Текст книги "Бывший. Твоя незабудка (СИ)"
Автор книги: Стася Ангелова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Глава 12
Ася.
Мирон не вступает в перепалку. Он переводит тяжелый, сканирующий взгляд с раскрасневшегося лица моей матери на меня. Читает по моим глазам, что его присутствие сейчас только спровоцирует взрыв, кивает и перехватывает спящего Стёпу поудобнее.
– Я занесу его, – бросает он, игнорируя мать так, словно ее здесь нет.
Он проходит мимо нее в магазин, открывает дверь подсобки и бережно опускает сына на мой диван. Стягивает с него ботинки. Затем выпрямляется, коротко смотрит на меня:
– Я позвоню вечером.
Выходит на улицу, садится во внедорожник и плавно отъезжает от обочины. Мать провожает машину возмущенным взглядом, а затем с усилием втаскивает свой огромный чемодан через порог. Пластиковые колеса грохочут по плитке.
Она оглядывает ведра с цветами, рабочий стол, ленты. Затем делает шаг вглубь помещения, заглядывая за ширму подсобки. И замирает.
Ее взгляд скользит по разложенной раскладушке, стопкам коробок, детским вещам на стуле и крошечной раковине. Мой диван, на котором сейчас сопит Стёпа, занимает почти все свободное пространство. Она со свистом выдыхает.
– Ася... это что?
– Это мой дом, – я снимаю куртку и вешаю на крючок. Сердце начинает тяжело бухать о ребра, но я заставляю себя стоять ровно.
– Ты тут живешь? – она оборачивается ко мне. На ее лице больше нет привычной театральной трагичности, только искренний, почти физический шок. – В этой конуре? С моим внуком?
– Жилищные условия поменялись.
– Да ты с ума сошла! – голос матери снова взлетает, она хватается за ручку чемодана до побеления костяшек. – У тебя мужик на дорогой машине уехал! Он мог бы вас обеспечить, а ты в подсобке ютишься! А всё почему? Потому что твоя гордость поперек горла встала! Квартиру забирают за долги, коллекторы звонят каждый час! Мне жить негде, потому что ты упустила свой шанс, а родная дочь...
– Мама.
– ...а вторая вообще опозорила на весь город! Забеременела неизвестно от кого, работы нет. Я на улице из-за того, что вы обе разрушили свои жизни!
Я смотрю на нее и вдруг вижу всё кристально ясно. Без привычной свинцовой тяжести детской вины. Без желания доказать, что я хорошая. Я вижу женщину, которая всю жизнь выстраивала между нами с Владой систему координат, где любовь была конечным ресурсом. Ее нужно было заслуживать.
– Мама, послушай меня, – я говорю тихо, но так, что она мгновенно замолкает. Вдоль позвоночника течет холодный пот. – Влада спит вон на той раскладушке. Беременная. Ты выгнала ее из дома, когда узнала про ребенка, а я ее забрала.
Она открывает рот, чтобы возразить, но я делаю шаг вперед, преграждая ей путь в подсобку.
– Здесь нет места. Физически нет. Ни для твоего чемодана, ни для твоих истерик. Мы больше не «лучшая» и «вторая». Мы обе – твои дочери. Или обе – не твои. Решай сама. Но жить ты здесь не будешь.
В ее картине мира я всегда была той, кто сглаживает углы. Удобной, правильной Асей, которая уступает. Сейчас этот шаблон трещит и рассыпается прямо на глазах. Мать переводит сбитое дыхание, комкает в пальцах пояс плаща. Она не находит, что ответить, и просто отпускает ручку чемодана. Тот с глухим стуком заваливается набок.
***
На следующий день в отделении патологии беременности пахнет хлоркой и больничной едой. Влада лежит под капельницей. Лицо серого оттенка, под глазами залегли резкие тени, заострившие скулы. Увидев в дверях палаты мать, она инстинктивно натягивает одеяло выше, почти до подбородка. Прячется.
Мать проходит в палату медленно. Она не заламывает руки, не кричит, но ее плечи неестественно напряжены. Останавливается у края кровати и долго смотрит на тонкое запястье Влады, перехваченное пластырем, на приборы у изголовья.
– Довела себя... – глухо произносит она. Голос надтреснутый.
