Текст книги "Искатель, 2006 №6"
Автор книги: Сергей Борисов
Соавторы: Олег Макушкин,Светлана Ермолаева,Валентин Пронин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Слепаков снова надел плащ и кепку, лицо его в зеркале прихожей казалось зеленоватым, замученным, сильно похудевшим.
– Ты куда, Сева? – спросила обеспокоенно жена.
– Пройдусь, подышу перед сном. Голова болит. Ты – помнишь? – советовала мне дышать. Скоро приду, ты ложись, не жди.
Он вызвал лифт, проехал вверх до конца и спустился пешком по лестнице. Чувствовал себя мерзавцем и секретным агентом одновременно. На тринадцатом этаже позвонил Кульковой. Она открыла веселая – видимо, оторвалась от какой-нибудь телевизионной «Смехопанорамы». Кот выбежал с поднятым трубой хвостом. Издевательски смотрел на Слепакова желтыми глазами.
– Ну? – ощерилась Тоня.
– Завтра. – Слепакову подумалось, что это все же какой-то розыгрыш, затянувшаяся дурацкая… нет, не дурацкая, а хамская, подлая шутка. И все-таки он внутренне дрожал от некой досадной, упрямой смелости. Он решил.
– Ага, сейчас ключи дам. – Консьержка принесла ключи от квартиры в доме напротив. – И про биноклю не забудьте, Всеволод Васильич. Значит, завтра в час дня. Ключики мне вернете, ладно? Только вы уж без шума, без ругани. Посмотрели и – с концами. А дальше ваше дело.
– Все будет нормально, – сказал Слепаков, еле ворочая языком, будто он у него распух и увеличился вдвое.
Когда он вернулся домой, Зинаида Гавриловна уже посапывала на своем диване (они спали порознь). Раздевшись, Слепаков взял под язык валидол. Немного погодя, выпил еще и феназепам. Все равно ночью почти не спал: совершал в душе какие-то бесполезные искания, вздыхал, смотрел на часы. Зинаида Гавриловна дышала легко, как ребенок, хотя один раз всхлипнула и забормотала… затихла.
«Наверно ее уже предупредили по телефону», – подумал несчастный и озлобленный муж.
На другой день, уйдя для видимости пораньше, Слепаков ровно в час находился в квартире Тониной подруги. Прикрывшись пыльной шторой у окна, смотрел в бинокль двадцатилетней давности (от полевых занятий) на свой дом, в окно хлупинской квартиры.
Время шло. Никто не появлялся. Слепакова слегка потряхивало, но в общем он был по-деловому собран, холоден, владел собой. Неожиданно вошел приземистый мужчина. Невзрачный, серый. Хлупин, скотина! Повертелся немного, исчез.
Снова возник, за ним вошла женщина в столь знакомом Слепакову голубоватом халатике, облегавшем полные, излишне даже, ленивые формы. Обычно завитой, крашеный каштаново-ореховый «хвост» заплетен в косу. («Для удобства», – злобно подумал Слепаков.) Женщина повернулась к нему в полупрофиль. И Слепаков бесспорно узнал большие ласковые глаза, мохнатые ресницы, круглое лицо со складочкой жирненькой под подбородком, сочный, чуть усмехнувшийся чему-то, ненакрашенный рот. Мозглявый Хлупин положил руки на ее округлые бедра и настойчиво что-то говорил. Потом будто ощупывать стал сзади и спереди. Полез целовать за ухом, под волосы.
Тут соскользнул куда-то голубоватый халатик. И, будто яркая вспышка, ослепило затаившегося Всеволода Васильевича через окуляры бинокля тело собственной жены, почти совсем голой. Рубашка только короткая, на бретельках. «Не ценил… Красавица у меня Зина, хоть и не очень молодая…» И пошла Зинаида Гавриловна, повернувшись к нему спиной и покачивая бедрами, к проклятой хлупинской кровати, от которой придурок пристегивался по ночам к батарее.
Наблюдал Слепаков этот беззаконный акт, почему-то не приходя в ревнивое отчаянье, а даже словно с посторонним интересом. Как будто смотрел где-нибудь в мерзком подвальчике порнографический фильм. Короткометражный. Длилось физическое и моральное падение его жены минут пятнадцать и выглядело довольно однообразным. Никакого чрезвычайного проявления сладострастия со стороны Зинаиды Гавриловны злосчастный супруг не зафиксировал.
Потом Зина ушла. Хлупин стал возиться на кухне. «Сеанс окончен! – звонко крикнул задорный голосишко, время от времени возникавший в сознании Слепакова. – Ждем продолжения! Кири-куку!»
