада опускает голову, пряча лицо за мокрыми прядями.
– Да, – ровно говорю я, чувствуя, как немеют кончики пальцев. – Там была она.
Мирон медленно переводит взгляд на меня. Он делает прерывистый вдох, словно в магазине резко выкачали весь кислород. Поднимает руку, будто хочет прикоснуться к моему лицу, но пальцы безвольно замирают в воздухе.
– Твоя мать звонила мне тогда, – он говорит рвано. – Кричала про сестру. Я решил, что это бред. Дешевая попытка выкрутиться. Я даже не стал слушать.
– Ты поверил записи с камеры наблюдения, Мирон. – Я делаю шаг вперед, вставая между ним и Владой. – Не глядя. Не спрашивая. Двух лет вместе оказалось недостаточно, чтобы просто задать мне вопрос.
Он открывает рот, но не произносит ни звука. Человек, который шесть дней методично уничтожал меня угрозами, обещая забрать сына, сейчас выглядит так, будто налетел на бетонную стену.
– Ася, я… – Он замолкает, понимая, что любые слова сейчас прозвучат чудовищно нелепо.
– Уходи, – тихо говорю я. – Не мешай нам работать.
Мирон разворачивается тяжело, словно на автопилоте. Он не задевает дверь, не хлопает створкой. Просто выходит на колючий утренний ветер, оставляя за собой звенящую пустоту.
Только когда за окном заводится двигатель его внедорожника, Влада за моей спиной шумно выдыхает.
– Спасибо, – бормочет она.
– Это не ради тебя, – отрезаю я и возвращаюсь к эвкалипту.
***
Вечером, когда Зинаида Марковна уходит домой, мы садимся ужинать за крошечный стол в подсобке. За плотной шторкой гудит старый холодильник.
Стёпа задумчиво возит ложкой по тарелке с пюре. Он весь день присматривался к Владе – настороженно, издалека, как к диковинному зверю, который вдруг поселился на нашей раскладушке.
– Мам, – вдруг говорит он, не поднимая головы.
– М-м?
– А почему тётя Влада – это ты, только злая?
В подсобке повисает тишина.
– Что? – переспрашиваю я.
– Ну, я на нее с утра смотрю, – терпеливо объясняет сын. – Лицо твоё. Только глаза злые. Ты, когда расстраиваешься, просто грустная. А она как будто всегда злится на всех.
Влада замирает. Краска мгновенно отливает от ее лица. Кожа становится мертвенно-бледной, болезненно контрастируя с темными тенями под глазами.
– Стёп, ешь, пожалуйста, – говорю я, чувствуя, как напрягается спина.
Влада не выдерживает. Она очень аккуратно, без единого звука кладет вилку на край тарелки. Медленно встает, придерживая тяжелый живот, и уходит за шторку, в свой угол.
– Я плохое сказал? – Стёпа испуганно округляет глаза.
– Нет. Ты сказал то, что увидел. Ешь, остынет.
Я дожидаюсь, пока он доест, помогаю ему умыться и укладываю на диван. Читаю сказку, механически проговаривая строчки, пока его дыхание не становится ровным.
Из-за шторки доносится тихий шорох. Когда я отодвигаю ткань, то вижу, что Влада сидит на раскладушке, обхватив колени руками. Ее плечи мелко дрожат.
Я останавливаюсь в проеме.
– Прости, – хрипло говорит она, не поднимая головы.
Я молчу.
– Я не прощения прошу, – она ожесточенно вытирает мокрое лицо рукавом безразмерной футболки. – Я знаю, что это не стирается одним разговором. Но твой мелкий сейчас сказал то, что я сама знала всю жизнь. Я – просто худшая версия тебя. Я так хотела твою жизнь, твое платье, твоего мужика... А в итоге просто всё сожгла.
Она поднимает глаза. В них больше нет ни вызова, ни привычной ядовитой насмешки. Только глухая, черная усталость.
– Спи, – сухо говорю я. – Тебе нельзя нервничать, иначе давление подскочит. Навредишь ребенку.
Я задергиваю шторку. Возвращаюсь на свой диван, ложусь рядом со Стёпой и долго смотрю в темный потолок. Мозг отказывается отключаться, прокручивая утреннее побледневшее лицо Мирона раз за разом.
Около одиннадцати телефон на тумбочке коротко вибрирует. Экран загорается, высвечивая номер. Янервно сглатываю вставший в горле ком и машинально смахиваю зеленый значок, прижимая трубку к уху.