Мать садится на стул рядом с кроватью. Протягивает руку, но в последний момент одергивает себя и просто комкает край больничного одеяла.
– Что же мы наделали, Влада, – шепчет она, уставившись в пол. Это не полное раскаяние, нет. Но это первая трещина в ее глухой броне. Влада закрывает глаза, по вискам скатываются слезы.
Я отступаю в коридор, где меня тут же перехватывает лечащий врач.
– Состояние стабилизировали, тонус сняли, – говорит он, листая карту. – Но утренние показатели мне категорически не нравятся. Аппарат экспертного класса у нас сейчас на ремонте. Мы оформляем перевод вашей сестры в перинатальный центр. Скорая приедет к семи вечера. Ей нужен абсолютный покой, а у нее паническая атака на фоне перевода. Кто-то из родственников должен поехать с ней в машине сопровождения.
Пульс обрывается и начинает бить где-то в горле. Я быстро просчитываю логистику. Зинаида Марковна ушла с острой болью в пояснице, Стёпа сейчас рисует в подсобке под присмотром девочек-фрилансеров, которые скоро уйдут. Оставить его не с кем. Поехать с Владой – значит бросить сына.
Мой телефон вибрирует в кармане куртки. Имя Мирона на экране вызывает острый спазм в желудке. Я отхожу к окну, глубоко вдыхаю и принимаю вызов.
– Ася, – его голос звучит ровно, с той железобетонной уверенностью, которой мне сейчас так не хватает. – Как вы?
Дыхание сбивается. Рациональная часть мозга кричит, что я не должна просить его. Но выбора нет.
– Мирон... мне нужна помощь.
Пальцы до онемения сжимают пластиковый корпус телефона.
– Слушаю, – отвечает он без малейшей заминки.
– Владу вечером перевозят на скорой в перинатальный центр. У нее осложнения. Мне нужно поехать с ней в реанимобиле, а Стёпу оставить не с кем. Мать не справится, у нее самой сейчас срыв. Ты сможешь... сможешь забрать его на ночь?
В трубке повисает секундная пауза.
– Буду у магазина в шесть тридцать, – чеканит он. – Собери ему вещи.
***
Темнота опускается на город быстро. Я закрываю кассу, выключаю верхний свет в торговом зале, оставляя только подсветку холодильника с цветами. В подсобке собран маленький рюкзак с детской пижамой и зубной щеткой.
По стене скользит свет фар. Внедорожник паркуется вплотную к тротуару.
Я вывожу Стёпу на крыльцо. Мирон выходит из машины. На нем снова та самая темная ветровка, в которой он был в парке. Он обходит капот, приседает на корточки и ловит бегущего к нему сына в охапку.
– Ну что, боец, поедешь ко мне в гости? – спрашивает Мирон, поднимая его на руки. Стёпа радостно кивает, вцепившись в его воротник.
Мирон подходит ко мне. Берет из моих ледяных, дрожащих рук детский рюкзак. Его желваки напряжены, взгляд сканирует мое лицо, отмечая и бледность, и трясущиеся губы.
– У него аллергия на мед, – выпаливаю я, глотая ком в горле. Страх отдать ребенка смешивается с дикой усталостью. – И он... он боится спать в полной темноте. Оставь ночник. И если он проснется...
– Ася, – он перебивает меня. Не грубо, но веско. Его свободная рука ложится мне на плечо. Горячая, тяжелая ладонь пробивает холодом до самых костей от контраста. – Я справлюсь. Это мой сын. Езжай к сестре и ни о чем не думай. Завтра утром я привезу его обратно.
Я киваю, не в силах сказать ни слова. Делаю шаг назад.
Мирон сажает Стёпу в детское кресло на заднем сиденье, захлопывает дверь и садится за руль.
Я стою у темного стекла витрины и смотрю, как красные габаритные огни его машины растворяются в потоке.
Смотрю вслед мужчине, который разбил мою жизнь вдребезги, но которому я сейчас доверила самое ценное, что у меня есть.
Глава 13
Ася.
Вторник начинается со звука шин по мокрому асфальту. Черный внедорожник паркуется у витрины «Незабудки» ровно в восемь утра.