Слепаков убрал бинокль. Подошел к высокому зеркалу в перламутровой пластмассовой оправе. Зеркало показало консультанту и пенсионеру по выслуге лет жалкого старика, сутулого, с серым лицом; из глуповато мигающих глаз текли жидкие слезы. Старик вытер их корявой ладонью.
«Не будет продолжения, – возразил он мысленно тому, кто кричал у него в голове смешные наигрыши и издевательские словечки при самых трагических случаях его жизни. – Не будет». Вслед за тем осторожно закрыл чужую квартиру, спустился по лестнице, шмыгнул, почти как вор, из подъезда и со двора.
Ровно в три часа дня вернул ключи консьержке Тоне.
Оплывшая, пыльная какая-то, старушечья морда даже затряслась от нетерпения:
– Было дело-то?
– Все правда, – сказал медленно Слепаков и посмотрел на Кулькову так, что она втянула голову в плечи. – Если хоть слово где-нибудь проронишь…
– Что вы, Всеволод Васильич, да разве можно, – завиляла и корпусом и глазами консьержка. – Я ведь, чтобы вы знали, чтобы вас не позорили…
– Дальше мое дело, – жестко перебил Слепаков. – Я сам разочтусь со всеми. И с тобой тоже.
– А я-то, я-то что! Я из-за вас… Я вроде от уважения…
После описанного эпизода Слепаков притих. Что-то происходило необъяснимое и странное в его душе. С женой почти не разговаривал, но и не грубил, не срывал зло. Привыкшая к обычной неразговорчивости своего супруга, Зинаида Гавриловна все-таки немного удивлялась.
– Что с тобой, Сева? Ты болен?
– Нет, – пряча глаза, сквозь зубы отвечал Слепаков.
С консьержкой теперь не здоровался, только кивал, проходя. Она поглядывала на него встревоженно (может быть, жалела, что сделала для него такое открытие?). Однако в зрачках ее поблескивала какая-то не совсем внятная надежда. Словно Тоня ожидала близящихся решительных действий.
И вскоре Слепаков поехал к Киевскому вокзалу на рыночную распродажу всяких электроприборов и деталей к ним разного рода, разных видов и предназначений. Долго разговаривал с каким-то мастером этих дел, сухопарым ровесником, при разговоре утиравшим рукавом вислые усы, бесцветные, как мочалка. Со стороны казалось: два старых приятеля обсуждают важный вопрос по электротехнике. Тот, с вислой мочалкой под бульбистым носом, кивал, уверенно обещал что-то обязательно придумать и организовать.
Кончив обсуждение, а может быть, и устный заказ, Слепаков достал из бокового кармана бутылку водки, стакан. Развернул пакет: там огурцы, засоленные женой летом, хлеб, граммов двести пятьдесят колбасы. Налили по полному стакану, выпили. Причем Слепаков интеллигентно закашлялся и с полминуты отдувался. А его напарник только удало вытер усы да захрустел огурцом. После чего закурил сигарету «Прима». От колбасы и хлеба отказался.
Дней через десять, а не исключено – недели через две Слепаков встретился там же, у Киевского рынка, с тем же усатым. Получил от него средних размеров ящик, аккуратно упакованный в картонную коробку. Затем отсчитал тому несколько денежных знаков, и они молча расстались.
Дома (жена играла в Салоне аргентинские танцы или еще где-нибудь, проявляя свойственную ей энергию) Всеволод Васильевич предпринял какие-то странные поиски. Обыскал все углы, перетряс старые женины сумочки, пересмотрел обтрепанные записные книжки, перевернул содержимое всех ящиков, вплоть до кухонных, и наконец среди мятых, исчерканных номерами телефонов и какими-то записями бумажек обнаружил белый картонный квадратик, похожий на визитную карточку, но заполненный от руки. Там значилось: «Барыбино, автобус номер второй до дачного поселка, при въезде сторожу сказать «к Любе», охранник при даче знает. Илляшевская».
Переписал, следы поисков устранил. Карточку взял с собой, спрятал в нагрудном карманчике пиджака.
Дальше все опять ненадолго улеглось. Если Слепаков «инструктировал», то, садясь на трамвай, был уверен, что в это время Зинаида Гавриловна спускается к Хлупину для эротических занятий. Но думал почему-то без волнения, отстраненно и терпеливо. Как-то в один из дней она объявила об очередной своей поездке к сестре. Всеволод Васильевич равнодушно пожал плечами. Жена уехала, он остался.
Зазвонил телефон, как в тот первый раз: четко и ярко. Слепаков услышал женский голос. «А, наверно, белобрысая от компьютера», – сообразил пенсионер по выслуге лет. Ему сообщили, что старший оперуполномоченный Маслаченко хотел бы пригласить его для переговоров.
