Текст книги "Королева воздушного замка (СИ)"
Автор книги: София Серебрянская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
– А может, не надо… того… дразнить? – опасливо протянул второй стражник, крепкий, но похожий не на великана – на коротышку. – Ведь точно ведьма. Как наколдует…
– Да чего она наколдует! – залился смехом Гиндгард и снова просунул меж прутьев палку, норовя ткнуть пленницу ещё разок. – Смотри, смотри, как дрыгается! Будешь знать, как королеву ведьмовскую на помощь звать. Ишь, удумала – молитвы наши уродовать!
Шантия отползла к стене и замычала; снять бы жуткую тряпку! Ведь всё можно объяснить, почему, почему варвары не могут просто дать сказать хоть слово?! Неужто думают – она способна к колдовству? Да будь так, она бы не стала и смиряться с ролью невесты, а после и наложницы, дракона, сожгла бы его дотла, так, что не осталось бы и пепла! Глаза слезились: не то от страха, не то оттого, что здесь, внизу, ещё больше чадящих свечей и горького дыма. И совсем нет воздуха, что уж говорить о каком-то там свете!
– Не надо! – взвизгнул коротышка, хватаясь за оружие. Само дёргается тело, сами вскидываются руки: защититься, не дать себя убить… А глаза не закрываются. Хотя очень хочется.
– Да не наколдует она, я тебе точно говорю! – потянулся к ключам – сердце упало: нет, только не заходите в камеру! Когда-то Шантия сказала бы: страшно сидеть за решёткой, будто ты не разумное существо вовсе, а опасный хищный зверь. Но ещё страшнее, когда исчезает и эта преграда меж тобой и теми, кто в самом деле мог бы называться тварями, тварями более жуткими, чем любой хищник.
– Во, смотри! – нет, только не убивайте, не режьте, не бейте… Губы затряслись, и Шантия вжалась в стену – нет, коротышка не достал меч, зато Гиндгард взялся за нож, потянулся к горлу… Нет, не думать об этом. Лучше вспомнить красивую песню о девушке, влюблённой в месяц, и представить: где-то в далёких горах сейчас слышат плач Вениссы, и, быть может, он тронет духов её земли, раз уж не удалось докричаться до Незрячей богини. Верно, и не мужчину вовсе означает месяц в сказке: нет, наверное, это лишь символ свободы – далёкой, желанной… Пресвятая Джиантаранрир, уберите железо от горла!
Со рта убралась тряпка под очередной взвизг коротышки и гогот Гиндгарда:
– Во, видал?! Я этих остроухих много порезал… Да чтоб шлюхи какой-то бояться? Низко, он говорит, на бабе срываться. Низко! – уберите, уберите, уберите! – А кабы не услыхали? Околдовала б кого, точно говорю! Вот, значит, сосунку урок – нечего лезть, мужчина лучше знает! Знатный, как же… Дерьмо у него, бьюсь об заклад, не с позолотой, а руки, ноги – всё из мяса, всё топором рубится. От титьки оторвался – и командовать! Правильно говорю, а, шлюха?
Шантия жмурилась, давилась рыданиями – только бы не пришлось сглатывать, нож слишком близко, почти вдавлен в кожу, – и слабо дёргала головой вверх. Пусть поймёт, она кивает, она согласна, с чем угодно согласна, только не убивайте, пожалуйста!
– Чего дрыгаешься? Отвечай! Правильно говорю, а?! – за волосы дёрнули, заставляя запрокинуть голову. Не надо, во имя богини, не надо убивать, сейчас найдутся остатки голоса, уже почти!
– П-правильно…
– Ишь, не уважает, шлюха, нашего «прынца»! – Гиндгард вновь рассмеялся. Неужели ему и в самом деле смешно мучить других, смешно видеть, как она плачет, пытается избежать даже малейшего пореза – а нож почти вплотную, давит сильнее, сильнее. – Может, прямо тут и порешим, а? Скажем – чародействовать полезла. Ну мы её, значит, и присмирили, чтоб наверняка.
Шантия скосила глаза на коротышку – только бы не начал вновь трястись, визжать, мямлить! Ведь прикончит же, зарежет назло только слабохарактерному «сосунку». Страшный, страшный мир людей: за оскорбление человека высшей разновидности тебя нормально убить, за кого-то из низшей разновидности тебе не скажут и слова. Не нужно думать о стали и крови; лучше – о хорошем, о серебряном лунном свете, о невесомом теле, что так легко проскользит над склонившимися в прощальной скорби волнами…
– А-а как же лорд? Ему не понравится… девчонка ж его!
