Текст книги "Моя добыча (ЛП)"

Автор книги: Ширли Гувейа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

12

Дом пробуждался в тишине, которая словно обрела собственную плотность и текстуру.

Я не сомкнула глаз. Всю оставшуюся ночь провела, лежа на диване в гостиной, голова покоилась на коленях Аугусто. Он гладил мои спутанные волосы с терпением, граничащим с фанатизмом, обращаясь со мной как с хрупкой реликвией, которую только что извлек из пламени.

Изнеможение терзало его тело, но темные глаза оставались широко раскрыты – он всматривался в лесные тени за панорамным окном, убеждаясь, что внешний мир не ворвется, чтобы отнять меня у него.

Или, точнее, убеждаясь, что я не сбегу вновь, чтобы сеять хаос в этом мире.

Когда бледный, серый свет зари начал заполнять дом, он отнес меня наверх. Его тело было напряжено, мышцы под мятой одеждой сведены судорогой, но он поддерживал меня с отчаянной твердостью.

Аугусто опустил меня в душевую кабину главной ванной комнаты – просторного помещения, облицованного темным мрамором, – и включил горячую воду.

Вода струилась по моей спине. Я смотрела, как земля и ночной пот уходят в слив, образуя мутные водовороты. Физическая грязь смывалась, но неизгладимое пятно в моем сознании лишь разрасталось. Звук ломающейся кости того человека под ударом баллонного ключа эхом отдавался в облицованных плиткой стенах.

Он перекрыл кран, закутал меня в толстое полотенце, и мы направились в спальню.

Аугусто сел на край огромной кровати. Он не принял душ. Не сменил одежду.

Он напоминал потрескавшуюся мраморную статую: локти на коленях, лицо спрятано в огромных руках. Поза человека, сломленного собственными тайнами.

Я остановилась посреди пушистого ковра, покрывавшего центр комнаты, и посмотрела на него. Его грудь вздымалась и опускалась в ритме тяжелого, почти болезненного дыхания. Его пожирала вина – за то, что позволил мне сбежать, что дал узнать ужасную правду, за лиловые синяки, оставленные его пальцами на моей шее прошлой ночью.

Я глубоко вдохнула, позволяя ледяному воздуху спальни наполнить легкие. Катарина, напуганная жертва с амнезией, дрожавшая перед каждым замком, испустила последний вздох на асфальте той автострады.

Женщина, занявшая мое тело, теперь в совершенстве понимала механизмы этой клетки.

Я не была пленницей. Я была владычицей этого персонального ада. А он – моим самым преданным слугой.

Я позволила полотенцу соскользнуть с плеч. Толстая ткань с глухим звуком упала на пол, обнажая меня во всей наготе в резком свете зари.

– Аугусто, – позвала я. Мой голос был низким, бархатистым, но пронизанным острой властью, рассекающей тишину комнаты, как лезвие скальпеля.

Он медленно поднял голову. Его темные, измученные глаза скользнули по моему телу и застыли на темных отметинах, уродовавших мою шею.

Его челюсть резко сжалась. Отвращение к самому себе читалось в каждом взгляде. Он сглотнул, словно воздух был отравлен.

– Мне жаль, – прошептал он хрипло, почти надломленно. – Я клялся защитить тебя, но посмотри, что сделал с твоей шеей. Посмотри, что позволил тебе узнать.

Я изобразила медленную улыбку, без тени тепла или сострадания. Это была улыбка хищника, только что обнажившего яремную вену своей добычи.

– Тебе не нужно извиняться за то, что причинил мне боль, Аугусто, – я шагнула к нему, босые ноги утопали в мягкости ковра.

Остановилась точно между его разведенных ног.

Он поднял на меня взгляд, в котором смешались боль и благоговение, смертельный коктейль.

– Я всего лишь хотел, чтобы ты обрела покой, Катарина. Спокойную жизнь.

– Я не хочу быть чистой, – прошептала я, поднимая руку и запуская пальцы в его растрепанные каштановые волосы.

Сильно потянула за пряди, запрокидывая его голову чуть назад, открывая мощную шею.

