Текст книги "Записки Русалочки"

Автор книги: Сонда Тальбот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Однако наше безоблачное общение было прервано бесцеремонным вмешательством друга Иллиана – Боркью, который вдруг завел речь о том, как он презирает людей, которым нечем оплатить не только услуги адвоката, но и свою «никчемную» жизнь.

Дело в том, что Эрни зачастую имел дело с не очень состоятельными, а то и вовсе бедными клиентами, которым без помощи хорошего адвоката пришлось бы туго. Это было одной из причин его известности. Еще бы: адвокат, который может заработать своей речью огромное количество денег, защищает плебеев! Это вместо того, чтобы иметь дела с аристократами, которые заслуживают хорошей защиты…

Боркью Лорксон, по всей видимости, недолюбливал Эрни. Типичный сноб, такой же, как и Иллиан, – скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, – он чванливо выставлял на показ свой аристократизм и всячески пытался намекнуть на «низкое» происхождение Эрни. Боркью явно пытался «выглядеть» в моих глазах, потому что я с самого начала почувствовала, как его масляный, отнюдь не аристократический взгляд скользил по моему телу, покрытому синим бархатом платья… От этого взгляда по моей коже запрыгали мурашки, слишком уж сильно напоминал он взгляд того человека, с которым когда-то свела меня судьба… А в промежутке между сальными взглядами противный Боркью осыпал язвительными насмешками Эрни, который, надо сказать, держался с большим достоинством…

– Не понимаю, как можно защищать людей без происхождения, без образования, и, самое главное, без мозгов в голове, – надменно вещал Боркью. – Этот сброд не заслуживает внимания, и его место – в тюрьме. От своей несостоятельности и нищеты они готовы на любое преступление. И мне совершенно не ясно, почему вы, мистер Дженкинс, считаете, что они нуждаются в вашей помощи…

– Во первых, – холодно начал Эрни, – этот, как вы выразились, сброд частенько рождает таких людей, которым многие аристократы и в подметки не годятся. Взять хотя бы Роберта Бернса. Вы-то, Боркью, наверняка его читали, обучаясь в… Кембридже, если я не ошибаюсь? – Он вопросительно и немного снисходительно посмотрел на Боркью, который, по всей видимости, слышал о Бернсе, но так и не удосужился прочесть его стихи. – Так вот, – продолжил он. – История Роберта Бернса, обычного бедняка, который стал гордостью не только Шотландии, но и Англии… Если вы помните, у поэта была возлюбленная. И не просто возлюбленная, а возлюбленная с происхождением… – Эрни произнес это слово с некоторым ехидством. – Родители этой возлюбленной, увы, не помню, как ее звали, относились к этой связи весьма негативно. А теперь… Теперь Роберта Бернса знает даже младенец в пеленках, а вот фамилию этих заносчивых богачей никто не помнит… А во-вторых, дорогой мой Боркью, образование и ум – отнюдь не тождественные понятия. Вы можете трижды отучиться в Кембридже, Виндзоре или еще где-нибудь, но, если вы человек пустой и бесчувственный, ума вам это не прибавит. Культуры, а я имею в виду внутреннюю культуру, тоже… И в-третьих. В тюрьме должны сидеть преступники, а не те люди, которые из-за своей бедности не могут иметь достойного защитника на суде…

Я была настолько поражена этой красивой и достойной отповедью, что не смогла удержаться и зааплодировала Эрни. Боркью бросил на меня уничижающий взгляд, мол, все с тобой понятно, ты ведь и сама из той же среды… Но, честно говоря, мне было совершенно наплевать на этот знак презрения. Когда рядом с тобой сидит такой защитник, как Эрни, волей-неволей чувствуешь себя гораздо увереннее.

– Ну с вами, мистер Дженкинс, мне все было ясно с самого начала. Но вот молодая леди, которая сидит рядом… Кто она? – ехидно улыбнулся Боркью…

В этот момент я чертовски пожалела, что не могу говорить и дать отпор, как Эрни. Но Эрни прекрасно понял, в какой ситуации я оказалась, и тут же поспешил мне на выручку.

– Это, как вы изволили выразиться, молодая леди… Она подруга Иво. Не сомневаюсь, что вы наслышаны о крушении яхты «Дуврский голубь» рядом с Белыми Скалами. Дона была экскурсоводом и потеряла голос, спасая пассажиров «Голубя».