Затихнет море, и души потянутся вереницей к горизонту, туда, где уже ожидают их ласковые объятия богини; замрут в молчании и небеса, и суша, и звёзды. Не страшно умирать, совсем нет: смерть – она не навсегда, смерть – это не мерзкий запах, исходящий из вспоротого брюха, не мутные, гниющие глаза, не личинки насекомых, копошащиеся за порванной щекой, нет, нет, нет…
А потом Шантию отшвырнули на пол, и она схватилась за горло – вдруг по нему уже полоснули, вдруг она не заметила боли, вдруг… Пальцам стало мокро – и она бы закричала, если бы не тряпка, вновь кое-как запиханная в рот.
– Пущай посидит. Раз ведьма, значится, не развалится. Видал, трясётся! Чего, шлюха, думаешь, пожалеют тебя? Да лорд, как узнает, что ты колдовала, сам тебе язык и руки повыдергает! А я б и глазки выколол. Пялишься больно нагло!
Она торопливо закрыла глаза: не плакать, спрятаться, насколько это возможно в старой камере, не издавать ни звука. А всё-таки хочется посмотреть на пальцы. Что там – кровь? Слёзы?
– Пойдём, выпьем. Мы ведьму сторожили, нам положено.
– А-а вдруг убегнет?
– Да куда денется! Вон, двинуться не могёт! Пошли, пошли!
Уходя, стражники остановились на мгновение – лишь затем, чтобы задуть жалкие свечи.
В холодном подземелье вовсе не осталось света.
========== Путь отчаяния. Глава V ==========
Совсем рядом, омывая потемневший песок прохладой, шелестели волны.
Пейзаж, так хорошо знакомый – море, море до самого горизонта, и лишь только вдалеке выглядывает из тумана кромка соседнего островка. Там, на острове, нет ничего: не растут деревья, лишь изредка садятся пролетающие чайки. И не суша это вовсе – скорее, кусок скалы, по какой-то нелепой случайности едва-едва приподнявшийся над беспокойными водами. Посреди скалы Шантия видела каменное дерево, на ветвях которого висели то ли клочья тумана, то ли опустившееся слишком низко и зацепившиеся тучи. Тут и там – красные ленты: одни – почти бесцветные, выцветшие, другие же ярки, как гранаты.
Рассекает волны нос лодки. То ли вёсла слишком тяжелы, то ли слабы руки: нет, правильно говорит отец, что детям в одиночку не стоит выходить в море, пусть даже так недалеко. Но упрямство гонит вперёд, и пусть руки даже отвалятся, а на ладонях останутся мозоли и следы от стёршейся краски: близко, близко пляшущие на ветру ленты.
Грести тяжело, но ещё тяжелее втащить лодчонку на берег, чтобы не унесли её волны: привязать не к чему. Под ногами то и дело норовят осыпаться мелкие камушки, перемешавшиеся с ракушками, скользят выброшенные на берег недавним штормом водоросли. Обыкновенно вблизи каменного древа не встретить ни души, лишь изредка приплывают сюда безмолвные женщины в серебряных одеждах, и лица их преисполнены скорби: плачут они о своих родных, безвестно сгинувших среди обманчиво спокойных волн, и молят Джиантаранрир о возвращении исчезнувшего. И ещё реже можно увидеть среди них счастливицу, снявшую траур, и с переливчатым смехом пускающую ленту по ветру: вернулся, вернулся, кричат они.
Каждая лента – надежда на встречу среди морских просторов. Надежда, которую не стёрло время: тот, кто не ждёт, не приходит к каменному древу. Шантия дотронулась до выцветшей, почти серой ленты: сколько же лет минуло с того дня, как её повязали? Сколько лет должна она колыхаться на ветру, чтобы истлеть и потерять остатки цвета?
А между тем послышались за спиной шаги. Откуда? Ведь не видно у берегов другой лодки или плота. Но, тем не менее, она приближалась – женщина в длинном плаще с капюшоном, полностью скрывавшим лицо. А есть ли оно там, лицо, или же только пустота?