– Я хочу знать, кто я. И ты расскажешь мне все. О каждой жертве. Обо всех подробностях, что ты скрыл за той Красной дверью.

Его дыхание прервалось. Он едва заметно покачал головой в упрямом отказе.

– Нет. Это снова тебя уничтожит. Я не позволю.

Дерзость его ответа разожгла темный огонь в моей груди. Он все еще воображал, будто диктует правила игры.

Воображал, что грубой силы и молчания хватит, чтобы держать меня в неведении.

Однако он забывал, что его собственное тело – мое самое грозное оружие.

– Ложись на пол, – приказала я, голос упал до холодного, абсолютного шепота.

Аугусто окаменел. Моргнул, сбитый с толку внезапной переменой.

– Что?

– Ты слышал меня. Ложись на ковер. На спину. Сейчас же.

Я отпустила его волосы и отступила на шаг, скрестив руки на груди, полная непоколебимой решимости.

Он колебался. Мужской гордыни, инстинкта вожака, присущего руководителю компании, противостояла болезненная покорность, которую он питал ко мне.

Но эта битва была проиграна заранее. Взгляд, который я на него бросила, не допускал ни малейшего неповиновения.

Это был взгляд женщины, ради которой он пожертвовал собственным рассудком.

Медленно Аугусто соскользнул с края матраса. Сначала опустился на колени на ковре, затем лег на спину, вытянув руки вдоль тела.

На нем все еще были черные спортивные штаны и серый, запачканный грязью свитер с прошлой ночи.

Его могучая фигура казалась титанической на полу, словно поверженный колосс в ожидании своей кары.

Я подошла ближе. Встала рядом с его массивным телом, глядя на него сверху вниз.

Его грудь вздымалась и опускалась в лихорадочном ритме. Я и сама не знала, что собираюсь сделать, и это ожидание пожирало меня изнутри.

– Ты душил меня вчера, – прошептала я, опускаясь на колени у его груди. – Ты перекрыл мне воздух, потому что должен был доказать, что ты сильнее. Что можешь меня подчинить. Но у тебя не получается, Аугусто. Ты без ума от меня.

Прежде чем он успел произнести хоть слово, я перекинула правую ногу через его лицо, расположившись так, чтобы мой таз идеально совпал с его ртом и носом.

Аугусто ахнул, будучи ошеломленным. Его большие руки инстинктивно легли на мои бедра, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться в них.

Я навалилась всем весом на его лицо. Моя обнаженная киска, уже влажная и пульсирующая от этого акта доминирования, плотно прижалась к его губам и носу.

Мои бедра сомкнулись, словно тиски, вокруг его ушей и щек, зажимая голову Аугусто в ловушке.

Я полностью лишила его доступа к кислороду. Абсолютно.

Его тело подо мной мгновенно напряглось. Вступил в силу первобытный инстинкт выживания.

Он попытался вдохнуть, но смог уловить лишь мой запах, мои выделения и мягкость плоти, которая его душила.

– Не двигайся, – приказала я, вонзая ногти в его широкие плечи и используя весь свой вес, чтобы прижать его к полу. – Ты будешь дышать только тогда, когда я тебе это позволю. И если ты попытаешься оттолкнуть меня руками, клянусь, ты больше никогда не прикоснешься ко мне.

Эта угроза была худшим наказанием, какое он мог себе представить.

Я чувствовала, как его руки дрожат на моей талии. Одним движением рук он мог бы сбросить меня, его сила многократно превосходила мою.

Но он ничего не сделал. Его пальцы впились в мою плоть, сжимая бедра и подчиняясь приговору.

Он предпочел удушье неповиновению.

Я начала медленно покачиваться, потирая свою киску о его плотно сжатые губы и нос, вдавленный в мою промежность. Трение было божественным. Я ощущала его обжигающее, отчаянное дыхание, тщетно пытающееся просочиться между складок.

– Открой рот, – прошептала я, опустив взгляд и видя лишь его до предела напряженную шею и неровно вздымающуюся грудь, страдающую от нехватки воздуха.

Он повиновался. В тот же миг я сильнее прижала таз, вынуждая его рот открыться шире.

