Текст книги "Дом в Цибикнуре"

Автор книги: Софья Могилевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 30. Красная рябинка

Наташа ловко перекинула в лазейку одну ногу, потом просунула голову и плечо и вылезла по другую сторону плетня.

Вот он, Алёшин сад и Алёшин огород…

Всё здесь было не так, как летом. Всё стало непохожим, неузнаваемым. Если бы не знакомая лазейка (сколько раз летом приходилось сквозь неё пролезать!), можно было бы подумать, что это совсем посторонний, чужой сад.

Всё изменила тут осень.

Пустые и голые стояли деревья, и ничего, кроме вороха прелой, опалённой осенними морозами листвы, не было на земле.

Где высокий и пышный малинник, в которой даже Алёшину голову нельзя было разглядеть? Только по голосу можно было понять, в какой стороне Алёша, куда он кличет своих детдомовских друзей, чтобы показать им самые крупные и самые сладкие ягоды.

Неужели эти сухие и голые, эти безлистые прутики – это и есть те самые малиновые заросли?

И деревья рябины, растопырившие во все стороны обнажённые ветви, казались какими-то сухопарыми. Ничего на них не оставалось. Только скрюченные, шуршащие, похожие на бумажки листья шевелил ветер. Лишь на одном дереве, на самой макушке, случайно, чудом уцелело несколько багряных кистей. Видно, Алёша не смог залезть на такую высоту.

Эти красные кисти ветер качал, будто весёлые праздничные флажки.

Наташа пробежала между грядками, между кустами, мимо маленькой, низкой баньки и толкнула калитку, которая вела в большой двор.

Вот и сама изба. С высоким крыльцом. С белыми наличниками вокруг окон. С обширными сенями, коровником, сараем и кладовкой.

У Алёши, как и у них в доме, как и в других деревенских избах, как во всех городских домах, как всюду, по всей советской земле, в этот день шло приготовление к наступающему празднику.

Наташины ноги быстро застучали по ступенькам крыльца, потом в сенях. Она дёрнула на себя входную дверь и вместе с осенним ветром ворвалась в избу. Все – и Алёша, и бабушка, и Аннушка, и оба Алёшиных братика, – все были дома, и все занимались разными праздничными делами.

– Наташа?! – удивился Алёша и так быстро вскочил со скамьи навстречу Наташе, что все еловые ветки с его колен упали на пол.

Он тоже, по примеру детдомовских ребят, плёл зелёную гирлянду, чтобы к празднику украсить двери своей почты.

– Наташенька! – взвизгнула Аннушка и поскорее поставила горячий утюг на шесток.

Она подлетела к Наташе и принялась стаскивать с неё пальто.

И оба братика во все глаза уставились на Наташу.

Только бабушка продолжала месить тесто, хотя и глянула в сторону Наташи. Тесто под её руками урчало и квакало на разные голоса.

Наташа даже растерялась, так хорошо её все встретили. А она-то боялась Алёши! Сколько времени они совсем не говорили друг с другом!

– Я только на одну минуточку! Прямо на секундочку по очень важному» делу, – быстро заговорила она, стаскивая с себя шубку и снимая калоши.

Прежде всего нужно было со всеми как следует перездороваться. Наташа, тряхнув несколько раз головой в сторону бабушки, в сторону Алёши, братиков и Аннушки, сказала:

– Здравствуйте, бабушка! С праздником вас! Здравствуй, Алёша! Здравствуйте, мальчики! А с тобой, Аннушка, мы виделись сегодня у нас дома тысячу раз. Но всё равно, здравствуй…

Алёша со сдержанным удивлением наблюдал Наташу. Что с ней? Почему она такая весёлая? Может, получила всё-таки письмо? Может, не почтой, а с какой-нибудь оказией? Только ведь ни один человек последние дни не приезжал в детдом. Уж кто-кто, а он-то об этом хорошо знает…

– А мы уже сплели и уже развесили наши гирлянды… Гляди, какие у меня исколотые руки. Такие колючки – эти ёлки! – оживлённо и весело продолжала Наташа.

– Нет, – сказал Алёша, показывая свои крепкие руки, – нет, мои руки таких колючек не боятся… Садись, Наташа, вот сюда, на это место… Гостьей будешь.