Но, если задуматься, что страшного может случиться здесь, так недалеко от дома? И Шантия заговорила, надеясь, что дрожь в голосе не слишком заметна:
– Вы… кого-то ждёте?
Глупый, глупый вопрос: как можно задавать его там, куда приходят только лишь затем, чтобы молить о возвращении? Но незнакомка не удивилась, лишь сделала ещё несколько шагов вперёд – будто плывёт по воздуху. Не поймёшь толком, сколько же ей лет: поступь легка, но сгорблены плечи и опущена голова, будто сверху на неё навалился невидимый груз.
– Ждала. Десять лет.
– Десять?.. Это… много, – Шантия отдёрнула руку от истрёпанной ленты: наверное, именно её некогда повязала женщина в плаще. Хотелось спросить, кого же она желала встретить – дочь или сына, мужа или брата?.. Чей корабль растворился в синеве, чтобы никогда более не пристать у родного берега?..
А между тем темнело небо краснело, раскалялось, будто горн в кузнице; и не туман уже кругом, и не облака, а чёрный, душащий дым. Сочился он с небес, из твердеющей воды, из каждой прорехи в плаще незнакомки. Тем временем подняла она голову – и опалило всё кругом пламя. Шантия вскрикнула и попятилась к дереву, но и оно уже полыхало. Разве может гореть камень, убеждала себя она, но оттого не становилось прохладнее.
Женщина, сотканная из пламени, держала в руках истлевшую ленту, отчего-то не желавшую гореть, и едва шевелились её губы, повторяя слова, которые, быть может, страшнее всего прочего в уже знакомом сне.
Я ждала тебя.
Шантия широко распахнула глаза, но не увидела ничего, как если бы они всё ещё оставались закрытыми. Приподнявшись, она поползла по холодному каменному полу, чтобы пальцы вскоре нащупали решётку. Пленница ткнулась лицом в преграду. Вот бы, как в сказках, обернуться водяной струёй – и просочиться наружу, там, где есть и воздух, и свет.
Варвары грозились выколоть ей глаза. Вдруг так они и сделали, и не спала она на самом деле, а лишилась чувств от боли? Прислушалась – не вернулись ли стражники?..
Лучше бы не просыпаться, и уж тем более – не пытаться расслышать хоть звук. Где-то вдалеке капает вода – наверное, там горят свечи или факелы, раз она не обратилась в лёд. Богиня, как же темно! Шантия дышала через раз, едва-едва втягивая воздух и выпуская те же жалкие крохи, но всё равно казалось слишком громким дыхание, слишком громким – биение сердца.
Даже не будь сейчас во рту проклятой тряпки, она бы не сумела закричать – не хватило бы духу. Тишина, воцарившаяся в подземельях, представлялась ей в чём-то священной – как в храме; негоже нарушать её просьбами о помощи, и уж точно – воплями. Это и есть, на самом деле, храм; храм трёхглавого Антара, Разрушителя. Так и должна выглядеть обитель того, кто жадно прятал солнце от чужих взоров лишь потому, что не желал, чтобы кто-то ещё любовался огненным блеском. Ни искорки, ни вспышки. Огонь – он есть, там, вдалеке, где капает, быть может, даже не вода, а кровь из чьей-нибудь перерубленной шеи: кап-кап-кап…
Разнёсся по подземелью звук, показавшийся Шантии похожим на рык чудовища, и вослед – бешенный стук сердца. Нет, не монстр из легенд: всего лишь урчит в животе. Сколько она уже здесь? День?.. Два?.. Из камеры не видно неба, не видно солнца. Когда, когда же вода прекратит капать?! Слишком напоминает она о том, что пересохло во рту, что неплохо бы взять в горсть немного сверкающего снега, держать, пока не растает – и слизывать, слизывать с пальцев живительную влагу.
А принесут ли ей вообще хоть крошку еды или каплю воды? Может, они решили вовсе оставить её здесь, в темнице, и дождаться… дождаться… Неожиданная мысль оказалась слишком страшной – и Шантия попыталась закричать, насколько позволял кляп. Звук, похожий одновременно на мычание и икоту, оказался неожиданно громким; эхо подхватило его и бережно понесло по каждому уголку тёмного царства. Но никто не отозвался. В храме Трёхглавого не место живому голосу.