Язык Аугусто, воодушевленный отчаянием и мрачным возбуждением, принялся за дело. Он лизал, сосал и вкушал мой клитор с яростью утопающего, бросающего последние силы в битву. Он буквально тонул, борясь за жизнь через наслаждение, которое дарил мне.

Десять секунд. Двадцать секунд.

Грудь Аугусто сотрясалась от сильных спазмов.

Его руки на моей талии сжимали с такой силой, что костяшки побелели. Он молил о воздухе.

Его мозг кричал о потребности в кислороде, ноги слабо дергались на ковре, но моя хватка оставалась непреклонной. Давление моих бедер вокруг его головы исключало малейшую каплю воздуха.

Я держала жизнь этого мужчины в своих руках. Осознание этого превосходило любой кайф, который я когда-либо испытывала.

Я чувствовала, как волна моего собственного оргазма нарастает, мощная и плотная, разжигаемая унижением и преднамеренной мукой мужчины под моей властью.

Унижением быть раздавленным весом женщины, задушенным собственной зависимостью.

Когда я ощутила более сильный рывок, пробежавший по его телу, – инстинкт выживания грозил взять верх над покорностью, – я слегка приподняла таз.

Всего на несколько сантиметров.

Аугусто вдохнул кислород с мучительным, надрывным хрипом, словно человек, вынырнувший на поверхность после погружения в бездну.

Его грудь судорожно вздымалась. Он задыхался, кашлял, лицо покраснело и было испачкано моими соками.

Я дала ему три секунды передышки – ровно столько, чтобы он остался в сознании.

– Что находится за Красной дверью, Аугусто? – потребовала я ледяным тоном, наблюдая, как его грудь бешено вздымается.

Он приоткрыл губы, пытаясь что-то произнести, снова задыхаясь:

– Катарина, пожалуйста…

Я вновь обрушилась на него всем весом с небывалой жестокостью, вжимая его голову в ковер, обрывая на полуслове его дыхание и фразу.

– Я задала вопрос не для того, чтобы ты отказывался отвечать, – прошептала я, потираясь о его губы и заставляя продолжить то, что он начал. – Облизывай. Покажи, насколько ты меня боготворишь.

Его язык возобновил свои отчаянные, влажные, лихорадочные движения. На этот раз удушение затянулось.

Мне нужно было проверить пределы этого мужчины. Выяснить, как далеко заведет его одержимость, прежде чем организм сдастся.

Тепло, исходящее от него, напряжение его мышц, сдавленный хрип удушья, отдающийся вибрацией в моей коже… Все сливалось в симфонию абсолютного господства.

Напряжение внизу живота достигло пика. Я запрокинула голову, зажмурилась так, что стало больно, и впилась ногтями в его грудь сквозь серый свитер.

– Да… – задыхаясь, выдохнула я. – Быстрее.

Он всосался с такой силой, будто пытался вырвать из меня душу, и я пересекла точку невозврата.

Оргазм пронзил меня электрической яростью. Я закричала, судороги заставили мои бедра сомкнуться вокруг его головы железным кольцом – я все сильнее сдавливала лицо Аугусто, пока изливала на него свое наслаждение.

В самом сердце ослепляющего экстаза я заметила, что трепетание его груди прекратилось, а его руки ослабили хватку на моей талии. Он терял сознание.

Я резко отстранилась от его лица и опрокинулась на бок, оказавшись сидящей на ковре. Аугусто втянул воздух с животным, жутким хрипом. Он перекатился на бок, сотрясаемый конвульсивными приступами кашля, вцепившись в горло, с побагровевшим лицом.

Он боролся за каждый глоток воздуха, содрогаясь в неудержимой дрожи, с выпученными, налитыми кровью глазами.

Я наблюдала, как он возвращается к жизни. Во мне не было ни вины. Ни страха.

Лишь глубокое убеждение, что его разум теперь – податливая масса в моих руках.

Когда дыхание Аугусто наконец обрело подобие ритма, все еще прерывистое и хриплое, он подполз по ковру.

Он не убежал, а полз ко мне, пока не оказался у моих ног.

Прижал свой горячий, влажный лоб к моему обнаженному колену. Его лицо блестело от моего возбуждения.

