Текст книги "Королева воздушного замка (СИ)"
Автор книги: София Серебрянская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)
– А ты молиться не будешь?
Время не стоит на месте, и потому, наверное, не стоит теряться в размышлениях. Шантия вздрогнула, и мелькнула мысль: неужто даже самая разумная среди варваров не понимает?.. И тотчас пришла другая, холодная и ясная: конечно, не понимает. Глупо надеяться, что кто-то услышит невысказанные слова.
– Разве это не святотатство – молиться в часовне одних богов другим?
– Перед ликами Триады я молилась другим; поверь, небесным огнём меня ни разу не поджарило.
Что-то в голосе едва знакомой варварской женщины вселяло уверенность. Быть может, в очередной раз ложную. Шантия не помнила молитв, как прежде; но стоило закрыть глаза – и слова полились сами собою:
– Пресвятая Джиантаранрир, та, что подарила нам безбрежные океаны и непостижимые глубины, та, чей огонь вечно согревает нашу кровь…
Украдкой она приоткрыла один глаз – не желает ли чудовище, нависшее над алтарём, покарать ослушницу? Но волчья голова, сплетённая с медвежьей и орлиной, молчала; и, осмелев, Шантия продолжила говорить:
– Та, что пошла против отца и своим грехом подарила нам жизнь…
Обычно принято у богов чего-то просить; по сути, любая молитва – просьба. Что же добавить? Стеклянные глаза трёх голов смотрели выжидающе, будто готовые в любое мгновение ожить и наброситься. Нет, не нужно думать о них, как не нужно думать и о том, что трясутся руки. Это первая настоящая молитва к Незрячей, произнесённая на этой земле.
Наверное, нужно попросить о самом сокровенном, о том, чего жаждешь больше всего на свете.
– … Солнечные лучи указывают путь едва пришедшим в этот мир душам; так пусть и мне они укажут среди морей путь к дому.
– Всё никак не успокоишься? Домой хочешь?
Так легко рассыпается волшебство мгновения; снова кругом – тёмная зала, и совсем рядом – ухмыляющаяся Ирша. В сказках герои бывают либо добры, либо злы; в жизни чаще выходит так, что сочетается в людях и то, и другое. Ничего страшного. Шантия выучилась терпеть.
– Там – моё место. Не здесь.
– Знаешь, откуда у меня шрамы? Меня как-то раз здорово наказали. Я стражника убила – своими руками.
Все прежние разы, когда доводилось им разговаривать, Ирша уклонялась от ответа. Теперь же говорила, неотрывно глядя на звериные и птичью головы на стене:
– Я молодой ещё была, и пыталась, как ты, убежать. Не поверишь – меня не поймали. Я даже до дома добралась, веришь? Повидала родную деревню, много чего ещё.
Не похожа речь варварской женщины на изысканные сказания, но оттого яснее чувствуется в этих жестоких словах жизнь. Закружилась отчего-то голова, и сам собою вырвался вопрос:
– Тогда почему ты здесь?..
Может, стоило промолчать; тогда, верно, Ирша не стала бы торопливо подниматься и бросать через плечо уже привычное:
– Потом как-нибудь расскажу.
Шантия хотела задать ещё хотя бы один вопрос, но отчего-то вместо слов сорвался слабый стон. А после она рухнула без чувств на каменный пол.
Может, богиня сжалилась и решила ниспослать ей перерождение?..
========== Путь пламени. Глава II ==========
Кругом шумело, разливаясь, застывшее в преддверии шторма море.
Обыкновенно не случается среди туманных просторов такого спокойствия: ни единой пенной шапки, ни единого порыва ветра. Кажется, сделаешь шаг – и не провалишься, пойдёшь по гладким, застывшим водам, точно по земле. Лишь дыхание чуть шевелит холодный, влажный воздух. Она стоит на каменном островке, рядом с искусственным деревом, на чьих ветвях повисли мёртвым грузом потяжелевшие ленты.
А вокруг – только море.
Шантия силилась разглядеть среди тумана родные острова, но то ли укрывала их мёртвая серая пелена, то ли не существовало их в этом сне вовсе. Но противостоял водной стихии лишь крохотный клочок земли, замерший, как всё кругом, в предчувствии скорой беды. Нет ли здесь, поблизости, той женщины, сотканной из огня?