Никто не слышал, как пленница рыдала, бросаясь на решётку – может, они услышат грохот, они решат, что ведьма вырвалась, они придут, они должны…
А после она лежала на полу камеры и смотрела в потолок, уже не плача. И молча пыталась вытолкнуть изо рта тряпку, чтобы слизнуть кровь, текущую из разбитого лба.
========== Путь отчаяния. Глава VI ==========
В храме тьмы по-прежнему не слышались голоса, и лишь одно живое существо, оказавшееся во мраке, продолжало – назло невидимым чудовищам из снов – жить и дышать.
К темноте Шантия привыкла, и даже почти свыклась с мыслью: не сбежать. Когда-то в детстве Незрячие Сёстры спели ей песню об Исари, стойкой духом. В её родной край явились чудовища с далёкого запада; старейшие члены племени собрали мужчин и женщин, детей и старцев, и спрятались в глубине острова, осталась лишь одна Исари, желавшая уйти с родной земли последней. Одинокую женщину схватили чудовища и сказали: расскажи, где твои соплеменники, и мы помилуем тебя, наградим долей нашей крови – и станешь ты одной из нас, наравне с прочими жёнами, дочерями и сёстрами. И ответила Исари, что не станет говорить. Чудовища выворачивали её руки и ноги, так, что кости трескались и порою оказывались снаружи; её терзали и мучили, ей не давали воды и пищи. Прожила Исари пятнадцать дней, на шестнадцатый же душа её отправилась по лунной тропе. Все эти дни стояла она на вершине холма со скованными руками и ногами, но и не подумала склонить колени. Даже смерть не заставила её упасть в пыль пред мучителями: обратилась она скалой, и по сию пору глядит на спасённых сородичей. А ведь не текла в жилах её божественная кровь, и родилась она всего лишь одной из многих женщин своего рода; если не сдалась Исари, значит, и далёкой её преемнице не пристало сдаваться так рано.
Во мраке подземелий Шантия ощупывала каждый каменный блок, толкала и скребла особо неустойчивые, смутно надеясь: сейчас, вот сейчас поддастся и рухнет решётка. Но прежде стали неподатливыми, стёрлись в кровь пальцы, а вытащить удалось всего только один камень, и то лишь потому, что вскоре, он, наверное, и без того выпал бы. Сперва ещё получалось продолжать работу – и плакать от боли в руках, в пустом желудке, где словно свернулся дикий зверь, готовый пожрать «хозяйку» изнутри за неимением другой пищи. Но настал миг, когда силы иссякли.
Так сложно понять, сон кругом или явь, особенно когда они плавно перетекают друг в друга. Сперва пленница ещё понимала: фантастические фигуры, сотканные из тумана и огня, не приходят в реальности, они – лишь порождение воспалённого сознания. Но с каждым днём всё теснее сплеталась одна реальность с другой; порою прямо в камеру приходили и тут же исчезали полупрозрачные призраки. Возможно, у них и вовсе не имелось лиц, а может, напротив, было слишком много, и потому лица бесконечно перетекали одно в другое, ни на мгновение не замирая.
Поэтому, когда послышались вновь голоса, Шантия решила: очередной сон.
– … Почему она здесь?
– Не извольте гневаться! Виноватая она, это точно.
– Я думал, право вершить суд в этих землях остаётся за мной, а не за кем-либо из подданных. Если бы Кродор хотел, чтобы за главного остались вы или ещё кто, он бы всенепременно сообщил.
– Так-с… Это… Да мы ж токмо безопасности ради! Ведьма ж она, ей-ей, мамонькой своей клянусь! Посередь ночи на снегу плясала, совсем почти что голая, королеву ведьм к себе на танец звала. По имени кликала – мол, приди, Гвинрун, помоги! Да ещё как это по-ведьмовски делала – молитву нашу взяла, да наизнанку повывернула, не к богам, чтобы, значит, а к этим… силам тёмным…
Что-то они слишком много говорят для голосов в голове, подумалось на мгновение. А затем мелькнула искорка света – всего одна свеча, совсем крохотная, но её хватило, чтобы Шантия дёрнулась, замычала и потянулась почерневшими пальцами к последней надежда увидеть небо. Нет, не свеча, то случайно оторвавшийся лучик солнца, такой же далёкий от родных краёв, как она теперь – от моря…
– Вы просто бросили её здесь?! На три дня?!
