Текст книги "Охотница"
Автор книги: Сисела Линдблум
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Надо же, посмотри, водянистый какой! – Сандра указывает на йогурт.
– Он просто осел на дно, перемешай ложкой, – предлагает Жанетт.
– Фу, какой противный. – Сандра встает и направляется к прилавку, чтобы поменять йогурт. Жанетт нащупывает пальцами камень в кармане, а потом вынимает и кладет на стол. И все-таки ей необходимо с кем-нибудь посоветоваться, деваться некуда. Интересно, что скажет Сандра.
– А как твои дела? Он звонил? – спрашивает Сандра, вернувшись с новым йогуртом.
– Ну…
– Ну?
– Я не хочу его сейчас видеть.
– Могу тебя понять, – говорит Сандра серьезно, – пора ему образумиться. Юнас ведь… я о том, что… он ведет себя совсем безответственно.
– Ну… – снова тянет Жанетт, а потом некоторое время молчит. Сандра с осторожностью смотрит на нее, в целом они уже давно это обсуждали, и не раз. Но после того случая, который так взволновал Жанетт и о котором она, несмотря на остроту момента, так и не рассказала подругам, уже трудно возвращаться к этой теме, так что уж лучше даже и не начинать.
– Я думаю, тебе нужно просто успокоиться, – произносит Сандра, – используй время для себя, займись Йенни, подумай как следует, но будь разумна, не думай об этом сутки напролет. Юнас должен тебя понять, сам-то он обычно столько времени тратит на себя.
– Йенни… она у мамы, – тихо произносит Жанетт. – Уже два дня. Так из-за этого нервничаю, что не могу спать, но сегодня лягу сразу же, как приду домой, прямо после обеда. – Она трет глаз, потом спрашивает: – Тебе когда-нибудь гадали?
– Нет, – отвечает Сандра.
У Жанетт постоянно возникает желание воспользоваться тем, что у подруги выдался свободный часок, и рассказать про камень в кармане. Но это же бред! Какие гадалки? Обыкновенное надувательство! Но тогда почему на камне написано “Висбю”? Разве это не странно? Она идет к какой-то мерзкой тетке, эта мерзавка ей гадает, доводит до полуобморочного состояния, кто-то бросает камень, камень разбивает окно, Жанетт подбирает его на улице, кладет в карман и напрочь обо всем забывает, хотя даже в своем ежедневнике написала об этом. И вот теперь она находит этот камень, вот как развивались события. Насколько она помнит. И камень этот – память о Висбю, о городе, где Юнас совершил нечто, что так ранило ее.
Выкладывая Сандре все это, Жанетт и сама понимает, как все это глупо. Даже глупее, чем когда молча об этом размышляешь. Иногда долгими бессонными ночами ей начинает казаться, что все это взаимосвязано: Висбю, измена Юнаса, камень и слова гадалки.
– “Будет больно”, сказала она, и я записала ее слова в дневник, – закончила свой рассказ Жанетт, глядя на подругу покрасневшими глазами.
Сандра сидит, подперев голову руками, и внимательно смотрит на Жанетт. Жанетт смотрит на аккуратную коричневую подводку вокруг ее светло-голубых глаз.
– Ну и что же произошло? – участливо спрашивает Сандра.
– Окно разбилось вдребезги, и камень вылетел, только не помню, кто это сделал.
– Да-да, – говорит Сандра, – но это не самое главное, что произошло в Висбю?
Жанетт молча берет серый камень и протягивает его Сандре. Сандра, едва взглянув на него, снова пристально смотрит на Жанетт, но та не хочет отвечать. Конечно, хорошо бы Сандра сказала ей, что вся эта история – просто ерунда, но чтобы так сказать, надо внимательно все выслушать, отнестись ко всему серьезно. Так, как к этому отнеслась сама Жанетт. Сандра должна была сначала выслушать, изумленно поахать, а потом заявить, что старуха просто чокнутая, и этот вывод утешил бы Жанетт сегодня ночью.
– Я тогда себе вбила в голову, что… Юнас встретит девушку. Потому что тетка произнесла имя. Тереза. Это случилось четыре года тому назад. Безумие, но я не сплю ночами, представляя себе, что он спешит на встречу с какой-то Терезой.