– Не бросай трубку. Пожалуйста.
Голос Мирона. В нем не осталось ни металла, ни привычного превосходства. Только глухое, сдавленное напряжение.
– Я знаю, что не имею права звонить, – быстро, сбиваясь, продолжает он. – После того, что было утром... Я не знаю, как просить прощения.
– Тогда зачем звонишь? – шепчу я, чувствуя, как учащается пульс.
– Вчера у машины, – Мирон делает тяжелый вдох. – Когда ты силой затаскивала Стёпу в магазин, я крикнул про парк. Про колесо обозрения в воскресенье. Ася, я просто хочу сдержать слово, данное ему. Вы можете прийти вдвоем. Ты можешь стоять рядом, можешь стоять за десять метров – как скажешь. Я не притронусь к вам. Просто позволь мне выполнить то, что он слышал.
Я открываю рот, чтобы сказать жесткое, однозначное «нет». Но в этот момент одеяло рядом со мной приходит в движение.
Стёпа сонно трет кулаком глаза. Волосы торчат во все стороны.
– Мам? – бормочет он хриплым со сна голосом. – Это кто?
Я не успеваю сбросить вызов. Мирон, услышав детский голос, мгновенно меняет тон.
– Стёпа? Привет. Это дядя Мирон. Помнишь, я говорил про колесо обозрения?
Сын моргает, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке подсобки. Слово «колесо» медленно пробивается сквозь тяжелую пелену сна. Он придвигается ко мне вплотную, прижимается горячей щекой к моему плечу и сонно тянется к динамику телефона.
– Мы пойдем, – серьезно и упрямо шепчет он прямо в микрофон.
А затем, спрятав лицо в моей футболке, тяжело вздыхает и снова закрывает глаза, моментально проваливаясь в сон. Оставляя меня в звенящей тишине один на один с его согласием.
Глава 10
Влада.
Из окна подсобки отлично просматривается кусок тротуара перед крыльцом. Мирон сидит на корточках перед Стёпкой.
Мальчишка что-то увлеченно рассказывает, активно жестикулируя – видимо, обсуждает предстоящий поход на аттракционы. Мирон слушает его предельно внимательно, не перебивая, будто это самые важные переговоры в его жизни.
Ася стоит в полуметре от них. Она кутается в тонкий шарф, и в ее позе нет ни капли расслабленности. Руки жестко скрещены на груди, спина неестественно прямая, мышцы шеи напряжены. Никаких улыбок. Она просто позволяет этому разговору состояться, но всем своим видом демонстрирует, что готова в любую секунду сделать шаг вперед и заслонить собой сына.
Я смотрю на них через стекло и по привычке жду, когда внутри скрутится знакомый, липкий жгут зависти. Ищу эту боль – она жила во мне с раннего детства, стала второй кожей. Но ее нет.
Вместо нее приходит другая – глухая, тяжелая и пустая. Больно от того, что у меня так никогда не будет. Дело не в деньгах Мирона и не в его машинах. Дело в том, что у меня нет даже Ярослава, который хотя бы из вежливости вот так присел бы перед своим ребенком. У меня есть только заблокированный номер в телефоне и моя рука, которую я машинально прижимаю к животу.
Я смотрю на сестру и впервые в жизни не хочу занять ее место.
Звякает дверной колокольчик, когда кто-то из покупателей выходит на улицу, и этот звук почему-то возвращает меня в детсадовскую раздевалку. Синие шкафчики. У Аси на дверце наклеен зайчик. У меня – утёнок.
Я помню, как воспитательница перепутала нас. Ася зацепила рукавом и разбила фарфоровую чашку, а в угол поставили меня.
Я плакала, пыталась объяснить, но воспитательница отрезала: «Не ври, Влада. Асенька никогда бы так не сделала». Нас с рождения поделили на «умницу» и «неряху», хотя лицо у нас было одно на двоих.
В школе стало только хуже. Стоило мне сбиться у доски, забыть формулу или правило, учителя тут же тяжело вздыхали: «А вот твоя сестра это уравнение решила блестяще». Оценки Аси автоматически становились моим потолком, о который я раз за разом разбивала голову.
Потом был девятый класс и Никита с последней парты. Тот самый, которого я тайком рисовала на обложках тетрадей. Я собралась с духом и позвала его гулять. Он покраснел, отвел взгляд, а потом выдал честно и по-детски жестоко: «Ты, конечно, эффектнее, Влад. Но Аська… с ней как-то спокойнее».