Но вместо этого – заплакал ребёнок.
Кошмары не страшны лишь тогда, когда ожидаемы; и потому пуще любых гигантских морских змеев, пуще крови и огня пугал Шантию обычный детский плач, доносящийся из тумана. Она попятилась и прижалась спиной к каменному стволу – быть может, не увидят, не заметят, проплывут мимо?
Но напрасны глупые надежды: всё ближе, ближе крадущаяся в тумане парусная лодчонка. Отчего-то парус на ней не белый, но чёрный, цвета сажи; нет ветра, но он не висит мешком, а туго натянут. Закрыть глаза, обнять перевязанное множеством лент древо – и пусть примут её за скорбящую дочь, жену или сестру, пусть не увидят лица. В лодке нет гребцов, и лишь двое пассажиров: женщина – и младенец на её руках.
Нет. Не нужно смотреть, не нужно думать. Гораздо лучше – вслушиваться в мерный шелест волн, дышать полной грудью, пусть даже обжигает изнутри холодом, и наслаждаться мгновениями близости к столь далёкой Родине. Немного, ещё немного – а сердце колотится, громче волн, громче рыданий ребёнка.
Лодка уже близко.
Шелестят волны, шелестит подол платья незнакомой женщины. Шантия последний раз потянула носом воздух – и открыла глаза.
Не видно лица; оно укрыто длинными светлыми волосами. Не сказать точно, сколько незнакомке лет, можно лишь утверждать: она не из варварских женщин. Слишком тонки запястья, обнимающие укутанного в шерстяной платок младенца; не ввести в заблуждение драгоценным браслетам и ожерельям, коих на ней великое множество. Даже у малыша на крохотной ручке – золотой браслет. Защемило отчего-то сердце – и Шантия прошептала, не давая себе надеяться:
– Мама?
Богиня учит, будто бы души покойных уходят за горизонт, чтобы переродиться и вернуться в новой жизни; но как бы хотелось верить, что до сих пор где-то жива Шэала, такая, какой запомнила её дочь, а не дитя, в чьей груди тлеет то же пламя. У едва родившихся нет памяти о былой жизни; так много ли толку с того, что в них, быть может, переродился кто-то близкий, если они не вспомнят тебя, не назовут по имени?..
Ребёнок замолчал, незнакомка же подняла голову. Теперь они смотрели друг на друга – Шантия и её отражение. Пленница собственного кошмара вжалась спиной в каменное дерево; как же похожа! Только в лице – усталость и мука, а глаза пусты. Так не смотрят живые, нет, в живых глазах не бывает так много безразличия, так много тумана…
Туман медленно обращался дымом; вытекая из глаз, он обволакивал фигуру отражения и младенца в её руках. Вот уже тлеет подол платья, а женщина-огонь, принявшая столь пугающее обличье, улыбается и протягивает ребёнка ей. Пусть сон, пусть кошмар; но один взгляд на готовые вспыхнуть длинные рукава заставил поспешить.
Он же сгорит!
Превозмогая ставшее непослушным и неподатливым тело, Шантия сделала шаг навстречу горящей себе, ещё один… Женщина-огонь беззвучно рассмеялась – и вспыхнула целиком, будто факел. Младенец кричал – и чернела, расползалась его кожа, превращаясь в уголь, а после – осыпаясь пеплом. Чудовищная повелительница кошмара бросила мёртвое тельце оземь и с отвращением откинула от себя ногой.
– Прекрати! – уже зная, что ничем не сможет помочь, Шантия старалась стоять прямо, смотреть на чудовище на равных. Нет, это не последняя их встреча; и уж в следующий раз она не сбежит.
А женщина-огонь шагнула навстречу, переступая через труп младенца; гремели на её поясе пустые черепа, повязанные подобно изысканному украшению. Отрывались от пылающих одежд языки пламени – и обращали всё кругом в огонь и уголь; нестерпимый жар наступал со всех сторон. Шантия прикрыла глаза рукавом от летящих искр: нет, не спрятаться, не скрыться. Полыхает море, и камень; лишь крохотный островок безопасности – под ветвями древа. Первая огненная плеть захлестнула ленты на стволе, змеями потянувшиеся к коже, к волосам…
И тогда Шантия открыла глаза.