– А где повестка? – раздраженно спросил Слепаков.
– Повестка будет у вас в почтовом ящике завтра. Сегодня вы можете подойти?
– Хоть сейчас, – так же раздраженно сказал Слепаков.
– Паспорт не забудьте, – напомнил женский голос.
Спустя сорок минут Слепаков сидел напротив симпатичного капитана, одетого по форме и бывшего явно не в духе. Его сотрудница, перекрашенная в темно-рыжий цвет, в обтягивающем красивую фигуру свитере, находилась не за компьютером, а сбоку от стола и читала какую-то бумагу.
Капитан Маслаченко начал:
– Мы пригласили вас для переговоров пока (подчеркнул интонационно) неофициально. Опять для предварительной беседы.
«Пожалуй, своим «пока» Маслаченко давит на меня психологически, припугивает. Дальше, мол, все будет совсем нешуточно», – рассудил вызванный.
– Готов ответить на все ваши вопросы, – вежливо произнес Слепаков и сделал чрезвычайно внимательное лицо.
– На этот раз мои вопросы больше относятся не к вам лично… Вернее, не столько к вам, сколько к вашей жене.
– Чего тогда меня вызываете, а не жену?
– Успеем. Сейчас я скажу вам нечто такое, Всеволод Васильевич, от чего вы очень расстроитесь. Так что держите себя в руках и старайтесь не волноваться. Я понимаю, слышать такое о своей жене крайне неприятно любому мужчине, даже в вашем возрасте. Вам, простите…
– Мне пятьдесят два года, – угрюмо напомнил Слепаков и посмотрел на милиционерку с особой внимательностью, потому что в обтягивающем свитере девица выглядела привлекательно даже для комнаты милицейского управления. И унылый носик ее меньше мешал общему впечатлению.
– Ну, это еще не старость, – снизошел молодой оперуполномоченный. – Что касается вашей жены, то, по нашим сведениям, она состоит в постоянной связи с соседом из сорок второй квартиры, на одиннадцатом этаже вашего дома, Хлупиным. С тем самым Хлупиным, который заявлял на вас в отношении вашей причастности к смерти Георгия Ботяну.
Слепаков молчал. Он заметил, что у капитана смяты его светлые волосы и на макушке торчит вихор. И из-за такой мелочи Маслаченко кажется сегодня не очень проницательным, неопытным и простоватым. Аэта, в свитере, изменяет своему мужу, если он у нее есть, конечно? А с симпатичным оперуполномоченным, небось, тоже не прочь, как сейчас говорят, «заняться любовью». И не исключено: они уж давно… того…
Маслаченко как будто понял, о чем думает расспрашиваемый гражданин, и сердито нахмурился.
– Вы знали об этом, Всеволод Васильевич? – спросил он. – Знали или не знали?
И хотя Слепаков не просто знал – видел собственными глазами и ко всему самому неожиданному со стороны жены и со стороны следствия был готов, – его бледное землистое лицо покрылось чем-то вроде крапивницы, а затем снова позеленело.
– Нет, не знал, – сказал Слепаков с преувеличенной горестью.
– К сожалению, это факт, – уверенно заявила сотрудница Маслаченко хрустальным холодненьким голоском.
– А вы присутствовали? – разозлился внезапно внештатный консультант и пенсионер по выслуге лет. – В ногах, что ли, стояли?
– У нас есть подробные сведения от наших осведомителей. Ничего не поделаешь, приходится пользоваться их показаниями. – Милицейская девушка в свитере пропела это с интонацией удовлетворенности и, как показалось Слепакову, странно поерзала на стуле.
«Угу, подробности вспоминает…» – ехидно подумал о ней Слепаков, а о жене с обидой и тоской. Но тотчас же подтянулся: он уже над всеми своими бедами глубоко и сосредоточенно думал и все решил. Теперь главное было обвести следствие вокруг пальца.
– В конце концов, мы с женой сами рассудим, как нам поступать дальше, – очень торжественно выложил свое мнение Слепаков и вопросительно посмотрел на оперуполномоченного: что еще?
– Тогда я продолжу, – снова вступил в переговоры Маслаченко. – Ваша жена не только имеет связь с Хлупиным и тем унижает своего мужа, заслуженного, почтенного человека (посмотрел, как Слепаков отреагирует на эти слова; Слепаков никак не отреагировал: сидел и смотрел под стол). К тому же сама гражданка, как говорится, в годах… Но это, конечно, частная проблема. Однако существует еще один вопрос. Поясните, гражданин Слепаков, в каком притоне ваша жена бывает около станции Барыбино Московской области?