И ушел провожать мою сестру до дома. А я осталась на школьном крыльце. Дышать вдруг стало физически больно, словно легкие сдавило мышечным спазмом.
Меня хвалили за внешность и тут же добавляли, что сестра лучше внутри. Будто нас слепили как две половинки одного человека, и мне досталась та, которую невозможно любить.
Я столько лет убеждала себя, что дело в мужчине Аси. В его статусе, в квартирах, в дорогих ресторанах. Я смотрю в окно, как Мирон коротко прощается со Стёпой и идет к своему внедорожнику, а Ася тут же берет сына за руку, уводя в магазин. И вдруг понимаю со страшной, выстраданной ясностью. Я не хотела ее мужчину. Я хотела один раз в жизни побыть ею. Хотя бы полчаса. В ее платье, с ее лицом, с которым людям почему-то всегда было «спокойнее».
Но я не стала ею. Я просто все сломала. И ей, и себе.
***
К вечеру Зинаида Марковна ставит передо мной пластиковое ведро с гвоздиками, секатор и моток флористической проволоки.
– Давай, Владочка, пробуй, – говорит она, вытирая руки о зеленый фартук. – Пока Асенька там с клиентами разбирается, собери простенький каркас.
Я беру толстый стебель. Пальцы предательски дрожат, срез получается кривым, рваным. Когда за работу берется Ася, цветы в ее руках ложатся ровно, словно сами знают свое место. У меня букет расползается на второй минуте. Проволока гнется не там, где нужно, листья мнутся, стебли вываливаются из связки.
– Не живут они у меня, – глухо говорю я и отбрасываю испорченную гвоздику на стол. – Вянут сразу.
Зинаида Марковна поправляет очки на переносице. Она смотрит на меня долго, но без того оценивающего прищура, к которому я привыкла дома.
– Не вянут они, милая, – она мягко забирает из моих рук секатор. – Отходят. Разница большая. Вянет то, что мертвое. А у этих срез свежий, шок у них. Дай им воды и времени, они поднимутся. Ты у нас тоже не мертвая. Ты просто отходишь.
У меня в горле мгновенно встает плотный ком. Я опускаю голову и начинаю нервно перебирать обрезки проволоки, только бы не расплакаться при чужой женщине, которая говорит со мной мягче, чем родная мать.
***
Ночью в подсобке тихо гудит старый холодильник. Стёпка давно сопит на диване, Ася бесшумно дышит на своей половине комнаты. Я сижу на продавленной раскладушке, натянув на колени плед. Экран телефона светится в темноте.
Открываю переписку с мамой. Последнее сообщение от нее – гневная аудиозапись трехдневной давности.
Я печатаю: «Мам, я у Аси, все нормально». Палец зависает над кнопкой отправки. Стираю.
Печатаю снова: «Мне страшно, мам. До седьмого месяца две недели». Стираю.
Я знаю, что будет, если нажать «отправить». Очередной скандал, упреки, лекция о том, как я опозорила семью и упустила шанс пристроиться за чужой счет.
Блокирую экран. Кладу телефон на пол. Просовываю руку под растянутую футболку и ложусь ладонью на живот. Там, под кожей, происходит плавное движение. Ника возится, реагируя на прикосновение.
Я плотнее прижимаю ладонь к животу, чувствуя ответный, уверенный толчок в пальцы. Мы справимся сами. Без них.
***
На следующий вечер мы ужинаем за крошечным пластиковым столом в подсобке. Ася раскладывает по тарелкам дымящееся картофельное пюре. Стёпка трет глаза кулаками – его разморило после долгой прогулки, и он клюет носом прямо над своей порцией.
Я обхватываю ладонями керамическую кружку с горячим чаем. Делаю глоток. И в этот момент внизу живота появляется странное, тянущее ощущение. Не резкая боль, а тупое, глухое давление, отдающее в поясницу. Будто внутри туго натягивается толстая нить.
Я замираю. До седьмого месяца еще две недели. Рано.
«Молчи, – приказываю я себе, стискивая зубы. – Тебя и так пустили сюда из жалости. Не смей устраивать панику из-за тренировочных спазмов».
– Влада? – Ася останавливается с тарелкой в руках. Она внимательно смотрит на мое лицо. – Что с тобой?
– Нормально все, – выдавливаю я, пытаясь расслабить сведенные мышцы лица. – Задумалась просто.
Новая волна накатывает мгновенно. Она втрое сильнее предыдущей. Боль прошивает низ живота, выбивая воздух из легких. Перед глазами вспыхивают и гаснут черные пятна. Пространство кухни резко кренится вбок.