Я стою за кассой, до боли сжимая влажную тряпку. Внутри всё сжимается в тугой узел. Стёпа провел первую ночь в доме Мирона. В чужом для него огромном пространстве, наедине с человеком, которого он еще недавно называл просто «дядей».
Дверь открывается. Стёпка влетает в магазин ураганом, румяный и абсолютно счастливый. – Мам! А мы наперегонки одевались!
Мирон заходит следом. На нем та же темная простая ветровка, что и в воскресенье. Никакого дорогого делового пальто. Взгляд цепкий, сканирующий. Он считывает мое напряжение с первой же секунды.
– Без паники, – ровным, непроницаемым тоном произносит он, останавливаясь у прилавка. – Спал отлично. Я оставил ночник в коридоре, он сказал, что в полной темноте ему не по себе. На завтрак овсянка. Без меда. Я помню про аллергию.
Вдоль позвоночника ползет липкий холодок. Он помнит. Он слушал моего ребенка и подмечал детали. Эта внезапная демонстрация идеального контроля и отцовской компетентности выбивает почву у меня из-под ног.
– Спасибо, – выдавливаю я, чувствуя, как немеют кончики пальцев. – Я поеду в перинатальный центр, – Мирон переводит тяжелый взгляд на окно. – Поговорю с главврачом. Владе нужен абсолютный покой и отдельная палата, если мы не хотим, чтобы она родила раньше срока на фоне стресса. Я всё оплачу и решу вопрос с документами. – Ты не обязан... – Я сам решаю, что я обязан, Ася, – его голос звучит тяжело и властно. Институциональное доминирование в чистом виде. У меня нет связей и свободных средств на платную медицину для сестры, а у него есть. И он использует этот ресурс, просто ставя меня перед фактом.
***
К одиннадцати часам, оставив Стёпу на попечение девочек-фрилансеров, которых Зинаида Марковна наняла в помощь перед форумом, я приезжаю в клинику. Сама владелица сегодня не вышла – слегла с острой болью в пояснице.
Стекло вестибюля перинатального центра идеально прозрачное. Я иду по коридору к отделению патологии, сжимая в руках пакет со сменными вещами для Влады, и застываю у панорамного окна ординаторской.
В пяти метрах от меня, в больничном коридоре, стоит Мирон. А перед ним, сидя на банкетке, рыдает Влада. Ее лица почти не видно за растрепанными волосами, она сутулится, обхватив руками свой огромный живот, и буквально трясется от истерики.
Мирон не уходит. Он делает шаг ближе и кладет свою тяжелую широкую ладонь ей на спину. Гладит. Медленно, методично, что-то говоря и заставляя ее успокоиться.
Когнитивный диссонанс бьет под дых. В горле встает жесткий ком. Пять лет назад, когда я умоляла его выслушать меня, когда кричала, что на том видео из ресторана не я, он смотрел на меня с ледяным презрением. Вышвырнул из своей жизни, не моргнув глазом. А сейчас он стоит и бережно успокаивает ту самую женщину, которая всё это подстроила. Ту, что разрушила нашу жизнь из черной зависти.
Желудок сводит болезненным спазмом. Тошнота подступает к самому горлу. Я не могу на это смотреть. Рациональная часть мозга пытается кричать, что Влада беременна, что ей нельзя нервничать, но старая травма внутри меня воет от несправедливости.
Я разворачиваюсь, бросаю пакет на стул у поста дежурной медсестры и быстро ухожу к лифтам, чувствуя, как перед глазами темнеет от нехватки кислорода.
***
Через два часа колокольчик на двери «Незабудки» звякает.
Я стою за рабочим столом в подсобке, механически подрезая стебли эустомы флористическим ножом. Девочки ушли на обед, Стёпа возится на полу с машинкой, катая ее вдоль плинтуса.
Мирон проходит вглубь помещения. Заполняет собой всё пространство крошечной комнаты.
– Врач сказал, анализы стабилизировали, – начинает он, глядя на мою сгорбленную спину. – До конца срока продержат в отдельной палате.
– Уходи, Мирон, – мой голос звучит так, словно связки стянуло льдом.
Он хмурится. Делает шаг ко мне.
– Ася? Что случилось?