– Я дам тебе все, что угодно… – прошептал он голосом, осипшим так, словно он проглотил битое стекло.

Он был сломлен. Удушение разрушило последний бастион его гордости.

– Все, что захочешь, Катарина. Только не заставляй меня снова видеть, как ты страдаешь.

Я положила руку на его волосы, разглаживая мокрые от пота пряди, и подняла взгляд к потолку, к строгим современным линиям нашей стеклянной крепости.

– Мне нужен ключ от Красной двери. Папки, которые у тебя есть на того человека с автострады. Я хочу все, что ты знаешь обо мне, Аугусто. Без фильтров. Без лжи.

Он закрыл глаза и с трудом сглотнул, принимая капитуляцию.

– Это в моем кабинете, – его голос превратился в покорный шепот. – В главном сейфе. Я дам тебе код. Покажу то, что осталось от нас.

Я улыбнулась. Леденящая, хищная, безмолвная усмешка.

Мой надзиратель только что вручил мне ключи от ада, и я была готова спуститься по каждой его ступени.

13

Я медленно убрала колено, прерывая физический контакт. Аугусто не возразил. Он просто рухнул на бок, на мягкий ковер, грудь все еще вздымалась и опускалась неровно, пустой взгляд был устремлен в потолок.

Мужчина, который контролировал каждый удар сердца в этом доме, был обращен в руины. И именно я разрушила основы его власти.

Я поднялась, прохладный воздух спальни наконец коснулся моей обнаженной, влажной кожи. Я направилась прямиком к гардеробной.

Больше не было места для колебаний. Адреналин от сексуальной власти быстро уступил место холодной, смертоносной ясности.

Я схватила темные джинсы и черный свитер с высоким воротом с идеально выстроенных вешалок. Надела одежду наспех, плотная ткань окутала меня, как броня.

Когда вернулась в спальню, Аугусто уже поднялся.

Его поведение неуловимо изменилось, широкие плечи ссутулились. Он не попытался ни обнять меня, ни удержать – и, что важнее всего, не смог выдержать моего взгляда.

Молча он направился к двери, замер на пороге и ждал меня, словно осужденный, ожидающий палача, который укажет путь к виселице.

– Пойдем, – приказала я ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом.

Мы вышли в застекленный коридор. Теперь дом выглядел иначе. Огромные панорамные окна больше не показывали лес как внешнюю угрозу, а лишь очерчивали границы моей собственной территории.

Аугусто шел на шаг позади меня, его прерывистое дыхание звучало, как тиканье бомбы с часовым механизмом.

Мы вошли в его кабинет. В воздухе все еще витали запахи кожи, пролитого виски и секса – грубое напоминание о прошлой ночи, когда я начала свою игру.

Аугусто направился к стене, обшитой темным палисандром, за своим массивным столом. Механическим, покорным жестом он надавил на одну из планок.

Та поддалась с легким щелчком и сдвинулась в сторону, открывая встроенный в стену стальной сейф. Экран цифрового замка излучал слабое голубоватое свечение в полумраке кабинета.

Он замер, рука повисла над клавиатурой. Закрыл глаза и прижался лбом к ледяному металлу сейфа.

– Катарина… – его голос был лишь надломленным шепотом, последней мольбой. – Я провожу дни, пытаясь стереть то, что скрыто там, внизу. Я возвел эту крепость, чтобы нам больше никогда не пришлось оглядываться назад. Если я открою его… иллюзия исчезнет навсегда. Мы больше никогда не обретем покой.

Я остановилась прямо за его спиной, достаточно близко, чтобы ощутить тепло, исходящее от его тела.

– Иллюзия умерла на асфальте той автострады, Аугусто. Вводи код.

Он испустил дрожащий вздох, смиряясь с отсутствием пути назад. Его большие, мозолистые пальцы медленно набрали шесть цифр на клавиатуре.

Бип. Бип. Бип. Бип. Бип. Бип. Звук этой комбинации пробежал по моему позвоночнику необъяснимой дрожью.

Это была дата моего рождения. Безопасность самых мрачных и кровавых тайн этого мужчины полностью зависела от меня.