Сандра, не отводя от нее глаз, молчит, будто не знает что и сказать.
– Хочешь кофе? – наконец произносит она и встает. – Пойду куплю.
Жанетт кивает головой.
* * *
Три недели тому назад Юнас вернулся домой, в Стокгольм, после поездки на Готланд, где проходила конференция. В отеле “Висбю”. У Жанетт была запарка на работе. “ Ты и папа побудете одни, маме надо работать”, – объяснила она Йенни, оставляя ее в детском саду. Вернулась с работы она около полуночи, сняв пальто, осторожно, чтобы никого не разбудить, прошла в гостиную, но Юнас, оказывается, еще не спал, а разговаривал по телефону на кухне.
Разговаривал приглушенным голосом.
Почему она тогда не дала ему знать, что пришла? Почему тихонечко двинулась по коридору, в сторону кухни, прямо в уличной обуви? Может быть, просто потому, что заранее представила, как проскользнет тайком в туалет, приведет себя в порядок, а потом окунется в тепло того, кого так часто ожидала долгими вечерами. Но, возможно, и по какой-то иной причине. Странно… ведь вообще-то Жанетт не была любопытной.
Об этом случае Жанетт Сандре не рассказывала. Для нее самой это все до сих пор покрыто туманом. В чем там было дело?
“Мне довольно сложно… увидеться” ,– голос Юнаса был несколько измученным, но не заискивающим.
“Нет, не так, просто прямо сейчас увидеться сложно… Может быть, сделаем так: я позвоню тебе сам? Можно, я позвоню на следующей неделе? Да нет же, я не удивился… я тоже хотел… да-да, я тоже собирался звонить… просто, чтобы закончить разумно…”
На другом конце провода его прервали, Юнас не договорил, он только слушал и похмыкивал, после паузы он откашлялся и уже сказал более сдержанно:
“Я хочу сказать, будет странно, если так будет, я не… я обычно никогда… со мной обычно не бывает такого, понимаешь?”
Снова пауза.
“Нет, – наконец произносит Юнас. – Тогда не буду звонить. Нет. Наверняка это правильно.”
Жанетт услышала, как он тяжело вздохнул, положив трубку. В эту же самую минуту она, продолжая красться, делает последний шаг к открытой двери. И видит его. Он сидит перед телефоном, закрыв лицо руками. На какое-то мгновение Жанетт замирает, он не замечает ее, но вдруг, почувствовав, что она рядом, поднимает голову.
“С кем ты разговаривал?”
Его взгляд становится отчужденным.
“А что?” – ответил Юнас.
* * *
– Что же произошло в Висбю? – спрашивает Сандра, ставя перед Жанетт чашечку с кофе. – Юнас познакомился там с какой-нибудь юной особой?
– Полагаю, да, но ее звали не Тереза, – бормочет Жанетт.
– Значит, у него их несколько?! – возмущается Сандра.
– Да я не знаю, познакомился ли он вообще с какой-нибудь Терезой…
Сандра выпячивает губы. Жанетт видит, как Сандра пытается справиться с негодованием не выпустить его на волю. Справившись с собой, Сандра осторожно продолжает задавать вопросы, Жанетт сидит, не в состоянии вымолвить ни слова, и Сандра говорит сама, фразы все длиннее и длиннее, сила негодования растет. Жанетт воспринимает ее слова, словно назойливое жужжание: “Это бессмысленно, вся ваша связь нелепа, оскорбительна, неужели ты этого не понимаешь, надо быть сильнее, ты должна быть сильнее, покончить с этим, ударь его, я бы ударила, у этого поганца совсем крыша поехала, вон как с тобой обращается, укатывает каждую неделю, это кошмар, даже если у него нет другой, и как ты это выдерживаешь, я бы никогда, никогда, никогда не смогла бы так жить”.
Да что ты об этом знаешь?Жанетт сама удивлена, с каким спокойствием задала себе этот вопрос.
И в эту же секунду она ощутила, как она одинока. С того самого момента, как началась вся эта история, хотя нет, точнее, с тех пор, как она нашла этот проклятый камень. Теперь, даже если Сандра скажет ей, что все только игра воображения, ей это не поможет. А Сандра конечно же именно так и скажет. И это не поможет. – “Потому что Сандра не переживала то, что пережила я”. Снова и снова Жанетт называет ту гадалку ведьмой, чокнутой старой каргой, но в память намертво врезался шок, который она испытала, когда поняла, что предсказания гадалки сбываются. И это даже страшнее, чем потерять Юнаса.
