Текст книги "Светорада Золотая"
Автор книги: Симона Вилар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Однако Гордоксева только грустно вздохнула.
– Уже не впервые вы упрекаете меня, служители небес. Чего же вы хотите?
– Жертву! Человеческую жертву, да такую, чтобы весть о ней дошла до самых небес! И чтобы люди затрепетали, понимая, что князья и волхвы едины в своем стремлении добиться милости от небожителей.
– Кто же у вас на примете?
Волхвы молчали, как будто не смели ей ответить, однако уже по тому, как они отвели взгляды, она догадалась: в годы бедствий на алтарь должна пролиться кровь человека столь знатного, что волхвы могут пожелать крови самих князей.
– Не думаете ли вы, что я решусь пожертвовать кем-то из близких? – повысила голос княгиня, и ее карие глаза грозно сверкнули.
– Но ты могла бы дать на то свою волю.
– И на кого укажете?
– Асмунд!
Это произнес самый старый и почтенный из волхвов. И пока княгиня задыхалась, не в силах вымолвить ни слова, он провел рукой по белой, ниспадающей почти до колен бороде и сказал:
– Мы гадали, сударыня, мы вызывали духов и видения. И они указали нам, что пролитая кровь должна быть непременно не ниже княжеской. А сын твой хвор, и, как показывают гадания, никогда больше не обретет силу. А каков удел болезного князя? Поэтому тебе следует, как это делалось встарь, пожертвовать хворым дитем княжеского рода, чтобы его кровь умилостивила богов.
– Нет!
Гордоксева даже на стременах приподнялась, дернула повод, отчего ее смирная соловая лошадка заплясала на месте.
– Ну, тогда жди беды, княгиня, – опустил голову старый волхв. – И вода о том плещет, и ветер несет весть… А когда муж поедет помогать Олегу… Можешь сразу велеть возводить для него курган, ибо его нить уже сплетена вилами, и узел на ней завязан крепко. Но вот если Асмундом пожертвуешь…
– Нет! – почти выкрикнула княгиня.
Она на мгновение глянула на хмурых волхвов, а потом резко повернула лошадь и поехала прочь.
Задумчивая и печальная, княгиня вернулась в город. Когда же она оказалась в детинце, на широком дворе перед хороминой терема, ее ожидала негаданная радость. Едва Гордоксева подъехала к крыльцу, первое, что она увидела, это своего сына Асмунда, стоявшего у открытого окна горницы. Вот именно стоявшего, опершись руками на подоконник и улыбающегося матери. Княгиня глядела на него, не стыдясь хлынувших из глаз слез. И этого ее сыночка, ее разумного и пригожего Асмунда хотели отнять у нее кудесники, утверждая, что он уже ни на что не годен?
Позже Асмунд поведал ей, что именно Олег приложил немало сил, чтобы он стал на ноги. А еще сказал, что Светорада с Игорем, кажется, впервые поладили. Это тоже была хорошая весть, ибо Гордоксеву уже стало тревожить неприязненное отношение обрученных жениха и невесты. Ну, а то, что Асмунд пообещал прийти на пир в честь отъезжавшего Гуннара, тоже порадовало княгиню: ведь обычно строгий Асмунд не больно охотно участвовал в общих увеселениях, где он был словно тенью. В этот раз княжич даже весело смеялся, сидя за высоким столом и мило переговариваясь с Ольгой Вышгородской, которой указал на место рядом с собой. Вообще на этом пиру княгине стало казаться, что сама жизнь развеивает недобрые предсказания кудесников. Вот и Ингельд с ней, и Асмунд, и дочь справилась с устройством праздника, как должно люди рассажены согласно их положению и роду, угощение щедрое и разнообразное, здравницы Гуннару и его людям произносятся к месту и тепло.
Короче, пир удался на славу. И, когда раздались переливы веселой мелодии, Гордоксева, забыв все свои печали, улыбнувшись, с гордостью стала наблюдать, как повел в танце свою невесту подобревший Игорь, как весел был Асмунд, сидевший подле Ольги Вышгородской, как шутил Ингельд, вызываясь бороться на потеху собравшимся с медведем, которого привели скоморохи. А прибаутки Стемида были милыми и добрыми, так что княгиня хохотала над ними вместе со всеми, а про себя подумала: есть в сыне ее верного Кудияра нечто такое, что становится понятным, отчего он так мил Светораде. А ведь за Стемку сам Олег просил… Даже настаивал, чтобы сей непутевый был приставлен к княжне, намекал на то, что для девушки будет благом, если этот парень станет ее оберегать.