Тяжелая бронированная дверь открылась с легким скрипом петель. Внутри, под светом желтоватой светодиодной лампы, не было ни пачек банкнот, ни золотых слитков, ни фальшивых паспортов.

Там лежала лишь черная кожаная сумка, поверх которой покоился старинный ключ, тяжелый и чугунный.

Ключ выглядел средневековым: грубый, с краями, тронутыми ржавчиной. Он резко контрастировал с нашим ультрасовременным домом, напичканным биометрическими системами и цифровыми кодами.

Это был ключ от Красной двери.

Аугусто взял железный ключ и повернулся ко мне, но не протянул его сразу. Он держал ключ на раскрытой ладони, его темные глаза впились в мои, словно он предлагал чашу с ядом.

Я протянула руку и взяла ключ. Железо было невероятно холодным, а его вес был достаточен, чтобы превратить его в оружие.

– Покажи дорогу, – сказала я, сжимая металл в пальцах.

Мы спустились по лестнице на первый этаж в гробовом молчании. Каждый шаг по стеклянным ступеням, казалось, отдавался эхом во всем доме, возвещая о конце наших тайн. Я шла впереди, сжимая ключ с такой силой, что его зубцы оставляли болезненные следы на моей ладони.

Мы пересекли идеально убранную столовую, безупречную мраморную кухню и направились в узкий коридор позади кухни.

Освещение здесь было скудным, намеренно тусклым. В самом конце Красная дверь возвышалась, словно предупреждение о жестокой опасности. Дерево, окрашенное в этот кровавый оттенок, словно поглощало остатки света в комнате.

Я остановилась перед ней. Латунная ручка была тусклой, состаренной временем, а замок напоминал темную глотку, готовую поглотить меня заживо.

– Там внизу никого нет, – прошептал Аугусто, его дыхание коснулось моего плеча.

Он был так близко, что я ощущала напряжение, исходящее от всего его существа.

– Это не то, что ты себе представляла сначала. Я не мучитель, Катарина.

– Знаю, – ответила я, едва переводя дыхание, не отрывая взгляда от грубого дерева. – Я уже поняла, что комната с хирургическими инструментами на верхнем этаже была моей скотобойней.

– То, что скрывается здесь, внизу, – совсем иного рода.

Я вставила железный ключ в замок. Он вошел с трудом: скрежет металла о металл требовал усилия, и мне пришлось надавить.

Двумя руками я повернула ключ.

Клац. Звук отпирающегося механизма прозвучал мощно, тяжело и бесповоротно. Самый простой и примитивный замок во всем доме скрывал величайшее чудовище, которое мы прятали друг от друга.

Я толкнула дверь. Петли заскрипели протяжным, пронзительным стоном. Здесь не было ни датчиков движения, ни автоматического освещения. Бетонная лестница без перил спиралью уходила вниз, в непроглядную тьму, – вглубь недр дома.

Резкий запах мгновенно окутал меня. Это были не те медные ароматы гнилой плоти, хлорки или засохшей крови, которых я опасалась.

Пахло сухой плесенью, старыми бумагами, пылью и типографской краской. Запахом забытых архивов.

Я ощупала влажную шершавую стену рядом с дверью, пока не нащупала пластиковый выключатель.

Нажала на него.

Три промышленные неоновые лампы на потолке подвала судорожно заморгали, прежде чем загореться с ровным, пронзительным гулом. Они залили пространство белым, резким, клиническим светом, не оставив тени ни в одном углу.

Медленно я начала спускаться по бетонным ступеням, каждый шаг эхом отдавался в бездонном молчании.

Аугусто последовал за мной, захлопнув за нами Красную дверь. Глухой стук дерева о косяк окончательно отделил нас от роскошного дома наверху. Здесь, под землей, вся роскошь испарялась, уступая место правде.

Я достигла подножия лестницы, и на целую секунду сердце замерло.

Я ожидала увидеть сочащуюся влагой темницу. Мрачную камеру с цепями, замурованными в стены. Но подвал оказался огромным, почти таким же просторным, как гостиная наверху.

И он был увешан от пола до потолка неопровержимыми доказательствами моей психопатии.