– Я знаю, что она играет на аккордеоне в аргентинском притоне, – ответил Всеволод Васильевич, – то есть в Салоне…
– Салон аргентинских танцев я знаю, – встряла девица в свитере. – Там все легально, никаких правонарушений.
– Почти никаких, – с усмешкой поправил ее капитан. – А вот Барыбино…
– В Барыбино у жены… – Всеволод Васильевич хмуро перешел на официальный язык, – у гражданки Слепаковой проживает двоюродная сестра. Кстати, жена… гражданка Слепакова как раз туда сегодня поехала.
– Вы бывали у сестры?
– Нет.
– Почему, если не секрет?
– Избави Бог ездить по каким-то жениным сестрам. Мне это не нравится.
– Эх, какой вы неудобный человек, Всеволод Васильевич! – с искренней досадой сказал Маслаченко. – Трудно с вами работать.
«Ну да, конечно, – зло подумал Слепаков, – бандита подсылают ограбить, а если что, и убить, – не вышло. Я его сам заломал. Жену обсуждают, чтобы я у ментуры ищейкой стал, – не идет. Ничего. Я с ней, с ее любезным и с прочими делами сам разберусь».
– Все вам не нравится, все вам не так… – продолжал опер, у которого было явно плохое настроение.
– А чего хорошего-то! – удивился Слепаков и закончил с подтекстом: – Кругом обделались, развалили, ошельмовали, развратили и кричите «ура».
– Ладно, оставим это. – Капитан Маслаченко побарабанил пальцами по краю стола, будто отыграл неудавшийся ноктюрн, и поднял глаза к потолку. – Когда должна вернуться из Барыбино ваша жена?
– По-моему, завтра днем.
– Прошу вас вместе с ней явиться ко мне на официальный допрос. По повестке. Она у вас в почтовом ящике. Между прочим, в Барыбино, по слухам, кроме развратных игрищ имеет место распространение и употребление наркотиков, – очень значительно произнес Маслаченко.
– Ничего не могу по этому поводу прояснить. Наркоту вижу только по телевизору в детективных сериалах. А по жизни – не приходилось. До свидания, гражданин оперуполномоченный.
Покинув милицейское управление, Слепаков подошел к стенду, на котором были представлены довольно размытые фотографии и, видимо, компьютерные фотороботы разыскиваемых опасных преступников, террористов и убийц. Почти все фамилии разыскиваемых принадлежали к кавказским национальностям, только одна фамилия была русская. «Гляди-ка, – подумал с горькой иронией Слепаков, – а в криминальных новостях телевидения, как раз все точно наоборот». После чего Слепаков исчез из нашего поля зрения; по каким причинам и где его мотало по городу неизвестно.
В районе Строгино появился он к вечеру, когда стало уже темнеть. Сырая поземка внезапно заструилась по выбитому асфальту, зажглись фонари, бросая красноватый и лиловато-аметистовый отсвет на поверхности черных луж. Электрические ядовито-сиреневые, изумрудные, густо-красные, как томат, вспыхнули названия магазинов и кафе. Засияли золотой мишурой витрины, осветились мириады жилых ячеек в панельных шестнадцатиэтажках и хрустальные окна в скребущих черное небо пестрых элитных башнях. Потоки автомобилей, поворачивавших с Окружного кольца, слепили, ярко освещая сильными струями света фасады домов и полуоблетевшие деревья. Представлялось, будто и дома, и деревья вдоль тротуаров таинственно шевелятся, неслышно передвигаясь с места на место, а в обратную сторону лился поток машин с рубиновыми огоньками, и выхлопной дымок на мгновение стлался белесым туманцем. Люди шли парами, компаниями одиночками или намотав на руку конец собачьего поводка. И черные хвостатые тени выгуливаемых псов, и маленькие дети, что-то пищащие, ведомые за ручку родителями, и какие-то горланящие парни с неизменными бутылками пива, и стройные девушки в одинаковых кожаных пальто с капюшонами… Все это мелькало в глазах понуро бредшего Слепакова.
При выезде от одного из кварталов его ярко выхватили из полумрака фары огромного серо-стального джипа «Мицубиси». Он остановился, хмуро ворча, но внезапно упитанная румяная ряшка с оттопыренными ушами, носом картофелиной и ртом до ушей возникла из распахнутой дверцы джипа.
– Слепаков Севка? Севводстрой? Здорово! Не узнал? Ха-ха-ха-ха-ха… Ой, не могу, ха-ха! Потрясающий вечерок! Во встреча, а? Ну, Слепаков!