Когда уже за полночь Игорь проводил свою невесту, Гордоксева позволила себе подглядеть за ними из-за угла. Однако тут ей показалось, что молодой князь держится с невестой более натянуто, чем на пиру, даже не поцеловал напоследок. Княгиня смотрела, как он уходит, а княжна стоит на месте, будто ждет чего-то. Потом вздохнула и толкнула дверь в опочивальню. И через какое-то время Гордоксева услышала, как укладывавшая Светораду нянька Текла напевает, – совсем как в те времена, когда княжна была ребенком и ей клали в постель куклу:
Сонница-бессонница,
Не играй моим дитятком,
А и фай этой куколкой…
Княгиня улыбнулась. Сейчас, когда она была в своем богатом тереме, где все ей знакомо и дорого, тревоги и мрачные предсказания волхвов казались такими же далекими, как сами удалившиеся в лес кудесники.
В конце перехода была открыта дверь на опоясывающую хоромину галерею, и Гордоксева вышла на нее, взглянула на освещенный одиноким факелом двор. Она видела удалявшихся с пира Гуннара и его варягов. Тем, кто остается, теперь самое раздолье. Ингельд расшумелся, требует еще вина, а Стемка уже катит бочонок из кладовых.
Княгиня проследила за парнем взглядом и вдруг подумала, что ей приятно глядеть на него. Ладный и стройный, с сильными плечами и какой-то почти звериной ловкостью во всех движениях, он показался ей на редкость пригожим, Но тут Стема заметил на галерее Гордоксеву и замер. Стоял, глядя на нее, потом прижал руку к груди и поклонился.
– Что изволишь пожелать, госпожа моя княгиня?
– Проследи, чтобы мужи не сильно шумели во хмелю.
– Ага – это как боги святы! Я первый и прослежу. Вот уж скоморох! Сам пошатывается от выпитого, сам же, небось, и будет шуметь больше всех.
Но все равно Гордоксева думала, что на него можно положиться. Олега ли это заслуга или ей так кажется? Это после всего-то…
Чтобы отвлечься, Гордоксева решила пойти к младшему княжичу Она видела желтый огонек свечи в его окошке, да и знала, что Асмунд не любитель напиваться на пиру. Однако, когда княгиня уже подходила к лестнице, ведущей в верхние покои, она неожиданно замерла, отступив в тень. Чего, спрашивается, тут крутится князь Игорь?
Из горницы княжича долетал веселый смех самого Ас-мунда и Ольги. Потом дверь распахнулась, и дева-воин легко, все еще смеясь, стала сбегать по ступеням. Дверь вверху захлопнулась, и теперь только свет масленой плошки, висевшей на цепочке под сводом, озарял ступени, осветив и ожидавшего у перил лестницы Игоря. Со своего места в тени княгиня увидела, как только что смеявшаяся Ольга, заметив Игоря, умолкла и застыла, будто куропатка перед горностаем.
Игорь стал что-то негромко говорить ей, а потом медленно расстегнул на себе пояс и протянул его Ольге. Она приняла, но продолжала молчать, словно не веря в случившееся. А потом… Княгиня даже руку закусила, чтобы не охнуть, когда увидела, как Ольга надела пояс под рубаху. Это могло означать только одно: дева-воин носила ребенка от Игоря, и он дал ей свой пояс, ибо считалось, что пояс отца, который носят под одеждой, защищает плод от всякой напасти.
Замерев, Гордоксева смотрела, как Ольга и Игорь глядят друг на друга, а потом порывисто обнялись. Игорь легко подхватил Ольгу на руки, пронес мимо отступившей в сторону княгини. Она еле перевела дыхание. Так вот оно что… Такая достойная и гордая Ольга… А Игорь, просватанный за другую… Но он ни за что не откажется от Светорады. Ибо Светорада – это Смоленск.