– Наверно, я схожу с ума, – говорит Жанетт, – похоже на то.
– Ну-ну, – успокаивает ее Сандра, – у каждого бывают такие моменты.
* * *
Через неделю после спорного аукциона моя бабушка села в только что купленный темно-зеленый “вольво”, точно такой же был у деда, в котором он утонул. У бабушки было свое представление о том, что́ надо делать, чтобы начать жизнь сначала. Она поехала в Стокгольм.
Кроме подержанной машины бабушке удалось через одного парня, который работал на грузовом судне, заполучить малоформатный вагончик-прицеп, белый домик на колесах. Он ей достался совсем по дешевке, но там было все что нужно: крошечная кухня, обеденный стол на двоих, спальные места. Ребята в порту помогли ей все отладить, но ей было в новинку водить машину с прицепом, тем более с целым домиком, хоть и на колесах. В общем, эта поездка стала для бабушки настоящим приключением.
В Гетеборге моя тетя Эллен помахала дрожащей рукой вслед своей маме. Тогда после аукциона последовала неделя слез и уговоров, по телефону бабушку отговаривал папа, а на самом месте преступления, то есть на уже проданной вилле, – Эллен. А потом буря улеглась, и в то серое утро в порту Эллен стояла вместе с парнями, которые так помогли моей бабушке, пусть даже и в бытовых мелочах. Вид у тети Эллен был крайне измученный, возможно, она даже рада была, что бабушка наконец отправилась в путь.
А в Стокгольме мой отец, чертыхаясь, обзванивал кемпинги. “Только на время”, – помню, говорил он, видимо не сомневаясь в том, что бабушку надо при первой же возможности упрятать в какой-нибудь дом для сбрендивших старых мамаш.
“Мамаша в кемпинге в Энгбю, где не работает электричество, где надо на себе таскать воду, ей оставаться там нельзя… когда зимой похолодает, она приедет жить сюда. А попробуй ее спроси: “Мамуля, не хочешь ли ты найти небольшую квартирку?” – “Нет, я ведь живу в вагончике”, – ответит она”.
Но позже бабушка все мне объяснила.
“Тяжелое это было время, ничего не хотелось. Только одна мысль грела: вот бы поехать на машине с прицепом в Стокгольм. Катить по шоссе и смотреть в огромное зеркало заднего вида, все ли там в порядке. Я ведь никогда раньше не совершала таких ответственных поездок. Я очень страдала, Тереза, словами этого не выразишь. Есть две категории людей, открыла я тогда для себя. Те, кто сам пережил горе и может меня понять. И те, которым такого пережить не выпадало. Те, кто из первой категории, стремились поделиться своими переживаниями, и, таким образом, моя скорбь удваивалась. Те же, кого судьба уберегла от утрат, хотели понять, что я чувствую, а мне хотелось дать им в глаз, чтобы не приставали.
Целый год я ходила сама не своя, работала, и все вроде бы как раньше, общалась со своими замечательными друзьями. А потом однажды, это было в марте, вышла во время обеденного перерыва купить бутерброд и увидела вагончик. Он стоял прямо за нашим административным зданием, кругленький, беленький, а на дверях красовалась надпись: ПРОДАЕТСЯ! И знаешь, Тереза, день был такой, начало весны. Щебень мокрый от растаявшего снега, солнце светит. И я почувствовала, как меня кольнуло желание заполучить этот вагончик”.
“Если человеку приспичило уехать, тут и гадать нечего, что это его вдруг потянуло в дорогу. Если постоянно тянет куда-то, значит, есть что-то, о чем тебе не хочется думать. А если никуда не тянет, значит, ты постоянно думаешь о чем-то для тебя важном. Я всегда думала об Акселе и детях и прожила на одном месте тридцать лет”.
* * *
Итак, той весной бабушка покинула постоянное место жительства, а именно Гетеборг, где жила Эллен, и поехала на другое, а именно в Стокгольм, к папе. В тот весенний день она, никогда прежде не водившая машину с прицепом и вообще очень редко выезжавшая на крупные автострады, устремилась навстречу неизвестности, взяв свою жизнь в собственные руки. Мне тогда было лет шесть. Так что про всю эту эпопею с переездом я слышала от других.