Пальцы сами собой разжимаются. Тяжелая кружка выскальзывает из рук и с оглушительным грохотом бьется о кафельный пол. Горячий чай хлещет по моим щиколоткам.
Глава 11
Ася.
Будильник пищит ровно в шесть пятнадцать. Я вздрагиваю, тянусь к телефону и торопливо сбрасываю вызов, ругая себя за то, что забыла отключить его с вечера. Привычка, выработанная за несколько лет одиночного материнства, срабатывает быстрее разума.
Кровать напротив – Владина раскладушка – пуста, а плед на ней смят и скомкан, храня следы ночной паники. Вспоминаю вчерашний кошмар. Хмурое лицо врача скорой помощи, резкий запах аммиака из чемоданчика фельдшера.
Диагнозы, от которых у меня холодело внутри, пока врач не произнес главное: угрозу преждевременных родов удалось купировать. «Лежать, беречься, никаких нервов» – эта фраза до сих пор звучит в голове. Сестру увезли в стационар, под наблюдение.
Стёпа сопит рядом, разметавшись поперёк дивана и свесив одну ногу на пол. Смотрю на его растрёпанную макушку и ямочку на левой щеке, которая проступает даже во сне, и вдруг понимаю странную вещь. Впервые за долгое время я не чувствую привычной свинцовой тяжести в груди при мысли о наступившем дне.
Все эти годы я не разрешала себе выходных без заказов, подсчета копеек и липкого страха. А сегодня – воскресенье. Влада под присмотром врачей, Зинаида Марковна обещает заглянуть к ней после обеда с бульоном. А Мирон... Мирон обещал забрать Стёпку в парк. Забрать нас обоих, потому что сын, сонно кивая вчера вечером в трубку, не оставил мне путей к отступлению.
Встаю, тихо иду к крошечной раковине в углу подсобки и, разглядывая в зеркале синяки под глазами, ловлю себя на мысли, что думаю не о том, как выжить до вечера, а о том, какую куртку надеть.
***
Внедорожник паркуется у магазина в девять пятнадцать. Минута в минуту.
Стёпа, караулящий у витрины, срывается с места быстрее, чем я успеваю застегнуть ему молнию.
– Дядя Мирон! – вопит он, толкая стеклянную дверь.
Мирон выходит навстречу. Сегодня на нем нет привычного дорогого кашемирового пальто – только темная, простая ветровка. От этой детали внутри всё сжимается в тугой ком колючего подозрения. Он готовился к этому утру. Подстраивался. Зачем этот маскарад? Он пытается усыпить мою бдительность? Показать себя «простым парнем», чтобы потом нанести удар в спину и забрать сына через суд? Пульс тяжело бьет в виски.
Мирон приседает на корточки, ловя Стёпку в охапку, и с его лица мгновенно исчезает то ледяное, расчетливое выражение, к которому я привыкла за последние дни.
– Готов покорять колесо обозрения, боец? – спрашивает он.
– Готов! А ещё в тир! Папа Максима говорит, там призы дают!
Замираю на пороге, до побеления в костяшках перехватив ремешок сумки. «Папа Максима». Обычное детсадовское сравнение, но каждое слово с этим корнем теперь режет слух, как стекло.
– Поехали, – быстро говорю я, обрывая повисшую паузу. – Пока людей немного.
Парк встречает нас прохладным ветром, звоном каруселей и суетой. Стёпа тащит нас прямиком к тиру, вцепившись одной рукой в меня, а другой – в Мирона.
– Триста рублей за пять выстрелов, – лениво сообщает парень в жилетке с логотипом парка.
Мирон тянется к внутреннему карману за бумажником. Я невольно отвожу взгляд. Стёпа уже прицеливается из игрушечного ружья. Первая пробка улетает мимо жестяной банки. Вторая тоже. Сын хмурится и высовывает кончик языка – точь-в-точь как делает Мирон над документами.
Мирон берет ружьё следующим. Он целится долго. Слишком долго для человека, который привык забирать свое с первого раза.
– Мимо! – радостно кричит Стёпа, когда пробка со свистом отскакивает от фанерной стены тира.
Мирон возвращает ружьё продавцу.
– Ты специально, – тихо роняю я, когда Стёпа отбегает забирать утешительный приз.
– Пусть хоть раз выиграет у отца, – так же тихо отвечает Мирон.