Ни один участок стены не остался пустым. Голый бетон скрывался под гигантскими пробковыми щитами и магнитными белыми досками. Каждый квадратный сантиметр был тщательно покрыт фотографиями, географическими картами, заламинированными газетными вырезками – все это соединялось навязчивой сетью красных нитей, связывающих лица с адресами.

В центре тяжелые металлические столы прогибались под грудами папок из крафт-бумаги, рядом стояла промышленная шредер-машина. Это было вовсе не логово какого-то дилетанта-убийцы. Это был командный центр элитной операции по сокрытию следов.

С ногами, тяжелыми словно свинец, я сделала нетвердый шаг к ближайшему пробковому щиту – тому, что стоял у самой лестницы.

Центральный снимок, увеличенный до размеров плаката, изображал мужчину лет пятидесяти в сером костюме.

Надменные черты лица. Тот самый мужчина из моих воспоминаний на автостраде.

Мой взгляд замер на заголовке газетной вырезки, пришпиленной рядом с его лицом и обведенной красным фломастером: «Прокурор республики исчез при выходе из здания суда».

Желудок резко перевернулся. Прокурор. Я убила прокурора.

Затаив дыхание, я продолжила изучать доску.

Вокруг газетной вырезки раскинулись десятки других документов: банковские выписки, подсвеченные флуоресцентным желтым маркером. Украденные фотографии прокурора, входящего в захудалые мотели в компании девушек с чересчур юным видом.

К ним добавлялись синие стикеры с четким, уверенным почерком Аугусто: «График полицейских патрулей», «Мертвые зоны камер на платных дорогах», «План уничтожения автомобиля».

Но то, что заставило меня зажать рот обеими руками, сдерживая приступ тошноты, располагалось внизу панели.

Полароидные снимки с места преступления. Темная автострада, застывшая в свете вспышки. Зернистый асфальт, испачканный огромной черной лужей. И точно в центре… фотография тела.

Лицо прокурора было неузнаваемым, жуткое нагромождение раздробленных костей, изорванной плоти и запекшейся крови. Тотальные разрушения, которые нанес его черепу мой балонный ключ.

А рядом с этим конкретным фото – стикер от Аугусто: «Угол удара чрезвычайной силы. Риск разлета ДНК в радиусе двух метров. Обязательно использовать промышленный растворитель на асфальте».

Аугусто не нужно было оправдываться. Стена кричала о правде.

Он не просто скрывал мои следы – он изучал их под клиническим углом, чтобы гарантировать мою безнаказанность.

– Зачем ты сохранил все это? – шепот сорвался с моих губ, хрупкий и испуганный. – Это же неопровержимые улики.

– Потому что, если однажды полиция решит возобновить расследование, мне нужно будет держать все переменные под рукой, чтобы состряпать новую, насквозь фальшивую ложь, – голос Аугусто прозвучал за моей спиной, глухой и пронизанный могильным спокойствием.

Он не сделал ни шагу. Остался у подножия лестницы, глубоко засунув руки в карманы, просто наблюдая за крушением моего мира.

Я оторвала расширенные глаза от доски с прокурором и пошатнулась в сторону, чувствуя, как спертый воздух подвала сдавливает легкие.

Следующая панель не выделяла какой-то один портрет – их было три.

Три разных мужчины: двое бизнесменов и пожилой мужчина, которого я узнала по местным политическим репортажам на телевидении. Вокруг них раскинулась та же навязчивая паутина связей. А в нижней части доски… полароидные снимки их тел.

Политик был изображен в чем мать родила, привязанный к металлическому стулу серебристым скотчем, с грудью, вскрытой хирургическим разрезом, идеально вертикальным и точным. Он повторял тот ложный флешбек, который породил мой разум, когда я обнаружила комнату с медицинскими инструментами наверху.

Это была не галлюцинация, вызванная страхом перед Аугусто. Это было подавленное воспоминание.

Я расчленяла его, лоскут за лоскутом, пока в нем еще теплилась жизнь.

Другой мужчина был неузнаваем, обуглен до костей и скорчен в позе эмбриона внутри расплавленного багажника роскошного седана. А на картонной папке рядом можно было прочесть: «Обвинялся в торговле людьми. Дело закрыто за отсутствием доказательств».