А как же тогда внимание Ольги к Асмунду? И Гордоксева хотела было подняться к Асмунду и все поведать ему, но тут ее привлекли крики во дворе и чей-то голос, громко вопрошавший, где княгиня. И она вскоре поняла, чей это голос, – гридня Бермяты. А он просто так не станет тревожить хозяйку среди ночи.
– Чего надобно? – спросила Гордоксева, выходя на галерею и направляясь туда, где возле крыльца кружил на взмыленном коне верный гридень.
– Не вели казнить, вели слово молвить, сударыня! – соскакивая с лошади, воскликнул Бермята. Сорвал шапку, вытер вспотевшее лицо.
– Недоброе дело случилось, княгиня. Хотя всем и ведомо, как ты оберегаешь напророчившую тебе счастливую судьбу кликушу, да только… Короче, после встречи с тобой волхвы разлютовались и убили пророчицу. А тело ее на дубе у развилки дорог за городом повесили. Сударыня!..
Гридень кинулся к княгине, хотел поддержать, когда она пошатнулась, однако Гордоксева смогла совладать с собой, отвела услужливо протянутую руку. И вспомнилось: убить того, кто предсказал добро, значит лишиться силы этого предсказания, повернуть свою удачу вспять.
Гордоксева рванула золоченые застежки у горла, будто ей не хватало воздуха. Ей надо было… Но думалось лишь об одном: пришло время, когда счастье изменит ей. Пойдет на убыль, как уходит в положенную пору в темень светлый месяц.
ГЛАВА 9
Стемка проснулся оттого, что ему было невыносимо жарко. И в горле так… Как уксуса глотнул. Веки не поднять… будто свинцом налиты. Н-да, повеселились они вчера на хмельном пиру. Последнее, что он помнил, – как они с Потворой тащили обмякшего княжича Ингельда через двор к дружинной избе: сын Эгиля и Гордоксевы даже тут, в родительском тереме, предпочитал ночевать с боевыми побратимами. Но все же, какого лешего, так жарко!
Стема поднял голову и… обалдел. Вот это дела, разрази гром! Оказывается, он голый лежал на одних полатях с такими же голыми Ингельдом и Потворой. Причем лежали они тесно сплетясь, вповалку, обнявшись, По крайней мере, рука Ингельда обнимала Стему, а между ними была нагая Потвора.
Стема потряс головой. Так вот оно как… Уж, видно, повеселились вчера.
Он скинул с себя тяжелую руку княжича, стал перебираться через Потвору. Видать, дали они тут чаду, когда задвинули за собой створку закута княжича. И хорошо, что хоть задвинули, а то потом те же побратимы дружинные могли подглядеть. Хотя вчера все так перепились… Но сегодня Стемке лучше убраться подобру-поздорову.
Он с трудом стал подниматься с полатей, едва не рухнул. Потом пошарил в ворохе разбросанной одежды, нашел свои штаны, натянул так быстро, как только сумел, долго путался в завязках рубахи, пока смог просунуть голову в вырез. Голова была тяжелой, самого его качало, да и в горле все пересохло, язык словно деревянный. Он налег на створку заслона закута, отодвинул и вывалился в общее помещение дружинной избы. Слава богам, все спят. Зычный храп, запах перегара, лежавшие как попало тела. Ставни задвинуты с ночи, в помещении полутемно, однако снаружи уже явственно доносился гул проснувшегося подворья, петушиное кукареканье, ржание лошадей, голоса дворни.
Выбравшись в сени, где у дверей стояла кадка с водой, он зачерпнул ковшом и стал долго пить. Хорошоооо! Сейчас бы еще квасу холодного – и жизнь вообще стала бы радостной. Но прежде чем удалиться, Стема подумал о Потворе. И отчего-то неуютно сделалось. Знал ведь девку едва ли не сызмальства, а чтобы так… И он вернулся, стал ее расталкивать.
– Шла бы ты к себе, а то немало найдется охотников позубоскалить.
Потвора очнулась гораздо быстрее, чем ранее Стема. Поглядела на него хмуро и сердито, прячась под накидкой Ингельда, рукой махнула, отгоняя.
– Глаза бесстыжие отведи!
– Ну вот. Уже и бесстыжие. А не сама ли их недавно цветами лазоревыми называла? Ну ладно-ладно! Давай одевайся, выведу тебя тихонько.