Увидев знакомые закопчённые потолки, она едва не разрыдалась от досады; нет, не жалость богини посетила её – всего лишь минутная слабость, нездоровье. Наверное, молиться не стоит в святых местах варваров; как может Джиантаранрир услышать чужие молитвы сквозь толщу дерева, камня, не растаявшего покуда снега?..
А может, просто нужно подождать ещё немного? Подождать – и болезнь, заставившая ослабеть до потери чувств, заберёт и жизнь. И тогда, тогда можно будет забыть, забыться…
Дракон, который тоже был здесь, вполголоса говорил о чём-то с незнакомым полным варваром в длинной, походящей на платье одежде. Тот варвар полоскал в тазу с водой пухлые руки и то и дело косился на неё – то ли с испугом, то ли с жалостью.
– Она очнулась, милорд.
Кродор обернулся – и Шантия на всякий случай прикрыла глаза: людского вождя, если он вдруг пожелает уединиться, не смутит ни слабость, ни присутствие постороннего. Но вместо знакомых грубых ласк он лишь погладил её по голове – и прошептал:
– Можешь не трястись. Может, кто и бросает бастардов, но я не из таких. Конечно, твой сын не будет знатным, но я позволю ему служить, как достойному воину. Если родится дочь – я найду ей супруга.
Не сразу дошёл до Шантии смысл его слов. Толстый варвар покачал головой и забубнил себе под нос:
– Возможно, имеет смысл временно приставить к ней служанку – в случае слабости рядом должен быть кто-то, кто окажет помощь, иначе в опасности и её жизнь, и ребёнка…
Шантия широко распахнула сверкнувшие отчаянием глаза – и закричала.
========== Путь пламени. Глава III ==========
Незрячие Сёстры часто воспевали женщин, утверждая, что именно в них менее всего оставил свой след Антар: нет в них безумной ярости и гнева, и именно из их чрева является новая жизнь. Они учили: женщина не умеет ненавидеть.
Шантия посмотрела на свой живот и слегка ткнула пальцем, не ощущая пока никаких перемен, кроме чрезмерной слабости. Порой, ещё совсем девочкой, она представляла себя женой и матерью; тогда всё это казалось счастьем, далёким и оттого недостижимым.
Но нынешнее состояние больше походило на проклятие или тяжёлую болезнь, чем на грядущее счастье. Будто унизанный со всех сторон колючками червь свернулся в висках, порой сползая вниз, к шее и позвоночнику. Пальцы стали холодными и липкими, и никак не могли удержать иглу. Может, на самом деле мать с отцом лгали, говоря, что она принадлежит к эльфийскому народу? На самом же деле она одна из тех морских дев, о которых рассказывают легенды. Рождались они из волн, в которые случайно попадала малая огненная искра; приходили морские девы в прибрежные деревни и города, и там становились жёнами местных мужчин. Но дышать они могли лишь до той поры, пока не зародится в них новая жизнь: всё тепло от единственной искры они отдавали новорожденному сыну или дочери.
Потерянная дочь островов сжала руки в кулаки: нет уж, больше никаких печальных сказок. Нужно постараться – и припомнить всё, что говорила матушка. Когда-то она рассказывала, что пела песни своим детям ещё до того, как они покинули утробу; зажмурившись, Шантия попыталась пробудить в памяти слова хотя бы одной колыбельной. Но вместо воспоминаний быстро явилась злость и горечь: разве стала бы её мать петь для ребёнка, отец которого – порождённое Антаром чудовище?! Ярость искала выхода – и она стукнула себя по руке: нельзя, нельзя ненавидеть. Вдохнула сырой воздух, уже несущий дыхание будущей весны, и закрыла глаза. Не во дворе замка она вовсе, нет, а на родном берегу, отчего-то укрытом туманом. Именно там она когда-нибудь проведёт за руку своего сына или дочь, чтобы рассказать о приливах и отливах, о том, что порой штиль куда опаснее штормового ветра…
Пусть шумит ночной прибой,
Пусть гроза гремит,
Спи, мой милый, мой родной,
Мама защитит…
С каждым словом – всё громче и громче, пока невинная колыбельная не переросла в крики, не слилась с ветром, от которого снаружи гнулись и ломались деревья. Сердце колотилось часто-часто, но отнюдь не от избытка нежности и любви.
– Что, трясёшься, девочка? Не боись. Быстро пройдёт.