Мои собственные воспоминания начинаются с более позднего периода, а именно с поездки на метро в Шерхольмен, куда я отправилась одна, по собственной инициативе, навестить бабушку, которая жила в кемпинге в Варберге. Я знала, что у меня есть бабушка, которая живет в вагончике. А офис в порту, дедушка, дом в Гетеборге и сам Гетеборг – это лишь рассказанные кем-то сказки.
Бабушка сидит в вагончике у крошечного обеденного стола, мне девять лет, я сижу напротив. Уже вечер, я остаюсь у бабушки ночевать, вероятно, именно в тот вечер, пока меня не было, у родителей произошла та ссора. Но мы еще живем все вместе на улице Каммакарегатан.
Бабушка пишет объявление, обсуждает со мной варианты.
“Предскажу судьбу и недорого возьму? Нет, очень уж меркантильно… Предсказываю ваше будущее… а как быть с номером телефона? У меня же нет телефона, если кто-то захочет записаться заранее”.
“Тогда напиши адрес, – говорю я, – и добавь, что заранее записаться нельзя”.
“Напишу адрес, но, что заранее записаться нельзя, не буду, получится слишком длинно. В объявлении должен быть номер телефона, а иначе что это за объявление”.
“Тогда напиши наш домашний, – предлагаю я, хотя в глубине души этого побаиваюсь. – А мы объясним, что надо просто приехать сюда”.
“Нет, – бабушка вдруг смеется, – ну и глупышка же ты, Тереза. Представляю, как разозлится Лассе, если вам домой начнут названивать”.
Помню, какое я испытала облегчение, когда она так сказала, я ведь тоже подумала, что папа будет сердиться, а я не хотела, чтобы он сердился.
Бабушка встает из-за стола, надо поставить воду для чая. Как здорово сидеть в вагончике и смотреть в крошечное окошко. Коричневые с оранжевым занавески пятидесятых годов, такого же цвета пряники, поэтому можно легко представить, что ты в ведьмином пряничном домике, а я была еще так мала, что мне нравилось воображать себе такое.
“Да, наверно, наш номер писать не стоит”, – соглашаюсь я.
“Лучше уж рабочий телефон Лассе. Ему будет проще отвечать на звонки в рабочее время. Ты говорила ему, что я собираюсь стать предсказательницей?”
Годы, когда бабушка жила в вагончике, запомнились мне как очень счастливые. Став подростком – период, когда все воспринимается очень болезненно, – я должна была бы стыдиться ее. Но этого никогда не было, я всегда только гордилась. А папа, наоборот, все время будто бы оставался подростком, стыдился бабушки, считал, что у нее не все дома. Ему стало гораздо спокойнее, когда она наконец подыскала себе квартиру в Бредэнге.
* * *
Обычно Жанетт ездит на работу на машине, но сегодня ей не надо забирать и отводить Йенни в детский сад, поэтому она сейчас сидит в метро. Как только поезд выехал из центра и повернул в сторону Бредэнга, в вагон ворвалось солнце. Оно било теперь прямо в глаза Жанетт, которая и так чувствовала себя разбитой и была вся на нервах.
В вагоне довольно пусто, половина третьего, день будний. Жанетт на всякий случай осторожно оглядывается, нет ли здесь проклятой колдуньи, и уже потом достает из сумки папку с бумагами. Кипа разрозненных старых листков, которые она собиралась показать Сандре, это записи, сделанные после встречи с той ведьмой. А теперь читает их сама, в полной уверенности, что сегодня, когда ей не нужно заниматься ребенком, она наконец разберется в этой колдовской чепухе. Чтобы можно было спать по ночам. И еще, если честно, ей хочется помириться с Юнасом. Конечно, ужасно знать, что он изменил, но она, пожалуй, сможет забыть это. Хуже жить в ожидании, что сбудутся предсказания колдуньи, что Юнас встретит девушку, что куда больнее. Жанетт осознает, что это сумасшествие, но все-таки решает выяснить все до конца, даже если придется опять сходить к колдунье.
Мысль о визите к этой тетке ее немного пугает.