Она шмыгнула, как мышь, втянув голову в плечи, рыжая растрепанная коса моталась по разорванной на спине рубахе.
Стема вышел на крылечко, щурясь на ясный свет. По небу неслись легкие перистые облака, было тепло, вставшее солнце обещало еще один погожий день. Дни-то и в самом деле стояли погожие дальше некуда. В пору порадоваться, да только вокруг все чаще поговаривают о засухе. Но Стемка – воин, он о земле и урожае не больно задумывался. Вот скоро придет весть из Гнездово, протрубят о походе… Хорошо. Правда, многие твердят, что в этом походе дело дальше болтовни и переговоров не двинется, что сам Олег такого мнения придерживается, однако все равно любо, когда рать против рати становится. И чего они там в Гнездово тянут? Уже, почитай, неделю струги проверяют, оружие точат, обговаривают мелочи. А чего, спрашивается, обговаривать?
Обычно Стема с утра шел на стрельбище, чтобы навыков не растерять, а то и с мечом упражнялся. Однако сейчас, когда голова еще гудела после хмельной пирушки, решил отложить учение. И он отправился туда, где челядинцы вращали ручку ворота у колодца, доставая ведро. Первому же сделал знак: мол, поделись водицей. Но не стал пить, а щедро облился, с головы до ног. И второе ведро туда же – на голову. Эх!
Позже Стема лениво сидел на завалинке у поварни, когда увидел куда-то спешившую Светораду. Девушка шла в сопровождении двух чернавок (Потворы, конечно, не было с ними, она еще не скоро очухается) и няньки Теклы. Старушка набросила на плечи княжне длинную светлую шаль из тонко плетенного льна с длинной бахромой и все ворчала: дескать, и не стыдно носиться, как простой девке, в одной рубахе!
– Да отстань ты, Текла, голубушка, – отмахнулась девушка от кудахчущей Теклы. – День-то вон какой теплый… Еще шубу на соболях на меня накинула бы. Да я вернусь скоро.
Стема невольно улыбнулся, наблюдая за ними. Светорада, с ее золотистыми кудряшками у лица, длинной косой и мягко колышущейся под беленой рубахой грудью, показалась ему забавной и какой-то очень милой. С чего бы это? Неужели он забыл, какова она на самом деле, поддался ее очарованию, как все вокруг? Но Стема помнил, о чем у них с Ольгой договорено, и подошел к княжне.
– И куда ты так спешишь, Светка, радость наша! Никак на очередную гулянку?
Княжна при его приближении все же взяла у Теклы шаль, накинула на плечи, уперла маленькие кулачки в бока.
– Не отгадал, Стемушка. А иду я… Иду искупаться в трех росах для здоровья.
– Не поздновато ли собралась в росе купаться, княжна? Солнышко вон уже где, а роса нынче недолго лист увлажняет.
– Может, и поздновато, но как-то уж справлюсь. А ты, смотрю, уже успел искупаться, – кивнула она на его мокрые волосы, влажную, липнувшую к телу рубаху. – Шустрый, как погляжу.
– Да и ты не из медлительных. Однако если будешь мне в очи заглядывать и не поспешишь проститься со своим верным варягом, того и гляди он уплывет, не оглянувшись. Кто ты для него теперь? Невеста непросватанная, и все. О таком хочется поскорее забыть, чтобы не тревожить душу-то.
– Меня так просто не забывают. А Гуннар Карисон для меня не только бывший жених. Он мне как брат.
– Сама хоть веришь в то, что сказала? – хохотнул Стема. – Эх, Светка! Дай тебе волю, ты всех мужиков в хоровод выстроишь да за собой поведешь!
– А ты присоединился бы к тому хороводу, Стема? – спросила княжна, и ее отливающие золотом очи стали серьезными.
– А как же! Я ведь тоже был воспитанником Эгиля и Гордоксевы, так что, почитай, тоже тебе родня. Надеюсь, ты не забудешь этого, когда станешь княгиней нашей?
– Кого-кого, соколик, а тебя я не забуду. Ты всегда у меня вот здесь. – И Светорада прижала руку к груди, отчего тонкая ткань рубахи натянулась, четко обозначив маленький выпуклый сосок.