Какая жалость, что в этот день было столько разных дел в их собственном доме и нельзя было подольше задержаться в доме у Алёши! Никак нельзя было. Софья Николаевна велела вернуться поскорее, А так было хорошо, так славно было у Алёши!

Хотя Наташа уверяла, что сыта по самую макушку и ещё выше, что только что кончился обед и вечером будет необыкновенный, праздничный ужин, всё равно ничего не помогало.

Уже бабушка, бросив тесто, раздувала на шестке горячие угли и жарила на большой сковороде яичницу. Уже Аннушка нырнула куда-то вниз, в подпол, и не успела Наташа моргнуть, она вынырнула наверх с миской квашеной капусты и солёных огурцов.

– Ешь! – сказала она, поставив перед Наташей миску.

Тогда Наташа, вкусно похрустывая солёным огурцом, объяснила, что Софья Николаевна, все ребята и весь детдом просят у Алёши побольше красной рябинки, потому что это очень украсит их зелёные гирлянды и брусничные букеты на праздничном столе.

Алёша только головой кивнул – и оба братика куда-то исчезли. Через мгновение они вернулись с такими охапками рябиновых веток, что еле-еле тащили их.

Несколько веток рябины бабушка сейчас же сунула в тёплую печь, а остальные Алёша положил около Наташи на лавку.

– Возьми, – сказал он. – Они будут в самый раз с зелёными ёлками…

А ту рябинку, которую бабушка сунула в печь, Наташа вместе с Алёшиными братиками и Алёшей распробовала. Мягкие горьковато-кислые ягоды были тёплые и терпкие на вкус, и от них щемило язык и дёсны…

– А самое главное, знаешь, зачем я пришла? – спросила Наташа. – Угадай.

– Нет, – сказал Алёша, – мне не угадать.

– Вот ты какой! Самое главное – я пришла тебя звать к нам на праздник. Обязательно приходи сегодня на торжественное собрание. Сегодня мы первый раз пустим наше радио.

– Знаю, – сказал Алёша.

– Придёшь? Ты обязательно должен притти и братиков привести.

– Приду.

– И ты, Аннушка, смотри приходи… и бабушка.

Когда Наташа возвращалась домой и снова пролезала через дыру в плетне, она, немного замявшись, сказала:

– Алёша, можно спросить тебя про одну вещь?

– Спрашивай, – сказал Алёша, придерживая руками прутья плетня, чтобы Наташе с ворохом рябины было ловчее протиснуться.

– В эти дни у вас на почте писем не разносят?

– Нет, – сказал Алёша. – Седьмого из города совсем не приезжает почта. Только восьмого, после обеда. А разносить я буду девятого.

– А если будет какое-нибудь очень важное, очень, очень важное письмо, тогда ты его принесёшь?

– Да, – сказал Алёша, – если будет такое важное письмо, я его сразу принесу в детдом…

Обратно домой Наташа вернулась ещё более весёлой и оживлённой.

– Скорее, скорее беги в столовую! – встретила её у входа Клава. – Там ещё столько дел, что голова кругом идёт… А ведь собрание уже скоро… И, может быть, знаешь, вечером будет важное выступление по радио.

Наташа с красной рябинкой в руках, не заходя в дом, помчалась помогать в столовую.

Глава 31. Канун праздника

Удивительно, до чего преобразился весь дом! Он стоял такой торжественный, светлый и прибранный! Белоснежные выутюженные занавески даже топорщились на окнах. На всех кроватях лежали розовые и голубые пикейные покрывала, а на пышно взбитых подушках были белые накидки.

Вдоль всего коридора тянулась полосатая дорожка, и ребята обходили её бочком, чтобы как-нибудь не смять и не сбить в сторону.

А над входом висела такая густая зелёная гирлянда, что, право же, казалось, что настоящая большая ель ради праздника сама пришла из лесу и обвилась всей своей хвоей над входом в дом.

Но что творилось в столовой!

На всех столах были совершенно белые, без единого пятнышка, скатерти, и всюду стояли пышные букеты тёмной брусничной зелени с красными гроздьями рябины.