Жанетт просматривает страницу за страницей, наконец находит значок. Двадцатого марта она нарисовала в дневнике звездочку. Сегодня произошло нечто неимоверное, смотри в записной книжке,прочитала она. К счастью, Жанетт сохранила и книжку, вот эта запись:
Чудовищное событие произошло сегодня. Во время прогулки с Йенни (она сегодня впервые ела огурчик!) я увидела чудну́ю тетку. Она сидела верхом на окне и махала мне рукой, чтобы я поднялась к ней в квартиру. С виду совсем обыкновенная тетка, но все-таки странноватая. Она очень хотела погадать мне, говорила, что не возьмет никаких денег. Но я не сомневалась, что деньги она выманит, поэтому я была несколько настороже. Глупо, что я во все это ввязалась, в какой-то момент со мной случилось нечто странное, это было похоже на гипноз. Прошло, как мне кажется, минут пять, и я не помню, что я делала в эти минуты. Поэтому я хочу записать, что сказала тетка, чтобы вспомнить все, если ее предсказание сбудется!!! (Полная чушь, но мало ли!)
Она сказала что-то о Юнасе и какой-то девушке! Девушку зовут Тереза! И еще она сказала, что будет больно.
А потом, когда я уходила, кто-то швырнул из ее окна камень на улицу. Я подобрала этот камень и сунула в карман куртки. Не знаю, кто бросил его, но надеюсь, не я сама, ведь окно разбилось вдребезги.
СОХРАНИТЬ ЭТУ ЗАПИСЬ.
Больше ничего не написано. И какого черта я не записала номер дома, помню, второй этаж, но в каком доме,ругает себя Жанетт, складывая листки бумаги обратно в папку. Когда поезд начинает замедлять ход перед станцией Бредэнг, она решительно хватает сумку и шагает к дверям. Когда чего-то боишься, надо идти навстречу опасности,размышляет Жанетт, поворачивая направо, а не налево, к своему дому. Надо распрямить плечи, успокоиться и, собравшись с духом, все выяснить. Предсказания, конечно, глупость, но если чувствуешь себя неуверенно, то лучше найти того, кто тебе что-то нагадал, чтобы убедиться, что все это блеф.
Спустившись на прогулочную дорожку и увидев ряды белых домов, Жанетт сразу сообразила, к которому из этих домов надо идти. Она точно помнит, в каком окне сидела тетка. Как странно, после того случая она так часто здесь ходила, но ни разу не подумала о том своем визите. Ни разу даже не посмотрела на окно. Словно обо всем забыла – после того как сделала запись в дневнике. Но сейчас она вспомнила и смотрит вверх, на то окно, пытаясь разглядеть что-нибудь за спущенными жалюзи.
Разве были здесь раньше жалюзи,изумляется Жанетт.
И, сунув в рот жвачку, идет по лестнице, игнорируя лифт, подойдя к двери, сразу нажимает на звонок, не давая себе возможности передумать.
На дверной табличке фамилия: “Сандгрен”, в квартире слышится музыка.
Дыхание Жанетт становится учащенным. Она еще раз нажимает на звонок, долго, настойчиво. Музыка звучит приглушеннее, скрипит дверной замок. Дверь открывает молодая рыжеволосая девушка, с короткой стрижкой, в джинсовом комбинезоне и белой майке, она босиком, смотрит на Жанетт с удивлением.
Жанетт удается заглянуть за плечо девушки, она видит в прихожей банки с красками, валики, шпатели… Там идут малярные работы, на полу – защитная бумага. В гостиной стоит большая пальма, точно такая же, как и у самой Жанетт, а на полу перед телевизором сидит мальчонка лет пяти-шести. Да, действительно все выглядит вполне нормально и обыденно.
– Привет! – произносит рыженькая.
– Привет, – отвечает Жанетт, откидывая со лба светлую прядку. – Я ищу пожилую женщину, которая… которая вроде бы живет здесь.
– Да?
– Так она здесь живет?
– Она ваша близкая подруга?
– Нет, – отвечает Жанетт и, уставившись в пол, вдруг признается: – Нет, она… как-то раз гадала мне… я не знаю ее.
– Ах вот как, – говорит рыженькая. – Она умерла.