Стема неожиданно почувствовал, что взгляд от нее отвести не может. И разозлился на себя за это. Не хватало еще и ему бегать псом цепным за княжной. Она ведь бездушная, что бы ни говорила, расточает улыбки только перед теми, кого решила полонить своими чарами. И чары те… Стема глаз не мог оторвать от ее проступающей под рубахой груди, пока случайно не заметил довольной и насмешливой улыбки. Вот ведь коза!
– Ты бы шла, куда надумала, – буркнул Стема, злясь на себя за негаданное смущение. И добавил почти грубо: – Дуй давай! А то вон Ольга на крылечко вышла. Ведь если увидит, что ты со двора метнулась, вмиг жениху твоему донесет.
– Ну, а ты подсобишь ей в этом! – тоже начала гневаться княжна. – Что ж, беги, доноси! Тебе ведь не впервой.
И мотнув длинной косой, поспешила к воротам.
Самое обидное – правду ведь сказала. Стеме и впрямь сейчас следует оповестить обо всем Ольгу. Взялся же помогать.
Он откинул от глаз длинную челку и пошел через двор, посвистывая. Но присвистнул уже совсем удивленно, когда разглядел Ольгу. Конечно, прошлой ночью многие подгуляли, но чтобы она… Стема разглядывал Ольгу с удивлением. Рубаха на ней без пояса, штаны измяты, на ногах вместо обычных щегольских сапожек поршни: надетые кое-как завязки не оплетали щиколотку, а волочились по земле. Косы у Ольги растрепались и распадаются на волнистые пряди. Да и сама Ольга будто не здесь: взгляд отрешенный, яркие губы изогнулись в полуулыбке.
Стеме пришлось дважды окликнуть ее, прежде чем она повернулась.
– А, Стема, это ты. Светлого тебе дня.
– И тебе, красна девица.
Сам же подумал, что вид Ольги напоминает ему теремную девушку Потвору после любовного угара ночи. Те же круги под глазами, растрепанные косы, запекшийся рот.
– Видать, и тебя темная ночка не разочаровала, – хмыкнул Стема и вовсе не оробел, когда Ольга бросила на него строгий взгляд.
– Ну, а у тебя как с княжной? – спросила. Стема тряхнул волосами.
– Я об уговоре помню. Только не спешу голову под топор класть, пока сама не сообщишь, как слово держишь. Ты ведь всегда себе на уме, мудрая дева. А мне и о себе подумать не грех.
– Что ж, разве я не позабочусь о том, кто мне помогает? Не ожидала от тебя этого, Стемид. Однако есть кое-что, о чем переговорить с тобой мне должно. А самое важное…
Она оглянулась, не слышит ли их кто. Но никому до них не было дела. Служанки несли от колодца ведра с водой, прошли сменившиеся после ночного дозора охранники, худой, стриженный под горшок парнишка-раб мел длинной метлой двор перед крыльцом. Никто особенно на Ольгу со Стемой не глядел, однако она все же отвела его под ели, где можно было поговорить, зная, что никто не подойдет незаметно и не подслушает.
Ольга говорила убедительно:
– Твое дело расположить к себе княжну, доверия ее добиться. Она ведь тебя едва ли не родней считает. Разве не так?
– Гуннара-то уж точно считает родней. Вот и нынче побежала прощаться с ним на пристань. Конечно, в том ничего зазорного нет…
– Побежала, говоришь, – прищурилась Ольга. Стала машинально заплетать в косу растрепавшиеся волосы. – Не напрошалась, что ли, вчера на пиру? Кажется, еще и грек из Корсуня парус на корабле собирался поднять. А ведь милая княжна Светорада и ему наверняка пару слов на дорогу захочет сказать.
– Ну и что с того?
– Что? О, был бы ты княжеского рода, Стемид, понял бы, что это значит для того, чью невесту все на пристани будут лицезреть.
Они еще какое-то время шептались, пока их внимание не привлек шум. В открытые ворота во главе довольно большого отряда вооруженных гридней въехала княгиня Гордоксева. Лицо у обычно приветливой и милостивой княгини было каменным. У крыльца она соскочила с лошади, прошла в покои, едва кивнув вышедшему встречать ее князю Игорю. Это было неучтиво, и Игорь выглядел озадаченным. Расправив складки темной шелковой рубахи, стянутой кушаком, притопнул ногой в сапожке, словно гневался.