– Да я что-то не… Хотя вроде бы как знакомы…
– Тошка Квитницкий! Ну? Спецучилище… ну? Не врубаешься? Антон! Я – Антон!
– Антон… – растерянно промямлил Слепаков, обретая наконец силы, чтобы восстановить память. – Верно, Антон Квитницкий… Привет… Как ты здесь?
– Был на минуту у сотрудника, кое-что уточнял. Да плевать! Ты как? Куда идешь? Домой? Кто там у тебя – баба, мелочь? Никого нету? Ха-ха-ха-ха-ха… Ну это ж класс! Садись рядом, не возражай! Едем сейчас же пить, жрать, говорить! Друг ситный! Вымер, исчез, а тут попался!
Слепаков, чувствуя себя совершенно очумело, оказался на сиденье рядом с бывшим приятелем юности. Дверца захлопнулась, и огромный, мерцающий никелевыми надписями «Мицубиси» понес его над остальными автомобилями, будто дельфин над косяком крупной и мелкой сельди.
– Ах ты, мой дружище, пареный-жареный, куда ж ты провалился? – орал Антон Квитницкий, поражая Слепакова тем, что почти за четверть века, сильно изменившись внешне, нисколько не растерял энергии и неиссякаемо веселого нрава.
– Да, верно, дружили… В училище… И потом встречались… – вспоминал больше для себя Слепаков. – Ты располнел, Тоша, малость и волосы…
– Какое «малость»? Разжирел, как племенной хряк, но плотен – смотри… – Квитницкий, не снимая широких кистей с руля, надул бицепс. – Помнишь, как рвали штанги? Кое-что осталось, ого! Помнишь, как в спортзале выкидывали двухпудовку по тридцать раз? Живем! Ты где? Службу волокешь какую-нибудь? Или коммерсантствуешь?
– Выкинули из конторы. Пенсия по выслуге лет и консультируй… то, что никому никогда не понадобится. А вообще, вместо полевых испытаний игрушек для спецназа делаем электрочайники, тостеры, скороварки, выжималки… Катастрофа! Жена играет на аккордеоне в полуборделе, который называется «Салон аргентинских танцев». С женой – хренотень… Словом, жизнь катится под гору. И в конце меня ждет, кажется, взрывное устройство.
– Не неси лабуды, Севка, не дам кануть. Имею возможность помочь другу. Это мне зачтется как доброе, от чистого сердца деяние посреди лавины грехов. Жена чего – скурвилась? Плевать! Возьмешь другую. У тебя вроде от первого брака дитё было? А тут нету? Сэ си бон, как говорят французы. Я с первой развелся из морально-этических соображений. Я ей (кандидатше наук) сказал: «Бросаю к раздербеневой бабушке всю вашу дрёбаную и гробаную математику и ухожу. В эту подлую, низкую, алчную, преступную, сквалыжную жизнь. Так мне и надо. Недаром говорится в писании: «Коемуждо по делом его».
– Ты ведь тридцати двух лет стал доктором, профессором! А теперь, значит, ты не математик? А кто?
– Я в тридцать два года решил задачу, которую вся мировая математика не могла одолеть полвека. А я решил! И что же? Доктор математических наук. Статьи в европейских журналах. А когда вся эта железобетонная пирамида с красной звездой на верхушке рухнула по вине главных идеологов – что мне оставалось? Теоретическая математика – это теперь вроде шахмат: гамбиты, индийские защиты, рокировки… Словом, брат, никому не надо, все коту под хвост. Стоп! Хороший кабак, сейчас припаркуюсь, посидим.
Припарковав джип, Квитницкий вывалился из него, как из танка, посреди разноцветных «пежо», «мерсов» и «БМВ». Еще раз, шумно пыхтя от радости, обнял Слепакова и потащил в подъезд ресторана (Слепаков не мог определить, где они находятся, – где-то вблизи Садового кольца в переулке. Не то у Зубовской площади, не то у Таганки). Над входом горело, испуская импульсивно пунцовые и оранжевые лучи, электрическое солнце – заходящее или восходящее. И его через каждую минуту перечеркивала и вновь угасала бриллиантовая надпись названия. Слепаков успел разглядеть, что на иностранном. У двери с двумя кустами сиреневых хризантем раскланялся швейцар в белом фраке и приподнял белый цилиндр.
Квитницкий сбросил в гардеробе черный лайковый реглан с золочеными пуговицами и предстал толстопузо в блестящем темно-сером костюме, васильковом галстуке на розовой рубашке. Слепаков хмуро сдал потертый плащ и всенародную кепку.