– Умерла, – повторяет Жанетт, и чувство облегчения, которое вызвала у нее совершенно обыденная обстановка в квартире, тут же улетучивается. – Вот оно что. Так вы… не знаете ее, значит? Или вы просто здесь живете?
– Она умерла год тому назад, я не была с ней знакома. Но если вы подождете… – Рыженькая идет внутрь квартиры, крикнув через плечо: – У меня есть номер телефона, я сейчас дам его вам!
Чертова бабка умерла, и теперь я никогда не узнаю,проносится в голове у Жанетт. Но настроение почему-то улучшается. Возможно, ей только это и требовалось: смело пойти навстречу своему страху. Она сумела себя преодолеть, и теперь все забудется. Просто не верится: обычная квартира, и в ней живет обычная молодая женщина. А до нее… до нее здесь жила обычная пожилая дама. Возможно, с легкой придурью, но не ведьма, вовсе не ведьма.
Мальчонка, оторвавшись от телевизора, встает и выходит в прихожую, в одних носках. Постояв на месте, проходит по полу, покрытому бумагой, и застенчиво смотрит вверх на Жанетт.
– Привет, как тебя зовут? – Жанетт наклоняется к нему.
– А мне можно жвачку? – спрашивает он. У него темные волосы и огромные карие глаза.
– Не знаю, – отвечает Жанетт выпрямляясь. – Не знаю, разрешает ли тебе мама жевать жвачку. Давай у нее спросим.
– Вот телефон ее внучки. – Это вернулась рыженькая. – Я вам его переписала, вот возьмите. Она была здесь, наводила порядок. Это ее имя и номер телефона.
– Спасибо, не так уж и важно теперь, хотя…
– Мама, можно жвачку? – спрашивает мальчонка, глядя на Жанетт.
– Я могу дать ему жвачку, если вы разрешите. Девушка в комбинезоне смотрит на рот Жанетт. Потом тянется к ручке двери.
– Нет. Ему нельзя сладкого, – говорит она. Спускаясь по лестнице, Жанетт разворачивает записку, которую ей дала рыженькая. Имя в скобках – Марит Андерссон, вероятно, так звали ту, которая умерла. Под скобками – другое имя и номер телефона. Жанетт внезапно останавливается, читает, да, там написано “Тереза”. Что же это означает? А то, что тетка была с придурью и приплетала в гадания имена своих родственников. И Жанетт выходит из подъезда.
Тереза Андерссон.И номер телефона, где-то в районе Васастан. На улице, уже отойдя от дома, Жанетт останавливается в раздумье. Потом медленно складывает записку с телефоном, бросает ее в сумку и продолжает свой путь. Вздыхает. Когда испуг от того, что она столкнулась с чем-то сверхъестественным проходит, возникает боязнь иного рода. Тягучая и вязкая, это серый давящий страх отчаяния. Он действует и на других. Мальчишка неспроста оказался таким настырным. В какой-нибудь другой день этот малыш только бы посмотрел на Жанетт и засмеялся. Но сегодня он ждал чего-то от нее, а его мамаша стремилась как можно скорее закончить разговор и закрыть дверь.
Медленно плетясь в сторону дома между уродливыми бетонными зданиями, Жанетт мысленно повторяла: Юнас, Юнас, я не понимаю тебя.
Йенни не родная дочь Юнаса. Ей был год, когда Жанетт и Юнас встретились. Отец Йенни – это случайная история, но тогда Жанетт было двадцать восемь, и, забеременев, она сказала себе: я хочу родить ребенка. И – откуда только силы взялись – выносила и родила, и все одна. И ровно через год, спасибо родителям, которые помогали изо всех сил, Жанетт вернулась на работу. Сильная, как никогда раньше, изголодавшаяся по общению с людьми. Она просто с ума сходила от счастья снова работать. Но в то же время чувствовала себя очень уставшей и очень одинокой. И тогда она встретила Юнаса.
Это просто знак свыше, что я его тогда встретила,подумала Жанетт.
Она в своей комнате, в своей квартире, на кожаном диванчике вишневого цвета, который ей достался от родителей. Она позвонила им и долго болтала с Йенни. Потом влила в себя порцию виски и вот сидит, не зажигая света. За окном начинает смеркаться. Жанетт окидывает взглядом квартиру.