– Что произошло-то? – удивился Стема, обращаясь то ли к самому себе, то ли к Ольге.
Но Ольге уже было не до него. Ее серые светлые глаза так и заискрились при виде полюбовника. Стройный, сильный, нарядный, и эта седая прядь, упавшая на гневно насупленные брови. Ольга пошла к нему через двор, будто он поманил. Однако сейчас Игорю было не до нее. Он разговаривал с гриднями княгини и казался чем-то озабоченным. Когда подошла Ольга, взглянул на нее без особого внимания. Однако Ольга не стала ни о чем расспрашивать, да и сообщать сразу, куда отправилась с утра Светорада, не спешила. Зато начала плести умелую ложь: мол, люди поговаривают, будто к пристаням пришел челн из Гнездово. Может, вести какие о походе можно узнать?
Если ее обман раскроется, Ольга всегда сможет сослаться на пустые сплетни челяди. То, что Игорь уже который день нервничает из-за отсутствия вестей, она знала. Сам говорил ей этой ночью о том, что извелся весь от ожидания. Потому и клюнул на ее слова, велел подать коня к крыльцу. Даже прикрикнул, чтобы торопились, но ждать не стал, а быстро вскочил на лохматого конька одного из прибывших с Гордоксевой гридней. Ольга же только сдержанно улыбнулась, наблюдая, как он проехал под рубленой аркой ворот. Что ж, езжай, милый. Тебе будет на что поглядеть у пристани.
Тем временем Стема расспрашивал всех о том, что произошло. Странное он узнал: будто княгиня Гордоксева, защитница и почитательница волхвов-кудесников, этой ночью вдруг велела выгнать их с капищ в глухие леса. А отчего? Все пояснил ему старый приятель Бермята. Оторвался от ковша с квасом, поднесенного ему челядинкой, стянул с головы стеганую шапку, тряхнув потными, торчавшими во все стороны волосами.
– Дела тут у нас, – молвил, вытирая мокрый бритый подбородок. И к Стеме: – Ты, паря, крепко в богов веришь? Вот-вот, и я о том же, как же без них! А что мне теперь будет, когда я до ясной зорьки выгонял их служителей из капищ и почти что пинками погнал в леса? То-то и оно. Мало ли что теперь волхвы вымолят у небожителей? И вряд ли в том будет для нас удача.
– Не трясись только, – похлопал Бермяту по плечу Стема – У нас под Киевом уже давно волхвы все больше по лесам прячутся, а в городах только ритуалы на капищах справляют. И народ к ним спокойно относится, не боится их, как все вы тут. Ах, волхвы наколдуют, ах, напророчат! Тьфу, слушать стыдно! Ведь люди и сами могут молить небожителей. Небо вон оно – над всеми нами. Ау вас, в земле кривичей, служители такую волю взяли, что без них, кажись, и Перун молнию не пошлет. И что? Вон курят дым на капищах, требы выпрашивают, а Перун будто задремал где-то на облаках и не спешит посылать на землю тучу с дождем. Однако ты другое мне скажи: как это вышло, что столь почитающая служителей княгиня Гордоксева вдруг велела потеснить кудесников?
И он внимательно выслушал рассказ Бермяты о том, как волхвы, вопреки воле княгини Смоленской, порешили пророчицу-кликушу. А тело ее на дереве повесили. Да только с этим делом не все ладно. Кликуша и пару часов не провисела, как медведь забрался на то дерево и изгрыз тело до неузнаваемости. И когда это такое было, чтобы медведь в самую что ни на есть теплую пору вдруг мертвечинкой стал лакомиться? Да еще у самого города? Нет, что-то со всем этим не так. И хоть княгиня и разгневалась на волхвов за ослушание, но еще не ясно, что теперь будет.
«А что будет? – подумалось Стемке. – А ничего». В это время в ворота детинца въехал еще один верховой на взмыленном коне. Соскочив на землю, он так и кинулся к колодцу. По всему было видно, что это посланец, кое-кто из местных его признал и пытался расспросить, но гонец только мычал что-то, прильнув к бадейке с водой.
«И что это жажда сегодня всех мучает, словно после пожара?» – удивился Стема, и сам обругал себя мысленно. О пожаре при нынешней засухе вспоминать не следует – можно беду накликать.