Три дня?.. Всего лишь. Так далеко, бесконечно далеко до пятнадцати. Сложно всё-таки подражать героине старой песни.
– Кто-нибудь, дайте ей воды! И пусть немного поест.
Наверное, всё-таки сон, ведь наяву её оставили, забыли в подземелье. Шантия закрыла глаза – и тут же её ударили по лицу, а после – вытащили тряпку. Нужно держаться. Нужно говорить – пусть даже всё не по-настоящему. Она пыталась прошептать «Я невиновна», а получалось только шевелить саднящими губами. Нет, не Исари. Просто рыба, напоровшаяся крючком на жабры и выхваченная на берег.
О зубы стукнулась плошка. Измученная пленница не думала о том, откуда взялась вода; жадно глотала, давилась, проливала – и готова была слизывать пролитое с пола. Вот странность: случалось ей глотать и солёную морскую воду, и чистейшую родниковую, но самой вкусной показалась именно эта, ледяная, смешанная с землёй. А голоса между тем продолжали говорить, и теперь она уже могла узнать обоих: стражник-коротышка и Киальд.
– Вы самовольно посадили под замок женщину, принадлежащую моему брату. Быть может, я отдал вам приказ арестовать её и забыл? А?! Кто отдал приказ?!
Коротышка мямлил что-то неразборчивое, пытаясь оправдаться. Нет, не ответит, не скажет, и нужно собраться с силами, рассказать о Вениссе, о Гиндгарде, о песне…
– Я.
Угрюмый воин, так похожий на бешеного пса, не пытался отступиться. Он приближался – и Шантия зажмурилась: только не снова он, только не снова… Руки сами собой потянулись к потемневшему порезу на шее. Там, во снах, уже не единожды края царапины расширялись, углублялись – и, будто со стороны, видела она своё собственное изуродованное тело, и раскрывшееся горло, рассечённое до позвонков.
– Главный здесь – я. А ты слишком много себе позволяешь для слуги.
Гиндгард ухмыльнулся и потянулся к ножу на поясе.
– Для слуги! Щенок! Мы тебе что, хлюпики с Золотых Рек?! Отсиживаем надутые и важные задницы, сосём вино и друг друга ебём от нехватки баб?!
Шантия вжалась в стену. Холодно, страшно, всё ещё хочется есть. Сколько раз страшный варвар повторял: люди все сделаны из мяса. Вот бы откусить кусочек от крепкой руки… Наваждение почти сразу спало, и пленница зажала рот руками. Что за мысли?! Откуда?! Чьи они?!
А между тем Гиндгард надвигался на брата своего господина, продолжая ухмыляться. Отступи, беги – закричать бы, да сил нет…
– С каких пор, – он остановился совсем рядом и уставился юноше в глаза, – голубая кровь делает тебя лучше? Мои предки не подтирали жопы королям, но знаешь что? Я могу разрубить тебя надвое вот этим ножом и сломать руку одним мизинцем.
Беги, беги, беги же, мысленно умоляла Шантия. Разве не видишь, что говоришь с чудовищем, с животным, которое не понимает слов?!
– Я так понимаю, ты бросаешь мне вызов?
Как, как он может оставаться таким спокойным, когда совсем рядом скалится зверь, готовый к прыжку? Не сразу пленница заметила, что давно задерживает дыхание – лишь когда заломило в груди, она сделала слабый вдох.
– А то? Будешь драться со мной, сосунок? Из-за ведьмачьей шлюхи?
Звучит как сказка: битва из-за дамы. Вот только наяву кровь и смерть – это совсем не романтично, да и бой состоится – если состоится – не за руку и сердце, а за голову. Киальд прищурил светлые глаза:
– Своими речами ты оскорбил моего брата, своего правителя, того, кому присягнул на верность. Я буду драться не за женщину, но за него, и готов повторить эти слова в присутствии лордов. А ты готов ответить?..
Они смотрели друг на друга – и отчего-то представилось Шантии, что не люди перед ней вовсе – нет, два чудовища, одинаково страшных в своей ненависти, огрызаются и примеряются, как бы половчее перекусить сопернику глотку.
– Ты сам напросился, щенок. Завтра в полдень. Не забудь позвать своих подлиз: я напою их твоей кровью!