Пора, пора уже привыкнуть, что не бывает в замке уединённых мест: повсюду сыщется тот, кому найдётся до тебя дело. Конечно, теперь стражники нет-нет, да и поглядывали на неё без прежней злобы: одно дело – прикончить иноземку, другое дело – дитя своего правителя.
– Это ведь мой ребёнок тоже, – прошептала Шантия. – Я должна буду любить его.
– С какой стати твой-то? – Ирша склонила голову набок и прищурилась, как это умеют делать только варварские женщины – с нескрываемым презрением. – У меня вон двое сыновей было, и дочка ещё. Один мальчонка помер, второго в малолетстве в город отослали, а дочку, как девять стукнуло, замуж продали. И где тут я, а? Не было меня. Ты потерпи, и твоего заберут.
Она смотрела на взрослую женщину, чьё лицо, подобно лицам многих людей, казалось наспех высеченным из дерева – и молчала. Отчего-то сложно представить её, сильную, широкоплечую и походящую на дубовый ствол – какой? Молодой? Испуганной? Беременной?
– Я не хочу, чтобы моего ребёнка забирали, – с нажимом повторила Шантия. Ирша лишь фыркнула и сплюнула:
– Хоть бы не врала! Думаешь, будешь твердить, и поверится как-нибудь? Заберут-заберут, я тебе точно говорю. Ещё спасибо Кродору скажи: другие-то, как невест найдут, бастардам по горлу ножом – чирк! И закопают, хорошо, не собакам швырнут. И матери порой бывают… возьмут младенца, и шею ему, как курёнку – раз!
Где же, где же злоба, когда она должна быть? Шантия закрыла глаза, пытаясь отыскать тот прежний комок из игл и огня – и не могла. Руки затряслись. Вздёрнув подбородок, она воскликнула:
– Я не такая, как они! Это будет мой ребёнок, и только мой… я…
– Да кто ж тебе даст-то его, балда, – беззлобно пожала плечами женщина. – Как от титьки оторвут – всё, не твой уже. Это если сразу кормилицам не отдадут.
– Я. Не. Хочу! – выкрикнула Шантия, отшатываясь от собеседницы, как от морской змеи. С какой стати она говорит всё это ей, говорит, будто думает, что ей слова полны утешения?! Нет, от них не может быть спокойно, не может вновь возвращаться на уста почти исчезнувшая улыбка. Мать не может ненавидеть.
– Да ты сама подумай, дурёха. Ты этого ребёнка хотела, что ли? Или, может, короля нашего любишь больше жизни?
Даже когда Ирша просто говорила, не пытаясь задеть, её слова звучали ядовито; закружилась голова, и подступили к глазам слёзы. Зачем, зачем спрашивать то, на что очевидно не получишь ответа?!
– Мать должна любить…
Собственный голос отчего-то показался слабым и беспомощным, как писк воробья. Сверкнуло ярче пламя факела чуть поодаль: почудилось? Отчего так горят глаза Ирши, отчего так хочется убежать от неё как можно дальше, не слышать чудовищных слов, не позволять себе даже думать…
– Ну давай, давай, распускай сопли, – передёрнувшись, она ушла – до того, как подумалось, что сейчас так уместно было бы, если бы вдруг вспыхнули волосы её и глаза, явив миру женщину-огонь, давно лишившую Шантию спокойного сна. Но взамен уходящей Ирши в расплывающемся от злых слёз мире явилось новое лицо. Венисса стояла напротив, у стены, и перебирала в руках отчего-то влажный кусок полотна. Встретились два золотых взгляда – заплаканный и обманчиво тёплый. Певунья растянула в улыбке губы:
– Я слышала, у тебя будет ребёнок. Что ж, долгих лет и здоровья ему. Надеюсь, ты родишь Кродору достойного сына.
Больше жестокая соперница не сказала ничего, и оттого почему-то стало намного больнее.
========== Путь пламени. Глава IV ==========
А тем временем таяли снега, и всё чаще слышались среди слуг пересуды: скоро, скоро навестит замок Её Высочество Фьора, вторая принцесса Витира. Говорили об этом, пожалуй, чаще, чем о том, что иноземка-наложница носит под сердцем дитя людского вождя; лишь изредка вспоминала о ребёнке какая-нибудь особо болтливая служанка – и тут же зажимала рот рукой.