До чего здесь, черт возьми, ужасно, все абы как,внезапно замечает она . Ни одной милой мне вещи, разрозненное разномастное старье, так и стоит с тех пор, как папа помог мне переехать сюда.
У Юнаса была одна особенность, на которую Жанетт давно обратила внимание. Он всегда как бы у нее отпрашивался. Она не против, если он уедет? А зачем вообще задавать такие вопросы?
Поначалу ей не казалось, что он чересчур много ездит. Она ведь и сама часто работала в неурочное время, да еще у нее Йенни. Ей, матери-одиночке, надо спасибо говорить за любые знаки внимания. И ведь Юнас был внимателен и неизменно добавлял: как жаль, что ему надо уехать.
Когда Юнас бывал в Стокгольме и ему нужно было встретиться с другом или даже по делу, он обязательно должен был услышать, что она совсем не расстраивается по этому поводу. И, собравшись кому-нибудь звонить, он непременно докладывал:
– Мне надо позвонить, но это ненадолго.
Юнас всегда просил дать ему немного времени, будто она распорядительница.
Сначала Жанетт нравилось, что он такой предупредительный. Хотя и странноватый. У нее ведь и у самой бывали встречи и телефонные разговоры, но она не считала, что за это нужно извиняться. Ну а в последнее время его вежливость стала раздражать.
Он словно по капельке вливал в мое ухо тоску по нему. Как яд. Исподволь напоминал мне, что он необходим, что без него нельзя обойтись и мне должно быть жаль, что на пять минут он отвлечется от моей персоны, чтобы поговорить с кем-то по телефону. Прямо-таки желал, чтобы это меня огорчало.
Пробыв месяц с лишним в Копенгагене, он приезжает с цветами, и мы, само собой, готовим ужин. А через неделю ему опять ехать, теперь в Мальмë. Следовательно, Йенни я снова везу к маме, а потом надо приготовить прекрасный ужин. И тебе плевать, Юнас, черт побери, что мне рано вставать на работу, мне лучше было бы выпить чашку чаю и пойти спать.
* * *
Краски, Тереза, ты выбрала краски. Они смешиваются где-то там, внутри тебя, во мраке, который тебе неведом. Они подобны ощущениям, которые, как только пытаешься их выразить, становятся плоскими, будто пустые пакеты, или вообще теряют свою истинную суть.
Ты знаешь правду, дорогая моя. Это как та дверь, которая мнилась тебе, когда ты была маленькой. Та, за семью завесами. Ты как-то вечером лежала в постели и представляла себе эту дверь. И храбро пыталась смотреть прямо на нее, но, чем ближе к ней мысленно подходила, чем меньше над ней оставалось сорванных тобой завес, тем острее становился страх. Тем больше ты понимала: совсем приблизиться – невозможно! Ужас неодолимой пустоты, которой нет конца.
А где теперь твой страх?
Скрыт под семью толстенными одеялами. Скинь хоть одно из них, тебе станет не так тепло и уютно, но проще будет двигаться дальше, Тереза. Всегда нужно двигаться дальше.
Я видела многих, художников и нехудожников. Некоторые так сосредоточены на своих амбициозных целях и творениях, что ничего больше не замечают, будто у них на глазах пелена. Я ходила вокруг них кругами, приподнимала эту пелену, чтобы показать бездну пустоты, но они не желали ничего видеть.
Такие люди пугают меня, их чувства притупились, они жертвуют тем единственным, что я ценю бесконечно, да, жертвуют ради серых тепленьких будней.
Я согласна танцевать только с теми и для тех, кто на что-то отваживается.
Ты хочешь, чтобы мир стал тепленьким и приятным, Тереза?
Приятным, как чашка кефира.
Тогда не усердствуй.
Но помни мои слова: ты глубоко воткнешь нож в грудь своего возлюбленного. Вот тогда ты ближе подойдешь к истине. Поймешь, что всему приходит конец.
* * *
В четыре пятнадцать Юнас набирает номер Жанетт. Жанетт сидит на диване, вся в слезах, рядом телефон и опустошенный стакан. И все же, подняв трубку после второго гудка, она говорит четко и ясно:
– Я слушаю.
– Это я, – произносит Юнас.
– Да-да.
– Жанетт, может, хватит? Можно, я приду сейчас домой?