Над окнами, над дверью, возле портретов, просто на стенах висели сосновые и еловые ветки, и свежий запах леса, разливаясь по столовой, старался пересилить необыкновенные ароматы, которые лились из всех кухонных кастрюль и горшков.

Что это были за ароматы! Прямо невозможно было утерпеть, чтобы не сунуть коса в раздаточное оконце и как следует, пока хотя бы носом, не попробовать всех вкусностей, которые наготовили повара к сегодняшнему ужину.

Недаром старший повар Елена Ульяновна сидела еле живая на одном табурете, положив обе ноги на второй табурет.

И недаром второй повар Тоня то и дело подходила к огромней, двадцативёдерной бочке и всё пила да пила холодную воду. Кружку за кружкой, кружку за кружкой…

И, наконец, недаром накануне вечером, почти заполночь, в кухне шло бурное заседание всего кухонного начальства во главе с завхозом Ольгой Ивановной. Нужно было из всех тех продуктов, из которых готовили каждый день, составить такое праздничное меню, чтобы оно совсем не напоминало каждодневное. А это было не так-то просто!

Но когда с утра повара принялись за готовку, всё придуманное накануне неожиданно полетело насмарку.

Чуть свет из соседнего Куптурского колхоза на кухню явился паренёк с мешком за спиной. Он скинул на пол мешок, развязал его и перед восхищёнными взорами Елены Ульяновны и Тони стал выкладывать на стол одного за другим хорошо раскормленных гусаков.

Выложив на стол гусаков, паренёк аккуратно сложил мешок и сказал:

– Иван Иваныч, наш куптурский председатель, и все колхозники велели сказать: «Пусть ребятишкам будут весёлые праздники!»

Не успела кухонная дверь закрыться за куптурским пареньком, как кухня снова принимала гостей. На этот раз явилась тётка Дарья, самая главная заведующая молочной фермой их собственного Цибикнурского колхоза. С тёткой Дарьей пришла тётка Агафья. Обе они принесли по бидону молока и по жбану сметаны и творога. Да впридачу у каждой было в платочке по десятку яиц (это уже не от колхоза, а от самих себя ребятам к празднику).

Совершенно ясно, что тут же, буквально на лету, всё праздничное меню было составлено заново.

И совершенно ясно, какое это получилось меню, с прибавлением гусаков, молока, сметаны, творога и яиц!

Поэтому и неудивительно, что к вечеру Елена Ульяновна еле дышала, положив в изнеможении ноги на второй табурет, а Тоня готова была выпить все двадцать вёдер холодной воды из огромной бочки.

Только Ольга Ивановна казалась неутомимой. Большая и грузная, она продолжала порхать из кухни в столовую, из столовой в кладовую, и снова в столовую, и снова в кладовую…

Как это всегда бывало, старшие девочки с одеванием завозились дольше всех. Уже в нарядно убранный коридор в полном составе явились старшие мальчики. Все они были до того гладко прилизаны, что ясно – каждый подставлял свою голову под кран умывальника. Даже вихор на Аркашином затылке каким-то чудом, улёгся и пока смирно лежал, примокнув к остальным волосам. Уже пришли младшие девочки с воспитательницей Галей. Все розовенькие, чистые. Круглоголовое стрижки-кочерыжки!

Уже были налицо и младшие мальчики. Они даже ухитрились отмыть лиловые кляксы со своих рук.

Уже Ольга Филатовна, воспитательница дошкольников, три раза приходила узнавать, не пора ли привести всех малышей, которые ждут не дождутся начала праздничного заседания.

И Алёша уже пришёл с двумя братиками. Все трое – в белых вышитых рубахах, Алёша – в новых скрипучих сапогах.

И директор Клавдия Михайловна, нарядная и неузнаваемая в тёмном костюме, как-то особенно гладко причёсанная, сидела среди детей.

И Софья Николаевна расхаживала взад и вперёд, тоже не такая, как всегда, а необыкновенно нарядная и праздничная.

И Марина тут же прилаживала и охорашивала ещё раз зелёные гирлянды вокруг портрета товарища Сталина, красную скатерть на столе президиума и красивые букеты с алыми кистями рябины.