– Карга она, точно вам говорю! Вот вылезет из неё чудище о трёх головах… Тьфу на неё, тьфу! – бормотала порой кухарка, думая, что Шантия не понимает людского языка. – Чего глазёнки-то вылупила? Ступай, ступай себе, ведьмачка! Улыбается тут… видали, улыбается-то! Ступай, говорят тебе, у меня дел – ух! Иди, иди давай!
Шантия и в самом деле улыбалась – но не из избытка тепла и нежности: уж очень смешной казалась ей эта невежественная женщина с круглыми щеками и мягкими руками, походящими на свиные окорока. Она может много говорить, но не причинит вреда по-настоящему: не подсыплет яда в еду, не проткнёт вертелом или огромным ножом для рубки мяса. О, эти ножи! Наверное, стоило бы срезать одним из них кусок сала с этой жирной тушки…
Многозначительно задёргалось пламя факела, и Шантия поспешила к дверям. Откуда эти мысли, эти чувства?.. О них следовало бы забыть, как о кошмарных снах. Ведь и приходят они из снов, вместе с женщиной, похожей на огонь.
Медленно раскрывали клыкастую пасть замковые ворота, и втекала в них пёстрая толпа. Сверкающие драгоценностями не хуже разодетых варваров, посланники Витира несли над головами яркие золочённые флаги. За спинами знаменосцев шли женщины, рассыпавшие на пути яркие цветочные лепестки. Лепестки кружились на ветру, медленно опускаясь на землю, в лужи талого снега, а обитатели и гости замка переполняли внутренний двор приветственными криками.
Менее, чем полгода назад варвары так же приветствовали её семью.
Верно, следовало бы уйти: разве место наложнице на празднике, среди того человеческого сорта, который по недоразумению считается лучшим и высшим? Но любопытство заставляло смотреть: кто же из прибывших – принцесса Фьора? Быть может, вон та, в золочённых доспехах? Но после показались ещё двое в таких же, не разобрать, женщины или мужчины: нет, это, наверное, её стражи…
Тем временем, обогнав остальных, в круг встречающих выехала девушка на гнедом коне. Повстречав такую в замке, Шантия приняла бы её за одну из служанок: вся процессия была яркой, девушка же – бледной, и вместо жемчужных нитей и золота в её короткие рыжие волосы были вплетены зелёные ленты. Но именно она, спрыгнув с коня, выжидающе посмотрела на Кродора и Киальда, и Шантия замерла. Давайте же, скажите, сколь преступно с её стороны показывать такую бедность! Скажите все те злые слова, какие только сумеете придумать. Между тем приблизилась к блеклой девушке ещё одна, столь же бледная и рыжая, но с длинной косой. Шагнул вперёд один из стражей и объявил, почти не делая пауз:
– Их Высочества принцесса Фьора и принцесса Кьяра!
Киальд сморщился, будто проглотив живого малька, и сделал шаг назад. Но тяжёлый взгляд старшего брата вынудил его остаться. Коротко стриженная Кьяра выступила вперёд:
– Среди дочерей Витира я третья по старшинству, но первая по заслугам – и оттого говорю прежде сестры. Я сражалась среди братьев и сестёр, когда войска Золотых Холмов штурмовали нашу столицу, и я подарила отцу и матери отрубленные головы трёх вражеских генералов. Дайте мне меч – и я сражу лучшего из ваших воинов. Может, кто-то желает испытать меня?!
Она говорила – а Шантия смотрела только на едва заметный шрам возле уха. Быть может, она и стрижёт волосы так коротко потому, что не хочет его скрывать? Варвары молчали. Наверное, они способны судить лишь тех, кто отличается от них; отсутствие тяжёлых кусков металла, именуемых украшениями, не так важно, как стремление подарить чужую смерть. После того, как Кьяра умолкла, заговорила её спутница:
– Я – вторая по старшинству, но заслуги мои не так велики. Мне не довелось сражаться с воинами Золотых Холмов лицом к лицу; но дайте мне лук – и моя стрела пронзит солнце.
Шантия ждала, когда на шеи прибывших наденут тяжёлые медальоны на толстых цепях, вроде того, который некогда тянул к земле её; но вместо этого Кродор кивнул – и двое стражей вынесли сёстрам из Витира клинок и лук с единственной стрелой. Кьяра повязала зелёной лентой рукоять меча; её сестра – стрелу.