– Да-да, что-то припоминаю, – хитро прищурил свои масленые глазки Боркью. Во мне зародилось беспокойство, я чувствовала, что этот человек что-то задумал. – Значит, экскурсоводом? – обратился он ко мне. Я кивнула. – И, если не секрет, молодая леди, сколько же вам платят за эту… работу. – Пауза была довольно долгой, Боркью вложил в нее всю силу своего презрения к понятию «работа». Конечно же, работа – это не для него. Это для таких, как я, и чудаков типа Эрни. Но все же я ответила, написав на дощечке примерную сумму того, что приносила мне моя работа. Боркью взглянул на дощечку и сморщился. Неудивительно. Те деньги, что я получала за месяц, он тратил, наверное, за час… Но я никогда не стыдилась ни своей должности, ни тех денег, которые я достойно зарабатывала. – Итак, молодая леди, объясните мне, прошу вас, как можно жить на эти деньги?

«Совершенно спокойно, мистер Боркью, – написала я. – Без ущерба для здоровья и риска для жизни». Ответ получился резким, но я не считала, что какой-то Боркью имеет право унижать и поучать меня. Увы, мой ответ его только раззадорил.

– Замечательно, мисс…

– Дона, – подсказал Эрни.

– Замечательно, мисс Дона… Но неужели вы не чувствуете потребности в деньгах, не чувствуете желания обладать ими и тратить столько, сколько вам заблагорассудится? Что вы можете позволить себе из того, что имею я? Свежие устрицы с бокалом розового шампанского на завтрак, почетное членство в клубе по гольфу, дорогие подарки любимым женщинам, новинки, которые могут только сниться простому смертному?

– Послушайте, Боркью, – попытался заступиться за меня Эрни, – вам не кажется…

Но я не дала ему закончить, показав, что хочу ответить на этот вопрос сама. Я начала было писать ответ на своей дощечке, поеживаясь под пристальным взглядом Боркью, но тут вмешался Иво, который, как выяснилось, слышал часть нашего разговора.

– Не затрудняй себя писаниной, – сказал он. – Объясни мне, а я переведу.

Лицо Иво выражало смесь негодования и презрения, которое было явно адресовано Боркью. Видно было, что Иво с трудом сдерживался, чтобы не наговорить гадостей этому типу.

Рядом со мной сидели два человека, которые готовы были заступиться за меня, но, тем не менее, предоставили мне возможность ответить. Я почувствовала себя увереннее, бодрее и жестами объяснила Иво, что я хочу сказать. Он улыбнулся, довольный ответом, и перевел для Боркью:

– Дона может позволить себе очень многое. То, что недоступно людям денежным, но лишенным воображения. Тихие сумерки, пропитанные медом и сладким ароматом акации, розовый сад, в котором у каждой розы есть свое имя, мечтательное одиночество, овеянное легким ветерком, запах моря, цветы на Белых Скалах, вид которых порождает массу фантазий… Вас интересует продолжение списка, Боркью? Или вам этого достаточно?

– Не сомневаюсь, что в Доне умер второй Роберт Бернс, – съязвил Боркью, которого мой ответ поставил в тупик. И ему, Боркью, истинному аристократу, очень не хотелось, чтобы это заметили. – Но все это слишком призрачно… Не уверен, что необеспеченная старость будет порождать в ней такие же фантазии…

Иво вновь перевел для Боркью мой ответ:

– Дона считает, что, какой бы ни была ее старость, она встретит ее достойно. А погоня за «пошем» – удел людей, лишенных возможности мыслить свободно и иметь обо всем собственное мнение…

– «Пош», – усмехнулся Боркью, – это модное словечко вовсе не отражает потребностей аристократического общества. Мы не стремимся выделиться из толпы. Нам незачем этого делать. Мы и так – избранные.

– И тем не менее, – снова перевел Иво, – вы гонитесь за модой, вы ежеминутно подчеркиваете свою избранность, вы не сможете жить без своих денег и титулов. Если у вас отобрать все это, вы будете беспомощны, как дети, потому что ваши амбиции не позволяют вам учиться жить по-настоящему… Скоро вы станете динозаврами, чудищами, вроде Несси, потому что ваши времена уже проходят…

Боркью побледнел как полотно и уставился на меня безумным взглядом. По всей видимости, я нанесла ему жесточайшее оскорбление. В тот момент я не удивилась бы его фразе: «если бы вы были мужчиной»… Но он ее не произнес, потому что, подозреваю, залепить мне порядочную оплеуху мешал ему не мой пол и даже не его аристократизм, а наличие рядом со мной людей, готовых за меня вступиться.