Стражник-коротышка, кажется, перепугался всерьёз: никаких больше фальшивых охов и стонов, лишь нервно дёргающиеся губы да сжавшиеся на рукояти меча пальцы. Нет, не нападёт. Слишком слаб.
Киальд, как ни в чём ни бывало, скомандовал:
– Отведите женщину в её спальню и прикажите подать ей еды. Лучше заприте: Гиндгард… нетерпелив. А ещё пошлите гонца моему брату. Кажется, нам грозят некоторые… беспорядки.
Коротышка почтительно закивал – наверное, даже слишком усердно. Киальд посмотрел на пленницу, грязную, с застывшей на шее и руках кровью, а после – коснулся напрягшегося плеча. Ударит?..
– Не бойся. Я не причиню вреда женщине.
А после – ушёл. Всё тонуло в тумане без звуков и голосов: неясно толком, почему её подняли наконец-то с пола, почему так много света, что будет дальше…
Тот, кто благороднее прочих варваров, уже завтра будет драться с могучим зверем – насмерть. Это страшно, это должно быть страшно, повторяла Шантия.
Страшно не было. Просто очень хотелось есть.
========== Путь отчаяния. Глава VII ==========
Когда думаешь, что вот-вот умрёшь от голода, кажется: нет в мире ничего более страшного. А после – держишься за живот, в который словно зашили живьём чудище с острыми зубами, и только лишь успеваешь удивляться – куда девается время? Кажется, ещё мгновение назад пробивался сквозь заиндевевшие окна солнечный свет, а нынче, открыв глаза, видишь лишь слабую искру от догорающей свечи?.. Понимаешь – кто-то пытается порою зайти, стоит у дверей, колотится в них, то тянет на себя, то толкает; Шантия, едва заслышав грозные звуки, забивалась целиком под меховое покрывало – не слышать, не видеть, не понимать… А если ворвутся, если убьют? Но дубовые двери тяжелы и крепки, и вскоре чудовище с той стороны сдаётся, уходит, бросив напоследок голосом Гиндгарда грязное ругательство.
А следом настало новое утро.
Внутри теперь почти не болело, и снова хотелось есть. Она, пошатываясь, поднялась с постели, уже зная: нет, в спальне не сыщется лишнего кусочка хлеба. Разве удалось бы вчера утерпеть, не запихнуть в рот всё принесённое разом, давясь и чудом не кусая в кровь пальцы? Стражник-коротышка принёс и воды, чтобы вымыть руки: стыдно, стыдно сейчас вспоминать, как грязные ладони вытерла о превратившееся в жалкую рванину платье, а воду с привкусом гнили – выпила.
Нет-нет, и взгляд упрётся в дверь: нужно выйти.
Путь до двери показался нестерпимо долгим. Шантия постучала – снаружи никто не отозвался. Стук становился громче, но всё так же проходил незамеченным; прижмёшься ухом к шершавой створке – и услышишь лишь нестерпимо далёкие голоса и шаги. Никому до оставленной взаперти девицы не было дела.
Однако быстро привыкаешь к урчанию в животе. Всего пара дней – и уже сроднилась, как с некоей неизбежностью. И шаришь по комнате, заглядываешь под крышки сундуков, под столы со свечами – вдруг завалялась где хоть крошка? Но вместо еды звякает под рукой ключ.
Шантия покосилась на дверь: вроде бы никого не слышно, но кто знает, какие монстры затаились там, снаружи? Разумнее, верно, было бы вставить обнаруженный ключ в замок, так, чтобы ни одной живой душе не удалось открыть дверь спальни снаружи.
Но до кухни всё-таки недалеко. И, даже столкнувшись со зверем, можно бежать, запереться после снова. А сейчас нужно всего-то выйти и отыскать что-нибудь съестное.
Как же трудно открыть! То ли оттого, что в самом деле тяжела створка, то ли оттого, что ослабели руки. Снаружи могло быть всё, что угодно, вплоть до затаившегося Гиндгарда: хищным рыбам свойственно таиться среди кораллов, камней или песка, выжидая, пока забредёт в дебри отбившаяся от стайки мелкая рыбёшка. Но встретил пленницу лишь пустой коридор – и далёкие голоса, доносящиеся снаружи.