И Ольга Ивановна была тут. И Галя. И старичок-бухгалтер Николай Сергеевич. И доктор Зоя Георгиевна, на этот раз без белого халата и без белой косыночки. И оба повара. И няни, и уборщица Аннушка. Все обитатели дома, вся большая дружная детдомовская семья в этот час собралась у репродуктора. Только одних старших девочек пока ещё не было.

Они все до одной находились у себя в комнате. Все друг друга торопили, друг друга подгоняли. И всё валилось у них из рук от этой спешки.

– Вот наказанье! – с досадой вскричала Катя. – Ведь тысячу раз завязывала себе галстук… А сегодня, как нарочно, ничего не выходит… Мила!

– Давай, давай завяжу, – сказала Мила. – Это у тебя от переполнения чувств…

– Пусти, – вдруг решительно сказала Наташа, отстраняя Милу рукой. – Пусти, я сама завяжу.

– Валяй, – добродушно согласилась Мила. – Ты это сделаешь получше моего.

Наташа быстро и ловко начала завязывать Кате пионерский галстук, как полагается – не очень плотным красивым узлом. Близко-близко у своего лица она видела Катино лицо и чувствовала её дыхание.

– Ну, – сказала она, – хорошо получилось? – и вдруг смутилась, закраснелась и стремительно выскочила в коридор.

– Знаешь, Мила, – сказала Катя, – как я хочу, чтобы Наташа получила письмо от своей мамы!.. Я так хочу, что даже сильнее, чем для самой себя.

– Вот и мне, – сказала Мила, – мне тоже весь сегодняшний день хочется, чтобы Наташа получила от мамы письмо. Такой наступает праздник, что нельзя думать о горе.

Глава 32. «Говорит Москва… Говорит Москва…»

Остались самые последние мгновения, чтобы включить радио.

Женя и Генка залезли на столик и стояли под репродуктором, вырывая друг у друга плоскую деревяшку – какое-то их собственное приспособление, вроде маленького репродуктора, через которое им одним слышалось, что творится в эфире.

Они должны были включить радио в самый последний момент, именно в ту самую минуту, когда раздастся голос, который с таким напряжением ждали люди всей нашей страны.

– Есть! – вдруг торопливо прошептал Женя. – Сейчас будет… Сию минуту…

Генка рванул у него деревяшку, приложил к уху и каким-то сдавленным шепотом крикнул:

– Включай!

Сначала ничего не было слышно. Только лёгкое, острое потрескиванье.

Все затаились, не отрывая глаз от круглого чёрного рупора, который висел высоко, чуть ли не под самым потолком.

Наташа, не отрывая испуганных и счастливых глаз от репродуктора, вся напряглась, вся выпрямилась, вся превратилась в слух.

И Катя сидела; тоже вся подавшись вперёд, вытянув тоненькую шейку, крепко сцепив пальцы рук, кинутых на колени. А Клавдия Михайловна обхватила за плечи маленького Николку и, прижав его к себе, вместе с ним подошла поближе к радио и замерла, казалось забыв обо всём на свете…

Вдруг диск ожил.

Зазвучали нежные перезвоны знакомой мелодии, и совсем близко, совсем рядом, совсем тут, в этом коридоре (неужели это могло быть так далеко, неужели это могло быть за тысячу километров от них?), ясный, громкий голос диктора произнёс:

– Говорит Москва… Говорит Москва… Говорит Москва…

Марина хотела сказать мальчикам – Генке и Жене (они всё ещё стояли на столике, приникнув лицами к репродуктору): «Слезайте, сейчас же слезайте вниз!» – и неожиданно для самой себя тоже оказалась рядом с ними и тоже прильнула лицом к рупору.

Вдруг будто шум морского прибоя раздался из тёмного диска. Будто огромная морская раковина, полная шума и рокота набегающих волн, прижалась к уху. Буря рукоплесканий и восторженных возгласов… Это товарищ Сталин появился на трибуне. Это народ встречал своего вождя.

…Солнечным майским праздником, перед самой войной, Марина вместе с физкультурниками Белоруссии была в Москве. В этот день, проходя через Красную площадь, она первый раз увидела товарища Сталина на мраморной трибуне мавзолея.

Марина шла в правой колонне физкультурников, совсем близко к мавзолею. И она увидела товарища Сталина на трибуне, как ей казалось – совсем рядом. Он стоял, положив руку на темнокрасный мрамор, и смотрел на них улыбаясь.