Я с силой вгоняю лезвие ножа в деревянную столешницу. Пальцы трясутся.
– Что случилось? – меня прорывает. Триггеры прошлого сносят все защитные барьеры. – Ты пять лет назад меня даже слушать не стал! Смотрел, как на пустое место! А ту, кто всё это срежиссировал, кто сломал нас, ты сегодня гладишь по плечу и утешаешь! Какое потрясающее благородство!
Желваки на его скулах каменеют. Лицо мгновенно бледнеет, утрачивая привычную вальяжность. Тяжелый, сканирующий взгляд фиксируется на моих дрожащих руках. Он понимает. Понимает, что я была в клинике.
– У нее рухнуло давление от панической атаки, – чеканит он холодным, стальным тоном. – Запищали мониторы. Если бы она продолжила истерику из-за чувства вины, она бы потеряла ребенка прямо там, в коридоре. Я просто заставил ее дышать.
Воздух в подсобке становится вязким.
Мирон делает еще один медленный шаг.
– Но ты опять всё решила сама, – тихо произносит он, и от этого ровного звука по коже расползаются мурашки. – Увидела картинку. Сделала выводы. И даже не попыталась узнать правду. Знакомый сценарий, Ася.
Он разворачивается и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Три слова бьют наотмашь. *Увидела картинку. Поверила.*
Осознание обрушивается сверху, придавливая к полу. Я только что сделала ровно то, за что пять лет не могла простить его. Отказалась верить человеку, доверившись искаженному фрагменту реальности.
Стёпка поднимает на меня серьезный взгляд.
– Мам. А дядя Мирон еще приедет?
Я сглатываю колючий ком в горле, до боли впиваясь ногтями в ладони.
– Не знаю, малыш.
Стёпка горестно вздыхает, укладывая подбородок на острые коленки.
– Жалко. С ним было не страшно спать.
Мне катастрофически не хватает воздуха. Я отворачиваюсь к крошечной раковине в углу и включаю ледяную воду на полную мощность. Лишь бы сын не услышал, как судорожно я всхлипываю, глядя на свои дрожащие мокрые пальцы.
Глава 14
Ася.
Половина третьего ночи. Стрелка спидометра мелко дрожит у отметки сто шестьдесят. Мирон не смотрит на нее – только вперед, в размытый свет фар, туда, где чернильная лента трассы проглатывает разметку.
Мы обгоняем скорую на прямом участке перед развязкой, мигалка на секунду отражается в лобовом стекле красными бликами и исчезает позади.
На заднем сиденье тихо сопит Стёпа. Я вынесла его из подсобки прямо в пижаме, завернув в плед, потому что оставить его было не с кем. Мирон примчался к магазину через семь минут после моего звонка. Без вопросов. Без упреков за мою дневную истерику.
– Быстрее нельзя? – голос у меня чужой, скрипучий.
– Быстрее – это кювет, – коротко отвечает Мирон. Его профиль кажется высеченным из камня, желваки напряжены.
Пальцы на руле побелели. Днем я обвиняла его в лицемерии. А сейчас он везет меня к сестре так, будто счет идет на секунды в жизни его собственной семьи.
Желудок скручивает ледяным спазмом. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь заставить себя дышать.
Больше мы не произносим ни слова до самого шлагбаума перинатального центра.
***
Зона ожидания перед операционной залита холодным люминесцентным светом. Дальше нас не пускают – за широкими матовыми дверями начинается чистая зона.
Мы сидим на длинной пластиковой скамейке. Между нами – три метра дистанции. Я комкаю в пальцах край куртки. Мирон сцепил ладони в замок, упершись локтями в колени, и смотрит в пол.
Каждая минута растягивается в пытку. Пульс стучит в висках так сильно, что закладывает уши. Я жду крика, хоть какого-то звука, но за тяжелыми створками царит глухая, стерильная тишина.
Спустя полтора часа электронный замок щелкает. Створки разъезжаются. Врач в мятом хирургическом костюме стягивает шапочку, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
У меня подкашиваются колени. Я вскакиваю, забыв про дистанцию. Мирон поднимается следом, его тяжелая ладонь ложится мне на плечо – жестко, удерживая на ногах.
– Родила, – выдыхает врач. – Девочка. Маленькая, тысяча триста.