А ведь там сражаются – уже сейчас, наверное, уже сегодня. Ноги сами понесли Шантию к дверям во двор; она не запомнила, как оказалась там, в дверном проёме, где под юбку и в рукава забирался ледяной ветер, за спинами многих, пришедших взглянуть на поединок. Она не видела лиц, но слышала слова – слова зверя, преисполненные слепой гордыни:
– Чего смотрите, а? Нет, Кродор не накажет, даже если я срублю сопляку голову. Не накажет, потому что знает наши традиции! Всякий, слыхали, всякий может стать лордом, если достанет у него силы!
– Много чести – прикончить мальчишку! – голос рассмеялся – и тут же умолк. Гиндгард фыркнул:
– Доставай меч, щенок! Может, помолишься напоследок? Или к мамочке запросишься?
– К чему такая спешка? Мы всегда успеем убить друг друга, – как, как Киальд мог не бояться предстоящей схватки? Один удар зверя – и больше не подняться…
– Я согласен с вашим выбором оружия. Однако, согласно той же традиции, я имею право выбрать место, где будет происходить поединок. Следует ли понимать ваше поведение как отказ от установленных правил?
В толпе слышны голоса, самые разные, сплетающиеся в мелодии: кто-то посмеивается, кто-то причитает, а кто-то – осуждает, вот только не понять, кого из двух противников. Рокот услышал и Гиндгард – и прорычал:
– Тянешь время?! Выбирай что хошь! Хоть тресни, а живым не уйдёшь!
Зверь говорил пустые слова, но в них верилось. Верилось настолько, что мурашки бежали по спине. А может, всё дело в холоде.
– Мы сразимся там, – очевидно, Киальд показал куда-то, потому как все столпившиеся стражники и слуги одновременно задрали головы. – На стене.
На стене! Сердце бешено заколотилось. Шантия знала: в той стороне, куда смотрела толпа, крепостная стена представляет собой узкую галерею меж двух башен, где и разминуться-то проблематично. Сейчас, когда каждая недавняя лужица обратилась в лёд, там не ходят даже стражи: говорят, будто бы что ни зима, кто-нибудь срывается вниз.
А после она поняла, что сейчас противники двинутся через внутренние коридоры – и побежала.
За спиной слышались голоса; голод отступил. Сейчас не лучшее время: нужно спрятаться, не лезть, куда не просят, не попадаться на глаза взбудораженному Гиндгарду… Как же хочется, чтобы всё прекратилось! На мгновение подумалось: вот бы вернулся Кродор! Тогда он сам сразился бы за глупую честь, быть может, погиб бы в когтях зверя… Нет. Если зверь останется в живых, не будет счастья, не будет свободы: убьёт, точно убьёт, стоит ему только выйти из поединка живым…
Захлопнулась дверь за спиной; Шантия зажмурилась и сползла на пол, закрывая лицо руками. За краткий срок, проведённый на чужой земле, она позабыла молитвы. Признаться, и на родине довелось ей прослыть невнимательной и непочтительной: то и дело посреди торжественных речей, обращённых к Джиантаранрир, язык заплетался. Сейчас же, как никогда, хотелось молиться. Выход нашёлся быстро. Не открывая глаз, стараясь не прислушиваться к далёким голосам и лязгу стали, «ведьма» шептала:
– Это не твоё дело, не твоё, не твоё, не твоё…
На пятнадцатом повторе – сорвалась с места и помчалась к ближайшей башне. Сидеть взаперти, ожидая приговора – что может быть хуже! Возможно, победивший Гиндгард будет искать её в спальне, и рано или поздно падёт даже самая крепкая дверь. Не выйдет, не получится стать невидимой и неслышимой тенью, что проскользнёт мимо чудовища и растворится среди заснеженных холмов…
А между тем вновь запахло колючим холодом, уже ставшим привычным спутником. Шантия смотрела вниз, на галерею меж башен, и видела частично укрытые налетевшей метелью фигуры сражающихся. Даже издали легко их различить: быстрый, юркий юноша – и зверь, каждый удар которого раскалывает надвое каменные глыбы. Порою чудом удавалось Киальду избежать гибели: совсем рядом с головой проносился тяжёлый клинок. Таким и не нужно резать: довольно ударить плашмя, и вовсе не останется лица.