– Нет, – отвечает она, и вдруг голос изменяет ей: – нельзя, черт подери… иди ты к дьяволу… дерьмо… чертово дерьмо…
Юнас стоит босиком на гостиничном ковре, его ноги зябнут еще больше. Что-то произошло, понимает он. Что-то еще случилось.
– Жанетт, что случилось?
– Дьявольское отродье, – кричит Жанетт, – убирайся к черту… дьявольское отродье!.. Можешь больше не прикидываться, я говорила с Микке. Он думал… он думал, что ты сам все рассказал, он ведь нормальный ВЗРОСЛЫЙ человек, он и тебя таким считал, он сказал, что все видел и что ему меня жалко. Жалко из-за того, что произошло в Висбю. Подумать только, если бы ты хоть раз сказал, что тебе меня жалко… если бы ты хоть раз подумал о ком-нибудь еще, кроме себя. Дьявольское ОТРОДЬЕ!
Юнас каменеет от злости.
– Ты говорила с Микаэлем?
– ДА-А-А! – вопит Жанетт. – И он сказал… – начинает она, но Юнас ее перебивает.
– Какого черта все эти разговоры за моей спиной?!! – орет он. – С какой стати, а? Чертова сплетница! Какое право он имеет обсуждать с тобой… трепло! И какое право имеешь ты, черт тебя подери, болтать с ним! Неужели он сообщил, что обо мне беспокоится? А как же я буду без него справляться с работой? Такой заботливый…
– ОН СКАЗАЛ, ЧТО В ВИСБЮ ТЫ ТРАХАЛСЯ С БАБОЙ!
Молчание.
Юнас пытается заглушить накатившую ярость, которая клокочет все сильнее. Жанетт обижена, понятное дело, но в том, что они с Микаэлем перемывали ему косточки, было нечто унизительное, отвратительное, мерзкое. Он слышит ее голос, словно в тумане.
– Юнас, – говорит она, тихо всхлипывая, – я должна спросить тебя кое о чем… Есть у тебя другая женщина?.. Пожалуйста, скажи мне.
– Другая? – повторяет Юнас, судорожно вздыхая. – Это Микке сказал? Может, он сказал, что у меня гарем? “У Юнаса гарем, Жанетт”… Не очень-то справедливо по отношению к человеку, который всегда, да, всегда был предан тем, кого он любит. А я, черт бы меня побрал, любил вас обоих, любил…
– Но, – жалобно, но настойчиво прерывает Жанетт, – ты спал с женщиной, которую зовут… Тереза?
– Нет, – отвечает он сразу, даже не задумавшись о том, откуда Жанетт знает это имя. У Юнаса возникает желание нанести ответный удар: – Нет, но мне этого безумно хочется, черт возьми.
– УБИРАЙСЯ К ЧЕРТУ! – кричит Жанетт и кидает трубку.
Юнас сидит какое-то время в оцепенении. Потом на глаза наворачиваются слезы. Он опять хватает телефон и быстро набирает номер Жанетт. “Ответь, черт тебя подери”, – молит он. Слезы капают на телефонный аппарат.
Жанетт сразу берет трубку после первого сигнала.
– Жанетт, – всхлипывает Юнас.
– ПОШЕЛ ТЫ К ЧЕРТУ! – кричит Жанетт и опять кидает трубку.
Юнас снова звонит, Жанетт снова снимает и тут же бросает трубку, и так повторяется несколько раз, пока она не отключает телефон. Юнас все набирает и набирает ее номер, а Жанетт в это время, рухнув на пол, горько плачет, и, словно ребенок, стучит кулаками по паркету. Плачет долго, потом приходит спокойствие, умиротворенность, мысли ускользают, и, сжавшись в комочек, она забывается сном.
Через двадцать минут она очнулась. В полудреме она видит свою вытянутую на полу руку. В руке у нее почему-то поводок, тяжелый, кожаный, для больших, сильных собак. И все еще во сне она понимает, что это не собачий поводок, а связка между нею и Юнасом. Связка, которая тянется через окно по всему городу к тому месту, где он сейчас находится. Жанетт открывает глаза и потягивается, начинает просыпаться, чувствуя, что отпускает поводок и он, выскользнув из ее руки, исчезает. Ощущение вполне четкое, словно кто-то ласково провел по ладони.