Наконец стало известно, что князья уже сегодня прибудут в Смоленск. И во дворе все сразу зашевелились, забегали, кто-то поспешил к княгине с вестью.
Светорада еще не ведала о прибытии гонца. Она разыскала среди стругов у пристаней длинный драккар Гуннара с красной волчьей головой на штевне, а завидев его, помахала рукой, подзывая воспитанника отца. Его хирдманны на корабле с интересом наблюдали за тем, как их новый глава беседует с княжной, как взял ее руку в свои. Она же все больше смеялась.
– Пусть она хоть трижды дочь Эгиля Золото, – сказал наконец рыжий Ульв Щеголь, – но достоинства в ней не больше, чем у иной челядинки.
– Зато хороша, как солнечный эльф, – ответил ему покрытый шрамами Бьорн, поглядывая на стоявшую на пристани княжну с мечтательной полуулыбкой. – А когда она родит Гуннару сыновей да пришлет весточку в Сюрнес,[81]81
Сюрнес – так скандинавы называли Смоленск, что означает: Свиной Мыс.
[Закрыть] то родители не станут долго таить обиду на Гуннара. Ведь не чужой он им, вон какой пир вчера устроили для него! А нашей округе будет честь и слава, оттого что наша хозяйка – дочь конунга из Гардар.
– Это еще как у них сладится, – хмуро проворчал кормчий Хравн, сплюнув от досады.
А Светорада уже сказала Гуннару все, что хотела сказать в напутствие, но он все удерживал ее руку в своих ладонях, и в его пожатии чувствовалась такая огромная сила, что Светорада ощущала себя едва ли не пленницей. Почему-то под его пристальным взглядом ей стало беспокойно. Да что же это такое – во имя всех богов! Ведь перед ней всего-навсего Гуннар, к которому она привыкла с детства! Но это неожиданно возникшее ощущение боязни… И девушка вдруг почувствовала облегчение, оттого что Гуннар уезжает.
– Ну что ты держишь меня, будто свою добычу, Гуннар? Я ведь уже все сказала.
Его взгляд стал мрачным, а голос прозвучал как приглушенный рык:
– А если бы Эгиль согласился на наш брак, ты была бы рада?
– Ну конечно, Гуннар. Отец любит меня и не пожелал бы мне злой доли, если бы отдавал за тебя. Родители много значат для меня, потому я и приняла с готовностью их выбор. Но они выбрали не тебя.
Других слов ждал от нее варяг. Потому и вздохнул тяжело, отпуская ладонь княжны.
– Еще не известно, как сплетут наши судьбы вещие норны, Лисглада, но знай одно: я для тебя перевернул бы и небо, и землю. Даже оделся бы в женское платье, как Тор в стране великанов, и пел бы заклятия. Но, надеюсь, ты и сама вскоре это поймешь.
Светорада не обратила внимания на его последние слова, однако ее потешила мысль, что Гуннар может щеголять в женском платье, и она невольно улыбнулась. И так хороша она была в этот момент – с обрамлявшими красивое лицо золотистыми кудрями, в легкой белой шали, небрежно наброшенной на плечи, освещенная солнцем и сама словно излучающая свет, – что Гуннар вдруг порывисто подался к ней и обнял.
– Ну, ты, отпусти! – сразу же уперлась ему в грудь руками Светорада. И оглянулась быстро – не видит ли кто? Однако на пристани было многолюдно: вокруг сновали люди, катили бочки, заходили на суда, многие пялились на княжну, прощающуюся с варягом. Когда же тот обнял ее, в толпе засмеялись. Светораде стало стыдно, она с гневом отвернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Иное занимало уже ее мысли. Ей надо было сказать на прощание слово еще одному верному поклоннику – византийцу Ипатию.
Вскоре она увидела его на причале, возле которого покачивался струг под уже поднятым светлым парусом. Ипатий стоял у сходней и глядел на толпу, словно высматривая кого-то. Когда Светорада окликнула его и помахала рукой, он шагнул к ней навстречу и, прижав руку к груди, низко поклонился.
– У меня душа была бы неспокойна, царевна, если бы не удалось сказать тебе последнего слова.