– Скажи, что я с тобой, а то чего доброго не пустят, спросят чего… – шепнул Всеволод Васильевич и стеснительно оглядел свой бурый, давно не утюженный пиджак, брюки тоже были плебейские, зеленая водолазка – более-менее.
– Здесь не спрашивают, – беспечно сказал Антон Квитницкий. – Здесь принимают мои заказы, дружище.
Подплыл скромно, весь в черном, как на похоронах, метрдотель. Нежно улыбнулся Квитницкому:
– Прошу, прошу, джентльмены.
– Стол на двоих, – небрежно приказал Антон и пояснил: – Деловая встреча, сугубо.
Слепаков сел за столик, поражаясь европейской стильной роскоши и какому-то торжествующему хамскому шику посетителей. Женщины почти все были молоденькие, сильно накрашенные, предельно оголенные и подчеркнуто веселящиеся, напоминая своими туалетами и поведением пестрых, стрекочущих, резко вскрикивающих тропических птиц. Мужчины (молодые и не особенно, и примерно ровесники Квитницкому) выглядели по-разному: одни в идеальных смокингах и дипломатических сюртуках типа редингота, другие в обычных костюмах, но, чувствовалось, очень дорогих. Официант, будто облитый синей атласной курткой, прилизанный, лет двадцати, наклонил голову.
– Вне прейскуранта, – произнес Квитницкий, подмигивая официанту. – Лососина или семга, икра зернистая…
– Лучше красная. Вы понимаете, нельзя…
– Нельзя? – очень удивился Антон (кстати, Германович) и сделал свои маленькие заплывшие глазки совершенно круглыми.
– Тогда в закрытой посуде… – хихикнул молодой прилизанный.
– Да хоть в космической капсуле. Ну, организуй салатики – крабы, креветки, миноги, мясной под майонезом, помидорчики, маслины и т. п. Итальянщину с устрицами, что-нибудь такое.
– Маринованный корнишон? Осетрина? Шампиньоны? Или белые по-боярски?
– Естественно. Первое, второе и третье. Остальное – ветчина настоящая тамбовская, салат из куропатки, всякие острые штучки-дрючки с пикантным соусом…
– А на «потом»? Стейк? Бараньи отбивные?
– На «потом» все доставь. Водка отечественная, лучшая. К мясу красное вино, принесешь карточку. А сейчас шампанское со встречей. Действуй, мальчик, действуй. Ни минуты простоя.
И началось элегантное обжорство, подобно которому Всеволод Васильевич давно не имел случая наблюдать, а тем более принимать в нем личное участие. Нельзя сказать, что ему не приходилось пробовать всевозможные дорогие и дефицитные лакомства вроде семги и икры, все это (может быть, менее фешенебельно поданное) он знал и по банкетам в праздничные дни в своем спецпредприятии; кое-что когда-то получал (как весомый сотрудник) в коробках праздничных «заказов». Но все это было так давно и, главное, настолько связывалось в сознании с другой жизнью и эпохой, что угощение, заказанное Квитницким, поразило Всеволода Васильевича. И он заранее сдерживал себя в отношении спиртного. Антон Германович Квитницкий возмутился, пробовал ругаться и заставлять вновь обретенного друга. Но Слепаков отговаривался неважным здоровьем. Что-то окончательно решенное на сегодня делало его осторожным.
Тогда Квитницкий махнул рукой на сдержанного пенсионера по выслуге лет и принялся так активно за выпивку и закусон, что его правая рука, владеющая то наполненной хрустальною рюмкой, то серебряной вилкой с куском снеди, стала казаться подобием мясистой порхающей бабочки, беспрерывно взлетающей от стола к сочно жующему рту. Левой рукой Антон Германович предпочитал эксцентрично жестикулировать. И в процессе еды и питья быстро и внятно говорить.
– Так вот, «короче», как принято выражаться в среде современной продвинутой молодежи. Я бросил жену, бросил институт, математику и нырнул в пузырящийся и клокочущий, как таган с супом, бандитско-коммерческий мир. Чтобы найти себе достойное, а главное, жирное место. Но не тут-то было. Кругом все схвачено, растаскано, поделено, и продолжается дележ до сего дня. Буря в недрах делового народа. Временами мордобой, провокации, наезды. Постреливают. Потом, кому не повезло, великосветские похороны, горы цветов, плачущая молодая красавица-жена, опирающаяся на руку скорбного друга, симфонический оркестр, отпевание, сладкий церковный хор в престижном храме и мраморное надгробие (чуть поменьше мавзолея Владимира Ильича) с выбитой золотом надписью «Семен Егоров» или «Гиви Садулия»… Без перечисления титулов, воинских званий и научных степеней. Ну нет, думаю, это не по мне. Чувствую, в бизнесмены я не попадаю. И в какие-нибудь советники тоже. Знаешь, как в «Свадьбе Фигаро» Бомарше говорится про карьеру военных? «Чести много, а денег мало!» А мне наоборот, я не гордый. Тогда поразнюхал и вижу: осталось риэлторство – и долго еще будет хорошей дойной коровой. Я туда, в качестве младшего делового партнера.