Усиливался ветер, и будто в такт ему, ускорялись обе фигуры. Уже почти не трогает мороз, лишь губы шепчут «Не твоё дело, не твоё, не твоё», а взгляд меж тем жадно цепляется за каждое движение. В какой-то миг Киальд покачнулся, готовый рухнуть вниз, поражённый не мечом, но жалкой льдиной, подвернувшейся под ноги…
Шантия закричала, не узнавая собственного крика. На мгновение – всего на мгновение! – Гиндгард обернулся, и тотчас же выпрямился брат Кродора, шаг вперёд… Зверь взмахнул руками, пытаясь уцепиться, но не нашёл опоры, сорвался…
Жаль, что успела закрыть только глаза, но не уши. Жаль, что даже вой ветра не смог скрыть треска ломающихся костей.
Исчезали под ногами ступени; вот и двор. Зачем идти туда?.. Наверное, хочется убедиться: чудовище в самом деле мертво, оно не восстанет, не явится из бездны ночных кошмаров за твоей жизнью, за твоей душой. Во внутреннем дворе Шантия стояла среди прочих – и смотрела, отчего-то не в силах отвести взгляд. Так смотришь на нечто прекрасное – или же слишком ужасное, чтобы забыть.
Коротко кивнул своим подданным вернувшийся Киальд. Заметил он и «ведьму» – и тотчас приказал:
– Возвращайся к себе. Тебе ещё не разрешали покидать спальню.
А на снегу меж тем покоилось переломанное тело, пронзённое собственным клинком. Сломанные рёбра, сломанная шея. От головы, придавленной эфесом, не осталось ничего – лишь кровь и кости, мозги и мясо. Чуть в стороне особо впечатлительную служанку тошнило. Пахло от трупа, как от выгребной ямы. Шантия подобрала подол платья: не испачкаться бы снова.
В сказках битвы выглядели гораздо романтичнее.
========== Путь отчаяния. Глава VIII ==========
Из спальни Шантия теперь почти не выходила: всё виделись ей бледные лица перешёптывающихся слуг, сторонящихся её женщин, всё слышался шепоток «Сжечь». Даже снилось порою, как она горит, как воет от боли, катаясь по земле, а женщина-огонь стоит чуть поодаль – и смеётся, то склоняясь, то вскидывая к небесам руки. Снилось столь часто, что уже перестала страшить мысль об очищающем пламени: потомки великанов жестоки, они любят выдумывать для жертв совсем уже дикие наказания.
Она никогда не обращала внимания на гобелены, украшавшие спальню, теперь же нашлось вдоволь времени, чтобы разглядеть каждое изображение. Большую часть украшали затейливые орнаменты, но один выделялся: не узоры покрывали его, но маленькие фигурки. Псари с собаками на прочных поводах, господа в ярких одеждах и вытканных блестящими нитями драгоценностях, лошади… В самом центре вздымалась на дыбы лошадь, на спине которой восседал, очевидно, предводитель охоты с заткнутым за пояс рожком; из-под копыт пыталась увернуться женщина, чьё платье тянули за подол сразу два пса. Венисса пела вдалеке – наверное, именно об этой истории, изображённой на гобелене. Пела прекрасным голосом, так неподходящим к злодейской сущности, о неверной жене, вздумавшей бежать от мужа – страстного охотника – с одним из его слуг. Леди из Тиарна должна была повстречаться с ним близ лагеря, приготовленного для грядущей охоты; возлюбленный вызвался добыть для них лошадей. Лорд узнал обо всём, но не поспешил уличить супругу в измене: нет, он приказал убить лишь любовника. А после, зная, что в лесу бродит неверная жена, которая не может теперь вернуться домой, как ни в чём ни бывало отправился на охоту, где зверем, которого с гиканьем загоняли захмелевшие знатные господа, оказался не кабан, не волк, не медведь, но леди из Тиарна.
Тогда, услышав звуки песни, Шантия хотела пойти на них, как прежде, взглянуть в глаза женщине, обманувшей её. Быть может, обвинить, а может, простить, как надлежало бы смиренной дочери Джиантаранрир: гнев – порождение Трёхглавого, нельзя ему поддаваться. На обвинения не хватало смелости, на прощение – великодушия; она осталась лежать в постели, закрыв глаза. Не слушала бы, да вот только не выходило: по-детски хотелось знать, чем же всё-таки кончилась песня.