Эрни и Иво смерили его презрительными взглядами. На секунду мне даже показалось, что они гордятся тем отпором, который я дала Боркью. Кто бы мог подумать, что Иво, который по логике вещей должен был отстаивать позиции Боркью, будет на моей стороне. Хотя сейчас это было для меня естественно. Сейчас, когда я знала Иво гораздо лучше, чем раньше…

– Где вы ее нашли? – внезапно вмешался в разговор Иллиан, который внимательно слушал мои выпады против Боркью. – Какая резкость во взглядах… Какая категоричность… Хотя, как можно ожидать гибкости мысли от девушки, которая работала, кем вы там сказали…

– Экскурсоводом… – Лицо Иво исказилось. Карий взгляд заволокли тучи, которые готовы были вот-вот разорваться громом и молниями. С одной стороны, мне, конечно же, было приятно, что Иво заступается за меня, но с другой… Мне стало по-настоящему страшно. Я ни разу не видела Ивора Видхэма, выведенного из себя. И, честно говоря, не хотела увидеть. Поэтому я незаметно дернула его за рукав пиджака и объяснила, что меня совершенно не интересует, что там говорит обо мне этот заносчивый тип Иллиан. Иво понимающе кивнул. Он увидел, что я не хочу ссоры, и постарался взять себя в руки. – У вас есть свое мнение, Иллиан, а у меня – свое. Думаю, каждый останется со своей моралью. Но я очень прошу вас, не задевайте Дону. Она ничем этого не заслужила.

Тон, которым Иво произнес эту речь, был вежливым, но твердым. Иллиан, кажется, понял, к чему могут привести оскорбления в мой адрес, и поспешил сменить тему. А вот Боркью… Боркью весь вечер поглядывал на меня исподлобья. Теперь к сальности в его взгляде примешивалась еще и ненависть. Ненависть к таким, как я: бедным, но умеющим постоять за себя… Я не боялась Боркью, но все же… Такой взгляд я уже видела, и его обладатель доставил мне немало боли…

Позже, когда мы вернулись к Иво, я все-таки набралась смелости и спросила у него, зачем ему нужно было везти меня на этот ужин. Мой вопрос застал его врасплох. Кажется, он не собирался объясняться. В глазах застыла какая-то нерешительность, смущение. Как у мальчишки, которого родители поймали у шкафа с банкой варенья в руках. Но я хотела получить ответ, и Иво это понял.

– Не знаю, поймешь ли ты, Русалочка… В компании Иллиана я всегда чувствовал себя отвратительно. Ну это ты, думаю, уже поняла. Однако я вынужден соблюдать эти проклятые условности с ужинами, обедами и всем прочим… Алисия – его сестра и моя невеста. Из-за нее я участвую в этом представлении, фарсе, который называется «светской жизнью». Правда, ее мне скрашивает присутствие Эрни, а теперь и твое… И потом Алисия… Я должен был показать тебя всем этим людям, чтобы они не думали, что мне есть чего стесняться… Знаешь ли, многие люди совсем не то думают о наших отношениях, и поэтому я решил расставить точки над «i»… – Он запинался, и я видела, что ему совсем не просто говорить об этом. Признаться, и мне непросто было слушать его. Я не могла и помыслить о том, что между мной и почти женатым человеком может быть что-то большее, чем простая дружба. Но кто-то мог, и нельзя было сбрасывать этот факт со счетов… – То, что мы приехали вместе, должно было положить конец сплетням за спиной. Я не циник, и все прекрасно об этом знают. И то, что я пришел с тобой, доказывает, что мне нечего скрывать…

Раньше я не задумывалась о том, сколько хлопот доставляю своим пребыванием в доме Иво. Но теперь я настолько живо представила себе мнение об этом Алисии, Иллиана и других людей, что единственным моим желанием было покинуть этот дом, о чем я тут же сообщила Иво.