В конце концов мои ноги подкосились.

Я рухнула на колени на холодный бетон с глухим звуком, будучи не в силах больше выдерживать вес собственной чудовищности.

Схватила голову обеими руками, сжимая череп, зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули мириады звезд, но образы не исчезали.

Они выжигались раскаленным железом в моем мозгу, рассыпая в прах последние осколки образа беззащитной жертвы, за которую я себя принимала.

Речь шла не об одной вспышке насилия на автостраде, продиктованной самообороной. Я была серийной убийцей.

Методичной и безжалостной хищницей. А эти бетонные стены стали галереей моих зверств.

Я услышала торопливые шаги Аугусто. Он опустился на колени на бетон за моей спиной и заключил мое дрожащее тело в свои мощные объятия, прижав мою спину к своей груди.

Его трехдневная щетина царапала мое ухо, пока он сжимал меня в отчаянной хватке, изо всех сил пытаясь не дать моему рассудку разлететься на осколки.

– Ты выслеживала неприкасаемых, Катарина, – прошептал он надтреснутым голосом, умоляя меня найти во всем этом хоть какой-то смысл. – Ты изучала дела в суде и видела, как худшие стервятники выходят на свободу оправданными. Ты говорила, что сама свершишь правосудие. Я в это поверил. Убедил себя, что покрывать тебя – дело высшей справедливости.

– Я не олицетворяла справедливость! – закричала я, разрывая легкие, вырываясь из его рук, по моим щекам струились слезы чистого ужаса.

Я протянула дрожащий палец к снимку с расчлененным мужчиной на стуле.

– Посмотри, что я с ним сделала! Справедливость – это гнить в камере! А это – чистый садизм! Я кромсала людей на куски и получала от этого чудовищное удовольствие!

Последняя правда сорвалась с моих губ, словно яд. Теперь я больше не могла обманывать себя. Эйфория на автостраде, неудержимое возбуждение во время нападения, ледяное хладнокровие, когда я душила его несколько часов назад… жестокость не была отклонением.

Это была моя истинная сущность.

Аугусто еще крепче сжал объятия, сдавливая меня так, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и мы заплакали вместе в безмолвном рыдании.

– Дело прокурора…, – продолжил Аугусто приглушенным голосом у моей кожи, – он был хищником худшей породы. И ты прикончила его, как собаку, прямо на той дороге. В тот вечер, когда ты позвонила мне, вся в крови, ты смеялась до слез. Ты поняла, что жажда крови затмила твой моральный компас. Что следующей жертвой может стать невинный. Что следующей жертвой могу стать я.

Я застыла в его объятиях, словно окаменев.

– Ты умоляла меня, стоя на коленях на асфальте восемь месяцев назад, стать твоей клеткой, – продолжил он дрожащим голосом. – И я поклялся ею стать.

Моя темница вовсе не должна была наказывать. Этот ультрасовременный дом возвели как святилище, чтобы оградить остальной мир от меня.

Аугусто разрушил собственную жизнь: стал соучастником чудовищных убийств, погубил свою душу, стирая следы моих преступлений, смирился с ежедневным унижением – с ролью презираемого надзирателя… И все это лишь ради того, чтобы не дать мне погрузиться в собственные бездны и избежать смертельной инъекции.

Я медленно повернула лицо, мои губы едва коснулись его щеки, влажной от слез.

Взгляд, которым он на меня смотрел, – покорный, опустошенный и безумно страстный, – позволил мне в полной мере осознать безумие, пожиравшее нас обоих.

Мы вовсе не были стереотипной парой похитителя и его жертвы. Мы были двумя хищниками, запертыми в одной клетке.

– Сколько, Аугусто? – прошептала я ледяным тоном, нарушая погребальную тишину подвала. – Сколько панелей в этой комнате?

Он сомкнул веки, с трудом сглотнув. Казалось, температура в подвале упала на десять градусов, прежде чем он произнес окончательный приговор.

– Семнадцать, Катарина. И я смыл кровь с каждого из них ради тебя.