Меня окатывает ледяной водой. Дыхание перехватывает от ужаса. Он произносит это вслух. Легализует свой статус, примеряет его на себя, приучает меня к этой мысли. Земля уходит из-под ног – это не просто прогулка, это начало его плана.
Потом мы покупаем сладкую вату. Розовое липкое облако быстро оседает и сжимается от влажного воздуха. Мы сидим на скамейке втроем.
– А Максим умеет свистеть! – сын вытягивает губы трубочкой и с усилием дует, издавая только глухое сипение. – В два пальца! Прямо в рот! Его папа научил. А ты умеешь?
Мирон смотрит на сына.
– Сейчас узнаем, – серьезно отвечает он.
Следующие десять минут я наблюдаю сцену, которая вызывает острый когнитивный диссонанс. Взрослый, жесткий мужчина, привыкший управлять сотнями людей, сидит на облезлой парковой скамейке, упорно засовывает два пальца в рот и дует. Выходит только глухой, комичный плевок воздухом. Он краснеет от натуги, хмурится и пробует снова. На пятый раз Стёпа начинает заливисто хохотать.
– Ладно, сдаюсь, – Мирон выдыхает, вытирая пальцы салфеткой, но уголки его губ дрожат в улыбке. – Значит, наймем нам двоим лучшего тренера по свисту. Договорились?
Я смотрю на его растрепавшиеся волосы и расслабленное лицо. Моя бетонная стена защиты дает крошечную, предательскую трещину, и я злюсь на себя за эту слабость.
К колесу обозрения мы подходим ближе к полудню. Стёпа трет глаза кулаками, шагает всё медленнее.
Кабинка ползет вверх, поскрипывая на ветру. Сын устраивается между нами. Он долго смотрит на уменьшающиеся крыши, а когда мы достигаем верхней точки, его голова тяжело опускается мне на плечо. Через минуту он во сне перекатывает голову и утыкается макушкой в куртку Мирона.
Город внизу кажется крошечным.
– Я несколько лет жил в минус, Ася, – голос Мирона звучит очень тихо. Он смотрит прямо перед собой, на линию горизонта. – Не в ноль. В минус. Каждый день просто зачеркивал даты в календаре. А сегодня... – он сглатывает, на скуле дергается желвак. – Сегодня первый день, когда я в плюсе.
Смотрю на свои руки, сцепленные на коленях. Слушать это почти физически больно, меня тошнит от напряжения.
– Я не вернусь в прошлое, Мирон, – мой голос дрожит.
– А я не зову тебя назад, – он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни давления, ни той ледяной угрозы, с которой он пришел к моему магазину. – Я зову вперед. Можно начать с нуля? Мирон. Тридцать семь лет. Дурак с опытом.
Он протягивает руку. Открытой ладонью вверх.
Смотрю на нее, борясь с паническим желанием отодвинуться. В этот момент Стёпа, не просыпаясь, тяжело вздыхает, шевелится на сиденье и, ища опору, цепляется пальцами за рукав моей куртки, притягивая меня ближе к центру.
Мы замираем в сантиметрах друг от друга. Я не отдергиваю руку.
***
Стёпа просыпается, когда кабинка касается платформы. Он капризничает, трет лицо и отказывается идти сам, вялый после слишком короткого сна. Мирон несет его на руках до самой парковки у магазина.
Мы подходим к внедорожнику, когда я слышу знакомый, режущий слух грохот пластиковых колесиков по асфальту.
У капота стоит мать.
– Асенька! – её визгливый голос разрезает шум улицы.
Она бросается к нам, волоча за собой огромный чемодан. На шее у нее идут красные пятна – верный признак надвигающейся истерики.
– Мама? – я останавливаюсь. Сердце глухо ударяется о ребра, в горле пересыхает. – Что ты здесь...
– Я жить к тебе приехала! – орет она, отпуская ручку чемодана, и тот с треском заваливается набок. – Квартиру за долги выставляют! Коллекторы двери обрывают! Мне одной всё это расхлебывать?! Одна беременная неизвестно от кого, прячется по подсобкам, а вторая единственного нормального мужика из-за гордости на порог не пускает!
Она осекается. Её взгляд скользит по мне, останавливается на Мироне, проходится по его лицу, и в глазах тут же вспыхивает узнавание, смешанное с жадным, цепким расчетом.
Мирон рядом со мной каменеет.
Стёпа крепче вцепляется в воротник его ветровки и смотрит на меня снизу вверх.
– Мам, – шепчет сын, – а зачем бабушке такой большой чемодан?