– Нет, нет… – В голосе Иво послышался испуг. – Мистер Колчет считает, что ты еще недостаточно пришла в себя. И потом… Потом… Стоит ли принимать скоропалительные решения из-за каких-то сплетен? Пожалуйста, Русалочка, выброси все это из головы. Ведь, в конце концов, правда на нашей стороне…

Я объяснила Иво, что его невеста, скорее всего, так не считает. И, может быть, именно поэтому до сих пор не вернулась из Аспина…

– Уверяю тебя, Алисия торчит в Аспине совсем по другой причине, – мрачно ответил он. – И, увы, эта причина не во мне. Но я не хочу говорить об этом. Во всяком случае, сейчас… Что же касается твоего отъезда… Он ничего не изменит в отношении этих людей ко мне. А тебе нужен хороший доктор, под наблюдением которого ты будешь находиться. Тем более ты наверняка привыкла к мистеру Колчету…

Я улыбнулась. Иво был абсолютно прав. Желание уехать улетучилось так же спонтанно, как возникло. Уехать в Кентербери, расстаться с Иво, возможно, навсегда… Я вдруг до глубины души почувствовала, какое же оно болезненное, это «навсегда»… Какое страшное, отравляющее душу слово… Сердце свернулось в клубочек, как спящий котенок, и я испытала почти физическую боль. Как странно… Ведь Иво – просто друг, которого я приобрела совсем недавно. Почему же так больно и сложно понять, что рано или поздно наши пути разойдутся? Почему? На этот вопрос я и сейчас не нахожу ответа… Как и на многие другие…

Но не все мои вопросы остались без ответа. Как я уже писала, Иво открывался мне гораздо больше и глубже, чем кому бы то ни было. Одним из таких откровений стало для меня то, что он рассказал о своих родителях и младшем брате… Эта история многое объяснила мне, но многое и запутала.

Родители Иво – Элиза и Джошуа – поженились холодным сентябрьским днем в одной из дуврских церквей. Ровно через девять месяцев на свет появился Иво, первенец, в котором, казалось бы, родители должны были души не чаять… И Джошуа Видхэм действительно обожал новорожденного, но избалованная красавица Элиза Видхэм воспринимала сына как нечто совершенно лишнее и ненужное…

Уже в пятилетнем возрасте Иво понял, что мать относится к нему совсем не так, как большинство матерей к своим детям. Он почти не видел Элизу, которая находила любой предлог, чтобы уехать из поместья, подальше от своего совсем недавно родившегося ребенка.

Воспитанием Иво занимались отец и приходящие няни, меняющиеся каждые полгода. Иво так и не понял, какими соображениями руководствовалась его мать, Когда избавлялась от очередной квалифицированной работницы, имевшей солидный опыт и отличные рекомендации. То ли она ревновала отца к тем женщинам, которые воспитывали Иво, то ли не хотела, чтобы сын привык к кому-то из них. Но и то, и другое объяснение было сомнительным. Джошуа обожал свою взбалмошную жену и никогда не смотрел на других женщин. А сын… Сын всегда был ей безразличен…

Когда она, устав от путешествий, гостей и развлечений, возвращалась наконец домой, то попросту игнорировала маленького Иво. Ее раздражало все: и наивные вопросы, которые задают обычно маленькие дети, и желание Иво посидеть у нее на коленях, и элементарная просьба сына поцеловать его на ночь. От всего этого у Элизы начинались мигрени и истерики, и она вновь уезжала из поместья, чтобы «развеяться».

Иво никогда не называл ее матерью – это слово выводило ее из себя. Она настоятельно просила сына называть ее Элизой. Просто Элизой… А маленькому Иво так хотелось хотя бы раз назвать ее мамой и почувствовать, что он нужен ей…

А потом Элиза забеременела второй раз, и у Иво появился брат. Вначале он даже обрадовался этому. Значит, теперь ему будет не так одиноко. Но потом, когда он понял, что это новое существо лишило его последнего шанса завоевать расположение матери, брат-конкурент стал ему ненавистен.

Теперь Элиза не замечала никого, кроме этого ребенка, постоянно пищащего в своей кровати и вечно требующего внимания. Она неустанно крутилась возле него, самостоятельно меняла пеленки, сюсюкала с ним и пела ему колыбельные. Иво с трудом сдерживал в себе растущую злобу. У этого ненавистного брата было все, чего он хотел… Им занимались не вечно приходящие няни, а Элиза. Та самая Элиза, которая раньше и слышать не хотела о грязных пеленках, погремушках и бутылочках с молоком…

Боясь, что рано или поздно его злость прорвется наружу, Иво запер в себе свою ненависть и полностью отгородился от окружающего мира. Он посвятил себя чтению книг, изучению языков, живописи и музыке. И единственным человеком, с которым он мог найти общий язык, по-прежнему оставался отец.

Джошуа Видхэм был мягким, чувствительным и в то же время очень замкнутым человеком. Он женился по большой любви и до сих пор безумно любил свою жену, прекрасно отдавая себе отчет в том, что она к нему совершенно равнодушна. Эта безответная любовь не ожесточила его, а, наоборот, сделала романтиком и фантазером. Правда, ни романтизм, ни фантазии Джошуа не удалось воплотить в жизнь, потому что все его попытки завоевать любовь или хотя бы расположение жены закончились полным провалом. В этом они с Иво были похожи, и это еще больше сближало их. А Элиза смотрела на них с презрением, как на жалких неудачников, которым только и остается, что поддерживать друг друга в своем одиночестве…

Однако развестись с мужем и бросить старшего сына Элиза не решалась. Слишком уж сильным в ней было начало, заложенное в нее родителями. Развод – это плохо, потому что сразу же начнутся сплетни. Развод – это плохо, потому что настоящая леди, женщина с хорошей репутацией и родословной, никогда не бросит своего мужа и сына. А то, что в результате такой семейной жизни все трое сходят с ума, – это абсолютно никого не волнует. Иногда Иво думал, что если бы мать набралась смелости и ушла от них, им всем было бы гораздо легче… Но Элиза Видхэм считала иначе.

Рождение второго ребенка довело ее пристрастие к «светскости» и избранности до абсурда. Она выбрала своему сыну, который все еще писал в пеленки и пил из бутылочки, точно такую же невесту из «хорошей» семьи. Джошуа впервые за все это время поднял на жену голос, обвинив ее в том, что она «чокнутая аристократка», в голове которой гораздо больше мусора, чем в самом грязном мусорном баке. Но это меткое высказывание не заставило Элизу передумать. Хотя ровно два месяца после ссоры они с Джошуа и словом не перекинулись. А Иво, уже начавшему понимать, что происходит в доме, оставалось только жить в этом бреду, стараясь не сойти с ума.

Его брат, нервный мальчик с большими голубыми глазами, нуждался в повышенном внимании и постоянно досаждал Иво. Иво пытался перебороть в себе неприязнь к брату, но ничего не выходило. Поэтому он старался проводить дома как можно меньше времени, а если ему это не удавалось, придумывал любые отговорки, чтобы не общаться с братом.

Но однажды случилось нечто ужасное. Элиза Видхэм, только что научившаяся управлять катером, пригласила на морскую прогулку всех членов семьи. Такие совместные поездки были делом довольно редким, но Иво решил отказаться. Ему все равно не доставило бы радости лицезрение матери, без конца сюсюкающей с младшим братом, и заискивающее лицо отца, который все еще продолжал надеяться на чудо. Он остался дома, устроился в удобном кресле и в очередной раз перечитывал «Оливера Твиста» Диккенса.

День прошел, наступил вечер, а родители не возвращались. Иво показалось странным, что их прогулка настолько затянулась. Но спустя какое-то время незнакомый голос по телефону сообщил ему, что яхта разбита, его родители – в больнице, а младший брат… утонул. Да, Иво не любил своего брата, более того, иногда он даже желал ему смерти, но в этот момент все перевернулось в его душе. Он проклял свои мысли, свои неосознанные желания, но было уже поздно…

Через полгода умерла и Элиза. Эта катастрофа оказалась для нее слишком сильным потрясением. А Джошуа Видхэм дождался поступления сына в университет и уехал путешествовать. Жизнь в Англии теперь ассоциировалась у него с беспросветной тоской и вечным ожиданием чуда, которое никогда не произойдет…

Мы стояли на вершине Белых Скал, поросшей маленькими желтыми цветами. Дул легкий ветерок и ласково теребил волосы на наших головах. Лицо Иво… Сейчас я вспоминаю его лицо и не могу передать словами, сколько тоски, сколько отчаяния было в нем. Как будто то, о чем он рассказал мне, случилось не много лет назад, а только вчера. Ему до сих пор было больно, и он продолжал винить себя в случившемся. Как будто его мысли могли повлиять на ход событий в тот ужасный день…

Мне так хотелось сказать ему что-то ободряющее, объяснить Иво, что он напрасно изводит себя мрачными мыслями, что все равно уже ничего не изменить… Но ему не нужны были объяснения. Все эти годы он свято верил в то, что причастен к смерти брата и матери. И едва ли что-то способно поколебать эту веру…

Мне кажется, я понимаю, как оказалась в поместье Видхэмов. Иво просто платит по счетам своему прошлому. Он думает, что, помогая мне, делает то, что когда-то не сделал для своего брата, утонувшего у Белых Скал… Как дать ему понять, что Бог простил Иво дурные помыслы и позволил мне спасти его в том же месте и при схожих обстоятельствах? Как заставить его поверить в то, что он не виноват?