Воздух застревает в горле. Темнеет в глазах.
– Она жива? – шепчу я одними губами.
– Жива. Дышит на аппарате. Сразу забрали в реанимацию новорожденных, кювез подключили. Для такого срока шансы хорошие, легкие мы успели подготовить.
– А сестра? – голос Мирона звучит ровно, с той самой ледяной уверенностью, которая заставляет людей подчиняться.
– Стабильна. Большая кровопотеря, сейчас на препаратах. Будет спать.
Врач переводит взгляд на меня.
– Она в сознании на пару минут. Требует вас. Идите, только быстро.
***
Влада лежит на узкой кровати в палате интенсивной терапии. Лицо серое, сливается с подушкой, под глазами залегли резкие черные тени. К руке тянутся трубки капельниц.
– Ася… – хрипит она, едва я переступаю порог.
– Я здесь, – подхожу на негнущихся ногах, боясь прикоснуться к ней, чтобы не сделать больно. – Тебе нельзя разговаривать.
– Можно, – обрывает она слабым, надтреснутым голосом. Глаза лихорадочно блестят. – Дай сказать.
Я сажусь на край стула. Внутри всё дрожит от вида ее исколотых, тонких запястий.
– Ты видела нас сегодня… утром в вестибюле, – тяжело сглатывая, произносит Влада. – Когда у меня истерика случилась из-за перевода сюда. Я по твоему лицу поняла. Ты смотрела так… будто я снова всё сломала. Будто мы с ним…
В горле мгновенно встает тугой ком.
– Влада, не надо.
– Дура ты, Аська. – Она прикрывает глаза, по щеке скатывается слеза. – Я от страха задыхалась. Ревела в голос, на ногах не стояла. А он… знаешь, что он говорил, пока держал меня?
Я качаю головой, не в силах выдавить ни звука.
– Он не меня успокаивал. Он про тебя говорил.
Влада судорожно всхлипывает, аппарат у изголовья учащенно пищит.
– Говорил, что ты сильная. Что ты вытянешь. Что у тебя никого, кроме меня, нет, и я не имею права сдаваться. Он не жалел меня, Ася. Он заставлял меня держаться ради тебя.
По моим щекам текут обжигающие слезы.
– Он нас ни на секунду не перепутал, – шепчет сестра, и это звучит как признание, сдирающее старые шрамы. – Ни тогда, несколько лет назад, ни сейчас.
Я плачу в открытую, осторожно касаясь ее холодных пальцев. Моя уверенность, моя слепая обида – всё это рушится, оставляя после себя только звенящую пустоту и стыд за то, что я поверила своим страхам, а не ему.
– Спи, – говорю я, глотая слезы. – Всё будет хорошо.
Медсестра за спиной тактично трогает меня за плечо. Время вышло.
***
Коридор пуст.
Я останавливаюсь. Смотрю на пластиковые сиденья, где еще недавно сидел Мирон. Никого. Только эхо моих шагов отражается от кафельных стен.
Достаю телефон. Экран загорается, высвечивая одно новое сообщение.
От него.
«Стёпа проснулся в машине, испугался. Я увез его к себе, пусть досыпает в нормальной кровати. Оплату реанимации и палаты для Влады я закрыл, утром к тебе подойдет главврач с документами. Мой водитель будет ждать тебя у входа в восемь. Вопрос с моим предложением закрыт. Я обещал не давить – я не давлю. Занимайся сестрой.»
Слова бьют наотмашь. Сухие, рубленые, как строчки в корпоративном контракте. Ни единой эмоции. Идеальный контроль и абсолютное доминирование даже сейчас, когда он просто отстраняется.
Телефон едва не выскальзывает из ослабевших пальцев. Вдоль позвоночника течет липкая, холодная капля пота. Я стою посреди больничного холла и понимаю, что он только что забрал сына в свой охраняемый мир, решил все мои финансовые проблемы одним переводом и при этом – окончательно закрыл передо мной дверь.
Глава 15
Ася.
Такси резко тормозит у шлагбаума – прямо перед въездом в элитный поселок. На часах – шесть утра.