– Это когда спаивают одинокого пенсионера, занимающего однокомнатную хибарку, он подписывает дарственную…
– Как тебе не стыдно, Сева, за кого ты меня принимаешь! Хотя в самом начале такие варианты предлагались.
– Ну да, пенсионера потом находят либо в канализационном люке, либо – лучший случай – на краю безлюдной деревеньки в Тверской или Ярославской области… В бревенчатой развалюхе… А московская квартирка реализуется.
– Сева, умница, ты в курсе. Всем сердцем и острым нюхом почуял я восторг невероятных возможностей, вплоть до самых преступных сюжетов. Но я подобных мерзостей избежал. Как-никак доктор наук, профессор, свободное знание английского и немецкого. Нет, друг мой, я заключаю сделки по продаже-покупке московских офисов. Представляешь? Израильской или американской фирме требуется помещение в центре столицы. Желательно особняк в стиле классического модерна или сентиментальный ампир с колоннами, вензелями, каминами. Или жесткий конструктивизм начала двадцатых годов, внутри – евроремонт. Вообще, если надо, фрески Врубеля, Кандинского, Малевича к… Все найдем, оформим, обо всем договоримся. Например, герр Эрих Гогеншпиц требует именно такой-то особняк восемнадцатого века. Каприз? Не думаю. Значит, что-то имеет отношение к финансовой мировой политике, к глобальной идеологии – оно же не мешает и сверхприбыльному бизнесу. Мы чуть не на колени: «Глубокоуважаемый, светилоподобный герр Эрих, этот понравившийся вам дворец, мать его растак, охраняется государством. По закону! Что-нибудь другое, еще лучше, только не…» – «В вашем варварском государстве, – отвечает побежденный Красной армией немец Гогеншпиц, – никогда не было, нет и не будет никаких законов. Поэтому самый младший сотрудник-оформитель документации получит сорок тысяч баксов в его хамскую продажную рожу (Я интерпретирую, конечно.) А бесчестным чиновникам и собственно вашей фирме – по высшему разряду…» Мыс напарником – в департамент. Просим, молим: вот такая ситуация. «Не хочет, мол, ничего слушать проклятая немчура, а особняк официально «охраняется государством». Неприкосновенная штуковина! Наследие предков! Как быть, ваше превосходительство?» А он нам (большой человек): «Да чё вы, ребята, одеревенели, что ль? Где там «охраняется»? Сейчас это неудобное слово золотым перышком – чирк! И уже ничего не препятствует. Оформляйте, продавайте этому вашему хрену…» – «Герру… ваше превосходительство…» – «Да по мне, хоть динозавру. Но, естественно, порядок знаете…» Мы мордами в лимузин, летим к немцу: «Разрешили наверху, герр Гогеншпиц!» – «Молодцы. Шпрехен зи дойч?» – «О, йя! (и дальше на берлинском диалекте)». – «Вы образованный человек. Окончили институт международных отношений?» – «Нет, герр Эрих, как-то не случилось». – «Ничего, не огорчайтесь. Если будете с умом работать, сделаете себе неплохую жизнь даже в вашей косолапой – или как это? – сиволапой России… хо-хо!» Эх, думаю, старый козел, я б сейчас тебе засандалил промеж рогов… Впрочем, и официальные комиссионные и, так сказать, поощрительные хапнул. В этом отношении у них зерр гут. Честно, как договаривались.
– Сорок тысяч долларов премии? Одному? – уточнил Слепаков, делая вид, что потрясен размерами взятки, и украдкой поглядывая на часы.
– Видишь ли, Севочка, это нам, нищете, эдакая сумма представляется голливудским вымыслом. А для них, для мирового престижного уровня, нормально. Но вообще-то мне такие доходы валятся в карман не так часто. Обычно поменьше. За среднюю сделку тысяч пять-десять зеленых. А случается и… с маслом… Как там, помнишь, у великого национального классика? Читали-благоговели: «маслице-фуяслице»…
Пиршество за столиком на двоих было в разгаре. Закуски, частично приконченные Антоном Германовичем и попробованные Слепаковым, уже заменялись мясным роскошеством: сочащимся стейками, бараниной жаренной на решетке, дивными экзотическими приправами. Водку Квитницкий разрешил заменить сухим французским вином. Причем Антон Германович долго читал карточку красных вин, фыркал и пререкался с прилизанным официантом.