В его голосе звучала такая печаль, что Светорада сама расстроилась. Ипатий неизменно был с ней добрым и щедрым, умел увлечь рассказами о Византии, о богатствах Корсуня, был неизменно почтителен и любезен. Это не какой-то грубый Гуннар. Ипатий никогда не забывал, кто она, и почитал ее. Поэтому Светорада от чистого сердца сказала, что не забудет его, а если судьба еще сведет их, Ипатий Малеил всегда встретит у нее теплый прием и почтение, которого заслуживает.
«Еще бы не заслуживал! – усмехнулся про себя византиец. – Вся варварская Русь чтит и уважает могущество Византии». И он еще не так давно надеялся, что дочь Смоленского архонта станет его женой. А законной или нет… Эти варвары слишком много мнят о себе, желая, чтобы он, крещеный спфарий, ввел на законных правах в свой дом язычницу. И все же, как сладко было мечтать о том, что он привезет с собой это золотистое чудо Светораду! Многие тогда стали бы завидовать ему. Однако не сложилось. Что ж, теперь Ипатий и сам понимал, что мечтал о невозможном. Чтобы такая юная, богатая и прекрасная дева стала спутницей его жизни… Но ведь и впрямь горечь разлуки гложет его, как червь.
– Храни тебя Бог, прекрасная дева! А я всегда буду поминать тебя в своих молитвах.
И Ипатий бережно взял лицо Светорады в свои ладони и, прежде чем она увернулась, прильнул поцелуем к ее челу. Невинный, почти отеческий поцелуй. Да только прикоснувшись к ней, вдохнув ее свежий запах, он не смог отказаться от сладкого желания продлить это мгновение, и удержал ее, почти обнимая.
И вновь Светораде пришлось вырываться, вновь она ощутила досаду. Мелькнула мысль: может, она и не права, что прибежала на пристань, как простая дева, и поэтому все они готовы обнимать и целовать ее, забыв, кем она является. А тут еще нянька Текла на берегу стала громко и взволнованно звать ее, и голос ее звучал резко и неприятно.
– Молись обо мне, Ипатий, – выскальзывая из объятий византийца, молвила Светорада. – Может, мне и понадобится благосклонность твоего светлого божества. Я тоже буду помнить о тебе, не забуду, как ты был добр ко мне, как…
Она хотела добавить «почтителен», но не сказала. Она и без того оказала Ипатию Малеилу больше милости, чем полагалось. Ну, Гуннар-то был воспитанником ее отца, а этот почему лезет с поцелуями?
Она торопливо прошла по бревенчатому причалу, мельком взглянула на ожидавших ее служанок и старую Теклу, и увидела, что они выглядят испуганными. И тут же Светорада заметила поодаль Игоря, восседавшего на коне. Брови его были нахмурены, лицо мрачное. Ветер раздувал широкие рукава его темной шелковой рубахи, будто крылья, и Светораде вдруг показалось, что сам темный дух мести глядит на нее. И она только взволнованно подумала: долго ли он стоит здесь? Что видел?
Но то, что Игорь видел достаточно, было понятно по его виду.
– А ну давай сюда!
Светорада немного опешила. Он говорил о ней так, словно она рабыня, у которой нет своей воли. И все же, когда он свесился с седла и протянул ей руку, она повиновалась, как и в тот раз, когда он увозил ее с гулянки.
Сзади взволнованно кричала Текла: мол, куда, куда повез касатку нашу? Но Игорь и не обернулся на окрик.
Резвый конь, бренча сбруей, скоро вывез их за городские укрепления, мимо замелькали крытые соломой и дерном крыши окрестных поселений. Потом дорога свернула в лес. Светорада чуть покачивалась в седле перед Игорем, ощущая почти страх, но одновременно утешая себя тем, что Игорь не посмеет поступить с ней дурно – как-никак она княжна. К тому же она для него – Смоленск. А ощущать за собой мощь целого города было надежно и покойно. Поэтому девушка просто думала, как ей утихомирить разгневанного жениха, как добиться его расположения. Досадно было, что все так получилось (надо же, и с Овадией он ее застал, и сегодня видел, как с бывшими женихами прощается), однако Светорада надеялась, что Игорь поймет: Гуннар ей не чужой человек, а византийца стоило расположить уже потому, что торг с Корсунем им выгоден.