– Позвольте спросить: отчего прислали вас, вторую и третью принцессу? Или ваши достопочтенные родители полагают, что мы не достойны руки их первой дочери?..
Всё вокруг казалось обманчиво безмятежным и спокойным, как и положено на празднике: любые оскорбления, любые драки – игра, не более. Но Шантия заметила, как потянулись к мечам стражи Витира, как блеснула сталь под цветочными лепестками в корзинах женщин – и поняла, сколь хрупка эта иллюзия.
Увитые венками и одетые в яркие платья, жители Витира не были невинными весельчаками. Кьяра взвесила меч в руке и сделала пару выпадов в воздух, будто прикидывая, как сподручнее будет проткнуть собственного жениха:
– Наша сестра Алья ныне скачет по небесным степям, не зная усталости и страха; она останется первой принцессой на века, но никогда не будет править.
И снова – тишина.
– Мой брат – вздорный щенок. Не слушайте его. Готов поставить собственную голову, что любая из вас одолела бы его в бою.
– Мы можем это проверить, – с улыбкой отозвалась Кьяра, проводя кончиками пальцев по лезвию клинка. А может, сейчас и в самом деле будет битва? И они поубивают друг друга, как положено потомкам чудовищ Антара. Но Фьора что-то шепнула на ухо сестре – и та нехотя опустила оружие.
– Сейчас не время для битв. Мы прибыли в ваш замок как гостьи; не думаю, что лишать жизни хозяев дома – наше право.
Она пыталась говорить жёстко, уподобившись во всём Кьяре; чуть склонилась, не отводя взгляда от людского вождя и его брата – и Кродор склонил голову ей в ответ.
– И в самом деле – к чему нам битвы, если можно устроить пир? – громовой смех разнёсся над замком, умчался ввысь, далеко за озеро – может, даже к самому морю. – Сегодня праздник для всех нас – так давайте праздновать!
И тотчас, будто из ниоткуда, появились на напряжённых бледных лицах улыбки; вновь послышались песни и радостные выкрики без смысла. Весёлая толпа унеслась к одному из больших залов, откуда уже исходил аромат поджаренной дичи и хмеля. Шантия не стала противиться толпе – она шла вместе с прочими, улыбалась вместе с ними, и отчего-то никто сейчас не пытался закричать, что ведьме лучше бы уйти. В толпе мелькали знакомые лица – Ирша, Венисса… Кто-то пытался танцевать; с другой стороны хохотали, глядя на толстого стража, который подпалил себе зад, случайно зацепив чашу с тлеющими углями.
Незрячие Сёстры когда-то пели об Энитэ, женщине, проклявшей луну; луна отказалась пропускать её по дороге, сотканной из света, и с той поры грешница осталась на земле незримым духом. Она могла пройти в любую дверь, заглянуть в любое окно. Невозможно увидеть Энитэ или услышать, лишь изредка заметишь, как шевельнулась под её рукой тонкая занавесь или дверная створка: уже не осталось среди живущих тех, кто помнит её лицо. Ребёнком Шантия всегда боялась, когда матушка говорила, глядя в пустоту, чтобы Энитэ уходила с миром; сейчас же – думала, что, быть может, умерла уже – и стала таким же бесплотным духом, до которого никому нет дела. Закружилась от запахов голова.
Нет, ей не место здесь.
Шантия шагнула к двери – и нос к носу столкнулась с Иршей. Та мигом упёрла руки в боки. Что сейчас? Снова начнёт говорить ужасные, недостойные вещи?.. Потерянная дочь островов попыталась заранее ужаснуться – и не сумела. Нет, нет, конечно, эти речи не приносят никакого спокойствия…
– Так не пойдёт! Нас тут всех Кродор пользовал, так что, без еды оставаться из-за каких-то принцессок? Переживут, не маленькие. Ну-ка пошли!
Ирша, ухватив её по-крестьянски грубой рукой, почти силой впихнула её за стол, между двух знатных дам. Обе, мигом перестав жадно обгладывать косточки, отодвинулись: что же, тем лучше, тем легче дышать. Шантия взяла кусочек жаренного мяса и принялась вяло жевать, то и дело слизывая с пальцев текущий жир: куда больше, чем еда, её занимали две принцессы, сидящие близ Кродора и Киальда. Изредка скрывали их из виду прочие пирующие, расталкивающие локтями сидящих рядом и норовящие ухватить кусок побольше. Шантия лишь качала головой: даже звери умеют есть по очереди, но варварам такая роскошь, очевидно, недоступна.