– Ну, друг мой, – вполпьяна вопросил объевшийся Квитницкий, когда время приблизилось к одиннадцати, – кофе, ликер и к девочкам? Впрочем, вместо ликера можно коньячку. Самого, самого… Французского, коллекционного… «Наполеона», например. Или к девочкам еще рано? Да ты не сомневайся: у меня такие красотки и специалистки – абсолютного мертвеца подымут! А ты еще парень хоть куда.
– Спасибо, Тоша, за прекрасное угощение, за то, что не забыл обшарпанного приятеля. Я думал, такое в нашем свинарнике уже невозможно. Крайне, душевно тебе благодарен. Но у меня очень серьезное и срочное дело. Около двенадцати надо мне обязательно быть поближе к дому.
– Вот еще, Севка, брось! Давай оттянемся по полной программе. Какие у тебя дела? С бабой разборка? Та пусть орет себе, як скаженна! А мы с тобой заспиваемо: «Распрягайте, хлопци, коней, тай лягайте спо-о-чи-вать…»
– Нет, ничего не выйдет, Антон. Если хочешь мне помочь, подвези меня к дому. Объясню все потом, сейчас нет времени.
– Что ж, понимаю, сам деловой и обязательный. Ты думаешь, мой хозяин-миллионер – какой-нибудь бывший гебист или начальник лаборатории? Или чей-нибудь сынок? Или зятек? Ни в коем случае! Зятьки, брат, и сынки в Штатах, в Швейцарии ведут жизнь рантье на уворованную из партийных касс валюту. Попердывают, пованивают и на батьковщину злобствуют. А мой хозяин детдомовец, осетин, гений. Тридцать два года. Начинал, сам понимаешь, с нуля. Даже не с нуля, а с минуса от нуля. Абстрактное число. Никого не грабил, никого не убивал и не обманывал. Гений есть гений – это необъяснимо. Начинал с пирожков с изюмом. Лоточником. Потом цветы, отбивался монтировкой от рэкета, «бомбил» ночами на «копейке». Потом мелкий служащий в дырявой, почти не существующей фирме. Потом помощник юриста в частной конторе. Образование десять классов. Память – Гай Юлий Цезарь, Маркс и Энгельс вместе взятые. Нашел подходящего друга, одногодка. Русопятый, шпарит по-английски, по-французски, по-итальянски… только что не по-китайски. (Но це не треба, китаёзы все сами на русском брешут.) Язык як помело. Жлоб – каких свет не видывал! Каждую мелочевку считает липкими пальцами. Ходит в мятом костюмишке, пиджак протерт на локтях. Ездит в городском транспорте. Женился на сучке, у которой мания величия. Хочет быть не ниже чем пятой леди России. А сам ее муженек не жрет, не пьет спиртного, не смотрит телевизор, не бывает на природе. Сидит с бумажками и компьютером. Зато наш шеф, осетин, все ночи с девками в ночных клубах, в кабаках или у себя. Иной раз врываемся к нему в десять утра. Дрыхнет, гад, голый на тахте, по обе стороны храпят две проститутки безо всего. Кругом бутылки, жратва, презервативы. Кричим: «Жора! Через полчаса договор у сэра Бенджамена! Ты спятил? Сделка летит к чертям и к… Вставай!» Он – как мертвец, всё… Через секунду открываются черные, бешеные глаза. Вскакивает, как резиновый мяч. Орет: «Девчонкам штуку баксов и – долой! Оденутся на лестнице. Мне контрастный душ! Сашка, готовь кофе, Антон – рубашку. Не ту, придурок! Президентский костюм, галстук – который будто в блевотине, французский. Сашка, документы! Антон, хватай обувь, напялю в машине. Бежим!» Летим кувырком до лифта, из подъезда до стоянки. Валимся в его огромный роскошный «Рейнджровер)», рвем когти, нарушаем все возможные и невозможные правила езды. Уже гонятся менты, уже шлют проклятия крутые, уже фиксирует ФСБ! Мы летим проходными дворами, скверами, тротуарами, газонами… Ровно через полчаса Георгий Калоев с ясной улыбкой входит в представительство крупнейшей английской фирмы. Мы позади – язык на плече. Жора свеж и очарователен: «Хау ду ю ду, мистер Бенджамен!» Ладно, закругляюсь. Бой, получи с нас положенное. Это тебе на сэндвичи с пивом… ха-ха-ха!