Я распахиваю дверь, на ходу подхватывая Стёпу. Приложение в телефоне автоматически списывает деньги за поездку. Вчера вечером сын, шмыгая носом в машине, сдал всё: папа собрал вещи, сказал, что уезжает работать в другой город надолго, а видеться они теперь будут только по видеосвязи.
Ночью меня накрыла паника. Такая глухая, удушливая. Я поняла: если сейчас промолчу – это будет конец. Настоящий.
У контрольно-пропускного пункта стоит знакомый черный внедорожник. Багажник открыт. Водитель загружает туда кожаную дорожную сумку, а Мирон стоит рядом. Тёмное пальто, идеальная, как по линейке выверенная осанка.
Стёпа вырывает свою ладошку из моей и бежит вперед.
– Папа! Пап, не уезжай!
Мирон резко оборачивается. На секунду его непроницаемая маска спадает. Он машинально делает шаг навстречу, подхватывает влетевшего в него сына, но смотрит на меня. Взгляд сканирующий, колючий.
– Что случилось? – голос звучит глухо. – У меня рейс через три часа.
Пульс бьет в виски так сильно, что закладывает уши. Я подхожу ближе.
– Я видела вас вчера. – Горло перехватывает спазмом, но я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза. – Через стекло ординаторской. Ты обнимал Владу, она плакала у тебя на груди. А я стояла в коридоре и решила, что это доказательство. Опять. Я не подошла. Просто развернулась и сбежала.
Пальцы Мирона крепче сжимают Стёпину куртку.
– Я пять лет судила тебя за то, что ты поверил своим глазам, – меня начинает трясти, вдоль позвоночника течет липкий холодный пот. – За то, что ты посмотрел через зал ресторана, увидел картинку и всё перечеркнул. А сама... сама сделала то же самое. Поверила с первого взгляда. Не узнав правду. Мы квиты. Слышишь? Квиты.
Стёпа на руках у Мирона замирает, чувствуя напряжение взрослых.
– Ты оставил свой вопрос открытым, – я делаю еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума. – А я так на него и не ответила. Я тебя пять лет не забыла. Ни на один день.
В утреннем воздухе повисает звенящая тишина. Слышно только, как тихо гудит мотор внедорожника.
Мирон опускает Стёпу на асфальт. Делает этот последний шаг сам и берет мое лицо в ладони. Его руки горячие, жесткие. Он целует меня торопливо, отчаянно, словно боится, что я сейчас исчезну. Это тот самый поцелуй, который мы задолжали друг другу. Без осторожности, на глазах у застывшего охранника в будке.
Я задыхаюсь, утыкаясь лбом ему в подбородок. У Мирона сумасшедший, совершенно нетипичный для него растерянный взгляд. Зрачки расширены.
Стёпа дергает его за рукав пальто.
– Пап. А мы теперь все вместе будем? Мама больше не будет плакать?
Мирон моргает. Бледнеет. В его глазах что-то окончательно ломается. Он медленно опускается на корточки прямо на холодный асфальт и утыкается лбом в растрепанную макушку сына, пряча лицо, тяжело и судорожно втягивая воздух.
***
Спустя месяц в «Незабудке» звенит колокольчик – дверь распахивается, впуская в теплое помещение колючий морозный воздух.
Магазин гудит. Мама, проглотившая свою гордость ради возможности общаться с внуком, методично протирает вазоны и что-то негромко рассказывает Зинаиде Марковне. Влада, сутулая, с резкими тенями под глазами, аккуратно складывает в термосумку контейнеры со сцеженным молоком – через час ей ехать в перинатальный центр к дочке, которая уверенно набирает вес в кювезе.
В проеме появляется Мирон. На нем снова строгое кашемировое пальто, за ним деловито топает Стёпа. В руках Мирон держит широкую деревянную коробку, перевязанную крафтовой лентой. Внутри – густое, нереально синее море.
Он подходит к прилавку и ставит коробку на столешницу. Зинаида Марковна роняет секатор. Мама осекается на полуслове. Влада замирает, прижимая к груди пустой контейнер.
– Незабудки, – ровным, спокойным тоном сообщает Мирон.
Я смотрю на крошечные синие лепестки, а потом замечаю главное. В самом центре, аккуратно зажатая между тонкими сухими стеблями, лежит маленькая бархатная коробочка.