– Что же, – громыхнул голос Кродора, – выпьем за две грядущие свадьбы! За мою невесту, Фьору, за наш вечный мир!
Закончив тираду, он посмотрел на Киальда, ожидая, что тот продолжит его речь. Но тот лишь посмотрел на коротко стриженную Кьяру взглядом, полным ненависти, и не сказал ничего.
– Ты чего это?! – вернул к реальности голос Ирши. – Одурела, никак?
Шантия посмотрела на почерневшие пальцы, ощутила горечь во рту: вместо мяса или хлеба она положила в рот кусок остывшего угля.
========== Путь пламени. Глава V ==========
За потеплением вновь ударили холода, но говорили – это благой знак. У варваров в почёте зима и холод: снег, в их представлении, походит на белые одеяния невест, а осколки льда – на драгоценный хрусталь. Оттого и не печалилась Фьора, вторая принцесса Витира, в ожидании грядущей свадьбы.
Шантия перебирала ледяное крошево и, точно бусины, нанизывала особо крупные куски на шерстяную нить. Лёд под пальцами не таял вовсе; холодно, отчего-то слишком холодно и снаружи, и внутри.
Накануне она стояла близ покоев Фьоры, не решаясь постучаться – но та открыла сама, весёлая, в лёгком платье, с разметавшимися кудрями. Виднелся на бледных щеках след румянца: может ли быть, что она в самом деле счастлива? Как же она заблуждается! Торопясь, Шантия прошептала:
– Вы не представляете, каков собой ваш жених. Он чудовище… настоящее чудовище!
Она запнулась, не уверенная, что в глазах варварской женщины покажется таким уж преступлением убийство целой семьи; Фьора же прикрыла рот ладонью – и рассмеялась, громко, заливисто, бесстрашно:
– Пусть даже так! Я, может, не казнила своими руками вражеских генералов; но поверь, что бы он ни совершил, я укрощала чудовищ и похуже.
Треснула в руках ледяная бусина: нет, все потомки великанов одинаковы, если же вдруг видишь иное – выколи себе глаза, ибо они тебя предали.
Показалось, или хрустнула в саду ветка? Шантия вскинула голову – затем, чтобы увидеть не Фьору, возжелавшую всё-таки выслушать речи иноземки, но Вениссу.
– Тебе не холодно? Накинь хотя бы плащ, – певунья стряхнула плащ с собственных плеч и протянула собеседнице. – Чего смотришь? Бери, бери. Ты же не думаешь, что в нём спрятана парочка ножей?
– Ты хотела мне смерти. С чего бы мне думать, что что-то изменилось?
Венисса села на скамью. Казалось, она задумалась о чём-то, возведя глаза к небу. Уйти? Нет. Уйти сейчас – значит, сдаться, значит, показать свою слабость; перед сиреной, пусть даже её глаза цвета золота, а песни сладки, нельзя допустить и малейшей слабости.
– Можешь считать меня мерзавкой, но я бы никогда не тронула нерождённое дитя. Мне боги подарили лишь одного младенца, который, родившись, издал первый крик; он умер, не прожив и недели. Другие мои дети умирали ещё во чреве.
Шантия молчала, нанизывая ледяные бусины, ставшие чуть мокрее: не иначе как отогрелись у внутреннего пламени онемевшие пальцы.
– Я должна была подарить Кродору наследника. Он любил меня, любил до того дня, как наш сын, наш первенец перестал дышать. Я могла стать для него всем – но смерть младенца разделила нас навсегда.
Её слова, преисполненные горя, казались искренними. Нет, нельзя, нельзя снова кому-то верить, тем более – той, чьи уста пропитаны ядом, подобно красивому, но смертельно опасному кораллу. Венисса чуть поёжилась, но не надела плащ снова, вместо этого накинув его на плечи Шантии:
– Почему я тебе, ведьмачке, всё это говорю? Да чтобы ты поняла: я никогда не причиню вреда ребёнку.
– Ты ненавидишь меня. Так с какой стати тебе любить моё дитя?