Тогда Марина громко крикнула: «Дорогой товарищ Сталин!..» Она крикнула так громко, как только могла. Изо всех сил. Чтобы товарищ Сталин обязательно ее услыхал…

И пусть вся площадь была полным-полна народа, пусть все до одного кричали ему самые хорошие слова, которые только знали, всё равно он, наверное, услыхал её голос. Он не мог, как ей казалось, не услышать её голоса, самого звонкого и самого слышного из всех людских голосов, которые в этот день раздавались на Красной площади…

И теперь, когда его голос возник из тёмного диска радио, словно не тысячекилометровое пространство отделяло их от того места, где находился он. Да, он находился в Москве, обязательно в Москве, только из Москвы мог он говорить в такой важный, в такой решительный час со всем советским народом. Но, находясь в Москве, он всё равно был тут, вместе с ними.

И вдруг всё смолкло. Наступила полная тишина.

«Товарищи! – сказал он. Голос его прозвучал тихо, без напряжения, как будто разговаривал он тут, совсем рядом, в этой комнате. – Сегодня мы празднуем 25-летие победы Советской революции в нашей стране. Прошло 25 лет с того времени, как установился у нас Советский строй. Мы стоим на пороге следующего, 26-го года существования Советского строя…»

…А в это время на подступах к Сталинграду шло одно из страшных и кровопролитных сражений. Весь город грохотал огнём и взрывами. Земля и небо содрогались от гула снарядов и мин. Волновалась и пенилась Волга, израненная глубокими воронками.

Но под землёй, в подвалах домов, в глубоких блиндажах, радисты, склоняясь над ящиками походных раций, плотно прижимая наушники, слушали его голос. И сквозь грохот канонады от бойца к бойцу, из окопа в окоп, из дома в дом доносились его слова:

«…Я думаю, что никакая другая страна и никакая другая армия не могла бы выдержать подобный натиск озверелых банд немецко-фашистских разбойников и их союзников. Только наша Советская страна, и только наша Красная Армия способны выдержать такой натиск. И не только выдержать, но и преодолеть его».

…Со всех концов огромной и великой Советской страны туда, на поля Сталинграда, в это время стягивались силы невиданной мощи. Армады самолётов неслись по воздуху. Дивизии бронетанковые войск мчались по земле. Дивизионы тяжёлой артиллерии подходили из-за Волги. Со всех сторон собирались советские войска, чтобы на рассвете одного из морозных дней ноября начать гигантское наступление против ненавистного врага, вторгшегося в нашу страну…

И вот прозвучали заключительные слова: «Да здравствует свобода и независимость нашей славной советской родины!» Тогда раздались такие горячие рукоплескания, словно все находившиеся тут, в этом доме, хотели, чтобы преданность и любовь, которыми были полны сердца, перенеслись через поля и равнины, через леса и долы, над городами и сёлами туда, где в эти часы находился товарищ Сталин.

Глава 33. Алёша сдержал своё обещание

Утром восьмого ноября Наташа проснулась с твёрдым убеждением, что обязательно сегодня, с послеобеденной почтой она получит письмо от своей мамы.

Едва только она взглянула на голубое небо, на белые облака, которые медленно плыли, чуть задевая солнце, как эта уверенность стала для неё совершенно несомненной.

Подумать только, все дни стояла такая скучная, серая погода! Солнце даже не собиралось вылезать из-за туч. Тучи так затянули небо, что не было ни одной щёлочки, через которую мог бы проникнуть солнечный луч. И вот нате-ка вам! Сегодня, именно сегодня, когда обязательно ей должно притти письмо, вдруг такая перемена! Такое синее небо. Такие пышные, будто мыльная пена, облака. Такое прямо начищенное до блеска, огромное, сияющее солнце.

Ах, какой выдался денёк! Весёлый, праздничный денёк!

А девочки ещё спят? Вот сони-то! Спать, когда так хорошо? Нет, сейчас она их всех поднимет…

Соскочив на пол, Наташа, перебегая от одной к другой, начинает по очереди будить своих подружек.

Вот Анюта. Ух, как спит!.. Даже причмокивает во сне.

– Вставай, разинюшка! – шепчет Наташа и легонько ударяет по Анютиному носу кончиком Анютиной косы.

– Апчхи! – И Анюта просыпается. – Ты что, Наташенька? – шепчет она добрым, сонным голосом и смотрит туманными глазами. – Ты что?

Она перевёртывается на другой бок, и уже слышно, как она снова ровно дышит и снова во сне сладко причмокивает пухлыми губами.

Милу Наташа звонко целует в горячую, как пышка щёку:

– Скорей поднимайся, толстуха!

– Пора? – басовитым, чуть осипшим голосом спрашивает Мила. – Уже пора?

– Давно, давно пора! – кричит Наташа и перебегает к Клаве.

Клава спит, повернувшись лицом к стене. Одеяло она натянула на голову, только оставила себе круглое отверстие для лица. Днём Клава спокойная, солидная, рассудительная, а сейчас, спящая, она очень похожа на своего четырёхлетнего братишку Павлика. Рот у неё полуоткрыт, а волосы, всегда аккуратно забранные под гребёнку, пушистыми прядями падают на щёку.

Наташа находит Клавино ухо, легонько дёргает за розовую мочку и приговаривает, точь-в-точь как Клава, когда играет с Павликом:

 
Дилин-дон, дилин-дон,
Отворяй, хозяйка, дом.
Открывай скорей глаза,
Идёт серая коза…
 

А Нюрочку она сначала хотела щёлкнуть по лбу, разбудить щелчком, но, устыдившись, лишь подоткнула ей под спину одеяло и шепнула:

– Спи!

Нюрочка, благодарно вздохнув, пробормотала разнеженным голоском:

– Спасибо, Наташик! А то мне так дуло под бочок…

И заснула.

Милая моя Наташа! В это утро она сама была, как тот солнечный луч, что, заглядывая в окна спальни и освещая лица спящих девочек, разгорался ярче и ярче, словно помогал Наташе разбудить поскорее подружек…

Только Катю не тронула Наташа. Она на цыпочках, осторожно подошла к ней, наклонилась, заглянула ей в лицо, посмотрела на сомкнутые ресницы и одним пальцем поправила светлый завиток волос, спадавший на лоб!

Первая половина дня мчалась для Наташи с невиданной быстротой.

Был утренник в школе.

Сначала они выступали с хоровыми песнями, плясками и небольшой постановкой. И Мила, всем на удивление, так сплясала украинского казачка, что её заставили повторить три раза. Она еле-еле отдышалась после третьего раза. А у ребят долго ныли руки от хлопков в ладоши.

Потом они вместе с другими школьниками доупаду кружились и танцевали. У их молоденькой воспитательницы Гали пальцы одеревенели, столько полек, вальсов, маршей и разных других вещей пришлось ей играть на маленьком школьном рояле. И рояль, старинный-старинный, светлозолотистый, даже немного потерял голос, даже слегка осип и чуть-чуть начал дребезжать, столько ему пришлось потрудиться в это праздничное утро.

Когда после утренника в школе и после обеда, который в этот день был немного позже, Наташа взглянула на часы, она прямо не поверила ни часам, ни глазам.

Как мало осталось до четырёх часов, до того времени, когда обычно из города прибывает почтовый возок с письмами!

Но с той минуты, когда Наташа глянула на часовой циферблат, с этой минуты её всю охватило такое нетерпение, что она просто не могла ничего делать.

Каждая минута стала, как десять минут…

Каждые десять минут стали длиннее часа…

А час показался ей больше, чем целый день, пролетевший одним духом.

Она попыталась чем-нибудь заняться. Попробовала поиграть в коридоре в колечко с младшими девочками. Забежала в дошкольные комнаты, посмотрела, как дежурят Катя и Зина. Посоветовала им сыграть в одну хороводную игру.

Но всё равно уже ничего не получалось. Всё было не по ней. Все ей казалось скучным. Её, как магнитом, тянуло к тем окошкам, которые выходили на дорогу и глядели на почту.

Не стоит ли уже у почтового крылечка городской возок с письмами? И, может, Алёша с чужим почтальоном разгружают из него тюки и вносят на почту? Почему-то она вбила себе в голову, что обязательно должна увидеть возок как раз в ту минуту, когда Алёша с почтальоном будут его разгружать.

Но всякий раз, как она смотрела в окошко, возле почты ничего не было. Только чёрный Алёшин щенок вертелся перед крыльцом.

Во всяком случае, это доказывало, что Алёша был на месте, в ожидании почты.

В конце концов эта беготня к окошку так истомила Наташу, что ей стало совсем невмоготу. Она была очень рада, когда Клава, топившая в этот день печи, взмолилась:

– Наташа, будь другом, достань растопок. Совсем я замучилась с этими печами… Мальчишки накололи такое сырьё! Ничего у меня не выходит… Горе одно!

– Что же ты раньше не сказала? Бедняжка! Погоди, сейчас мы в одну секунду разожжём. У Аркадия выклянчу сухих щепок…

У Аркаши, конечно, клянчить не пришлось. Аркаша с готовностью и без всяких дал Наташе пучок хороших, сухих лучинок.

Однако при этом он прибавил:

– Тебе завтра топить печки… Отдашь эти лучинки Клаве, тогда завтра разжигай, как хочешь. Новых я тебе колоть не стану. Имей в виду!

Наташа только рукой отмахнулась. Какой может быть разговор про завтрашнее «завтра», если именно сегодня у Клавы такое мученье с печами!

– Спасибо тебе, Аркашенька! – весело крикнула Наташа и, прижимая к себе лучинки, полетела к Клаве.

Но по дороге она решила, что одних лучинок недостаточно. Нужно достать ещё немного берёзовой коры. Лучинки вместе с берёзовой корой – вот это растопка! Можно с одной спички все печи разжечь.

Наташа завернула в хвою, спальню. У Милы, она знала, всегда водился запас берёзовой коры. Мила не откажет, если как следует попросить.

В эту самую минуту Алёша открыл входную дверь и вошёл в дом.

Оказывается, сегодня почта приехала не в обычные часы, а ещё до обеда, когда все дети были в школе на утреннике.

Всё это время Алёша провёл на почте, разбирая и штемпелюя письма. И теперь, дав обещание Наташе, он с одним единственным письмом явился в детдом.

– Алёша, Алёшенька пришёл! – тонко и пронзительно взвизгнула Нюрочка.

Наташа так вздрогнула, что лучинки у неё чуть не посыпались из рук.

Всё-таки принёс ей письмецо…

Милый Алёша!

Милый, милый Алёша! Сдержал своё обещание…

Ей бы нужно скорее побежать к нему, кинуться навстречу, самой выхватить у него из рук своё письмо, такое драгоценное, такое желанное…

Но Наташа чувствовала, что не может двинуться с места. Ноги её словно прилипли к полу. Она упадёт, свалится, если сделает хоть один, хоть маленький шаг.

Она так и осталась стоять на пороге комнаты, привалившись спиной к косяку двери и прижав к груди охапку сухих лучинок.

Между тем быстрый топот Нюрочкиных ног уже раздался рядом, возле их комнаты.

Её ликующий тонкий голос ворвался в дверь:

– Девчата, какое письмо Алёша принес! Какое письмо!

– Дай! – замирая от счастья, вся бледная и дрожащая, прошептала Наташа и протянула руку к письму. – Дай, дай…

Нюрочка приостановилась и растерянно посмотрела на Наташу. Её светлые глазки быстро и удивлённо заморгали.

– Зачем оно тебе? – тихо и с недоумением спросила она. – Зачем?

– Дай! – ещё раз прошептала Наташа, всё еще протягивая руку, всё ещё не понимая, всё ещё не веря, что это не ей, что это вовсе не ей это долгожданное, милое, но чужое, чужое письмо…

Наташа не видела, куда побежала Нюрочка. Она не слыхала, как, захлёбываясь, Нюрочка прокричала:

– Тебе письмо, Милочка! Тебе! Тебе! Поздравляю с первым посланием, поздравляю, поздравляю!..

Она не слыхала и не видала, как Мила снопом повалилась на кровать и крикнула:

– Мамочка, моя родная! Отыскала ты свою дочку потерянную!..

Ничего, ничего этого Наташа не видала и не слыхала.

Она прислонилась к двери, и сухие лучинки беззвучно, по одной, выпадали из её рук…