– Потому что это будет его сын. Тот наследник, которого он так жаждет. Хочешь считать, что я корыстна? Тогда скажу, что если у него будет сын, ему и даром не нужна будет какая-то иноземка. Может, он снова вспомнит обо мне.
Шантия поёжилась и плотнее закуталась в плащ певуньи, пахнущий цветочными маслами:
– А как же Фьора?
Венисса повела плечами и фыркнула:
– Важно не то, кто будет его женой. Важно, кому он отдаст свою любовь.
Любовь?.. Шантия смотрела на соперницу – и не узнавала: странно смягчилось обыкновенно жестокое лицо, и показалось сейчас гораздо более усталым, чем обычно. Она, Шантия, перестала надеяться на любовь дракона вскоре после прибытия в замок; неужто Венисса столько лет ждёт, что чудовище вдруг обратится героем?..
– Эй, вы чего это здесь?! – из-за дерева, на котором начинали проклёвываться первые почки, показалась Ирша. – Оставь девчонку в покое. Ей не до твоего вранья.
– А ты всё такая же дикарка, – Венисса поморщилась. – Что, сложно поверить, что люди не всегда одинаковы? Дети – это счастье, ради которого живёт любая женщина. Неважно, чьё это дитя: в нём всегда будет половина от матери.
– Да уж, как же! – проворчала Ирша. – У меня в деревне, вон, один раз девку разбойники снасильничали, двоих родила. Ей вон тоже твердили – дитятки, как же, уси-пуси! В колодце утопилась, так её давили – мол, твои деточки, сама виновата, замуж теперь ни-ни, сиди в дерьме и радуйся.
– Что за дикость! Дети должны быть в любой семье.
– Во-во, тут главное – в семье. Они от чего получаться должны? От любви, по хотению, а не потому, что из живота вылезли.
Венисса, пожав плечами, величественно удалилась, бросив напоследок через плечо:
– Жизнь – это не твои сказки и песни. Люди меняются. Неужели ты в самом деле думаешь, что эта дикарка хочет тебе добра?..
Шантия посмотрела на свои руки, где не было больше ожерелья, будто собранного из крупных хрустальных бусин – лишь промокшая насквозь шерстяная нить, закуталась в плащ – и не ответила.
Посреди сада, в котором, казалось, навеки застыла зима: говорят, здесь почти нет весны, а следом за холодами за день-другой наступает летний зной. Лучше уйти, пока на неё не смотрят: в саду и в самом деле не лучшее место для отдыха.
У самого порога замка лежала мёртвая птица с раскинутыми крыльями. Шантия вздрогнула: даже здесь её преследовала смерть. Чуть скрипнула дверь: кто-то идёт? Нет, никого.
– Энитэ, уходи с миром, – прошептала потерянная дочь островов. Осторожно подобрав подол платья, она перешагнула через птицу и скрылась внутри.
========== Путь пламени. Глава VI ==========
За подготовкой к грядущей свадьбе людской вождь, казалось, вовсе позабыл о тех, с кем прежде делил ложе. Изредка заходила Ирша, но Шантия всякий раз, прикидываясь спящей, норовила выставить гостью поскорее. Она говорит ужасные вещи, достойные той, чьи прародители на гигантских колесницах загоняли добычу для Антара. Нет, нужно, нужно любить своё дитя. Эту простую истину способна принять даже Венисса; нельзя позволить себе быть хуже, чем она. Шантия улыбалась через силу, касаясь едва-едва увеличившегося живота, и твердила: от ожидания радости она вздрагивает, нет, не от растущего страха и отвращения.
Малыш родится, уговаривала себя она, очень похожим на свою мать: не будет в нём варварской неотёсанности, только черты её народа. Чувства шли по замкнутому кругу: стоило ей представить своё дитя таким, как тотчас же безжалостный внутренний голос шептал иное. Нет, он может сохранить её черты, но Кродор воспитает сына истинным варваром, таким же кровожадным, как весь его род. После думалось в полубреду – наверное, лучше ему не появляться вовсе. И тут же, наказывая себя, Шантия пела про себя колыбельную, плакала – и пела снова, давясь собственными слезами. Порой приходила Венисса – и, вопреки своей змеиной натуре, вытирала слёзы с её лица, дарила совершенно материнские объятия, и повторяла, как прежде:
