Текст книги "Искатель, 2006 №6"
Автор книги: Сергей Борисов
Соавторы: Олег Макушкин,Светлана Ермолаева,Валентин Пронин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
Annotation
«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
ИСКАТЕЛЬ 2006
Содержание:
Валентин ПРОНИН
Олег МАКУШКИН
Светлана ЕРМОЛАЕВА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ГЛАВА ВТОРАЯ
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ГЛАВА ПЯТАЯ
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Сергей БОРИСОВ
INFO
ИСКАТЕЛЬ 2006
№ 6
*
© «Книги «Искателя»
Содержание:
Валентин ПРОНИН
КИРИ-КУКУ
детективная повесть
Олег МАКУШКИН
ОХОТНИКИ
фантастический рассказ
Светлана ЕРМОЛАЕВА
ПОЦЕЛУЙ СМЕРТИ
детективная повесть
Сергей БОРИСОВ
ЛОКОН ШАРЛОТТЫ КОРДЕ
историческое расследование
Валентин ПРОНИН
КИРИ-КУКУ
детективная повесть
Всеволод Васильевич Слепаков, немолодой, но вполне дееспособный человек, всерьез подумывал просидеть за служебным столом оставшуюся жизнь. Однако тут его и вызвали в кадры.
Старшим кадровиком был давний знакомый Слепакова с забавной фамилией Балетный.
– Вот чего… Всеволод Васильич, – вкрадчиво, как уличный дистрибьютор, произнес кадровик. – Надо бы тебе отправиться на заслуженный отдых.
– Почему?! – огорчился и возмутился Слепаков. – Мне еще лет восемь до…
– Ну и что же, что до… – прервал его Взлетный. – Такая произросла ситуация. Нет, ты не совсем уйдешь. Мы тебя оставим внештатным инструктором. И не без материальной поддержки. Чего ты надулся, как клизма?
– Я к директору пойду…
– Он в курсе. Хотя директора теперь нет, а есть совет директоров. И вообще, чего ты на меня обижаешься? При чем тут я? – скучливо простонал кадровик. – Не шебуршись, Всеволод Васильич. Уладим.
– Что значит «уладим»? А пенсия?
– А пенсию получишь сейчас, как будто ты майор по выслуге лет. «Радуйся, приятель! Забыл, что после светлых дней гроза бывает?..» – Балетный слыл любителем оперы и, заканчивая разговор, пропел скрипучим козлетоном что-то германновское из «Пиковой дамы».
Слепаков превратился в пенсионера по выслуге лет, а раз в месяц заезжал на прежнее место работы инструктировать то, в чем он и сам ничегошеньки не кумекал. Денежки за это все-таки капали (мизерные, конечно), пенсия шелестела еле терпимая, и жена Слепакова, Зинаида Гавриловна, второй год вместо музучилища работавшая в Салоне аргентинских танцев, сказала:
– Наплюй, Сева, дыши воздухом. Воздух у нас экспортного качества. Недаром на месте Троице-Лыковского церковного комплекса французы хотели казино отгрохать. Не выгорело у них. Батюшки отбились.
Зинаида Гавриловна, несмотря на несколько ленивую, словно бы купеческую полноту, на самом деле отличалась активным характером. А уж хозяйка была великолепная: все в однокомнатной их квартирке блестело и сверкало. То же самое торжествовало в приготовлении вкуснейших (хотя и экономных) кушаний. Слепаков к жене относился снисходительно, а в некотором отношении с особым пристрастием. Попросту, любил пенсионер по выслуге лет свою моложавую миловидную жену.
Иногда, по выходным (график их был скользящий), Зинаида Гавриловна уезжала с ночевкой куда-то под Барыбино к двоюродной сестре. Всеволод Васильевич с нею никогда не ездил. Он одиноко гулял вдоль Москвы-реки и водохранилища, опасливо сторонился пробегавших по прогулочным маршрутам бультерьеров и кавказских овчарок, а на их беспечных хозяев бросал взгляды, полные откровенной злости.
«Раньше всякий алкаш с утра делом занимался. Бутылки собирал, контейнеры мусорные обыскивал, – думал раздраженно Слепаков. – А теперь, ишь ты! Рожа перекошена, руки дрожмя дрожат, в горле ни росинки, а он собачку выгуливает. Ничего не поделаешь: и у бомжей, и у собак права человека. Даже убийцам… дали кое-какие права».
Тут что-то крайне неприятное, словно внезапный укол в предсердие, ощутил Слепаков. Стало ему нехорошо, и показалось, что из темного угла мелькнули чьи-то глаза, закатившиеся под лоб и безжизненные…
По отношению к такому современному занятию, как обыскивание контейнеров, у Слепакова в голове отпечаталось свое четкое и нерушимое мнение. Сплетни, будто профессора, доктора наук и бывшие руководители номерных заводов роют от нищеты в мусоре, он твердо считал ложью. Дело в том, что ближайший сосед Слепакова по лестничной площадке Евгений Куприянович Званцов являлся именно профессором и доктором наук, специалистом в какой-то прикладной области физики. И целый десяток лет, промелькнувший после выступления народного лидера с танка, сосед Слепакова никогда не приближался к мусорным контейнерам. Он постоянно работал в научных центрах Японии, Австрии, скандинавских стран и прилетал к жене и сыну лишь на недельный срок по поводу празднования Нового года.
Зеленые купюры с физиономией американского президента профессор высылал семье аккуратно. Вследствие чего жена Званцова, Фелия Сергеевна, оставила должность в своем угасающем НИИ. Она полюбила проводить время с бывшими школьными подругами, просматривая (при употреблении джина с тоником) видеокассеты довольно сомнительного содержания.
Все эти красочные детали Слепаков узнал от своей супруги, перед которой исповедовалась профессорша Званцова.
Живущих в двух других квартирах на его этаже Слепаков не знал, да и знать не хотел. Одна квартира (тоже однокомнатная) числилась за какой-то пожилой теткой, проживавшей в Томилино у дочери, но площадь свою почему-то не сдававшей. Вторая квартира, наоборот, – сдавалась постоянно меняющимся, почти невидимым съемщикам, которые тишайшим образом исчезали из дома в предрассветной мгле, а ночевать слетались поздно и беззвучно, как летучие мыши. Чем они занимались – может быть, печатали сотенными доллары? Неизвестно.
После выхода на преждевременную пенсию Всеволод Васильевич часто чувствовал опустошение и болезненную тоску. Навязанная ему праздность, вместо привычных, добросовестно исполняемых обязанностей, будто погружала его в состояние душевной дремоты, в какое-то пустоцветное прозябание.
Итак, отставной сотрудник спецпредприятия Слепаков предпочитал теперь гулять летом вдоль речного бетонного обрамления, глядя на противоположный берег с его массой алюминиево-блестящей, вскипавшей под ветром ивовой листвы, на старые сосны Серебряного Бора, на цветные паруса одноместных яхточек, на утку с желтенькими утятами, на крикливых красавиц-чаек, на стремительно скользящую по водной поверхности, словно плавная стрела, академическую восьмерку, равномерно взмахивающую веслами под матерный аккомпанемент сопровождающего на моторке тренера, на дельтапланы с парашютиком и винтовым устройством, жужжащие над водохранилищем, на всю эту прелесть лесистых зеленых склонов, неба, солнца и облаков – и временно успокаивался, если не наваливалась чрезмерная жара или не возникали молодежные компании с их гортанными воплями, пивными бутылками и дикарской музыкой.
Утром, спустившись на первый этаж, Слепаков обычно здоровался с дежурной по подъезду (консьержкой) пенсионного возраста Тоней. Опухшая и оплывшая, будто после длительного запоя, Тоня тискала у себя на груди черного желтоглазого кота. Кот отчаянно и безуспешно вырывался, жалобно мяукал и противно бурчал.
– Ах ты, красавец мой, любименький мой, сыночек! – темпераментно восклицала консьержка, продолжая тисканье. – Чем ты недоволен? Нажрался рыбы с блинами, паразит, да теперь и царапаешься? К кошкам, к невестам своим рвешься? Я те задам, бабник! Я те задам, паскудник! Всё убежать хочет, – с весело-оживленным лицом сообщала Тоня солидному Слепакову, проявляя профессиональную приветливость, хотя на зарплату ей Всеволод Васильевич денег не давал из принципа. А на вывешиваемый Тоней лист «неплательщиков» не обращал внимания.
– Тоже мне, дежурная… – саркастически фыркая, говорил наш бескомпромиссный герой жене. – То с котярой блохастым возится, то с бабками на скамейке языком чешет. То ее часа по два вообще нету. Обедает, видите ли, со своим хрычом… А по ночам вместо нее в кабинке какой-то черномордец дежурит.
– Черноморец? – не поняла Зинаида Гавриловна.
– Не черноморец, а незаконный мигрант. Может, душман или моджахед. Вот взорвет нас тут в один прекрасный день…
– В ночь, – поправила жена.
– Ну, в ночь, тебе от этого легче? – сердился бывший сотрудник спецпредприятия. – Будут потом твои фрагменты тела собирать, тогда узнаешь…
– Избави Господи и помилуй! – замахала на мужа вальяжной ручкой Зинаида Гавриловна, склонная к молитвенным восклицаниям, заходившая иногда в церковь Успения Божьей Матери поставить свечечку и кротко повздыхать.
Как-то Слепаков спросил у консьержки Тони про ночного дежурного азиатского происхождения.
– Да-к они тута везде дворниками работают, – объяснила всезнающая Тоня Слепакову. – А энтот спит себе ночью в дежурке, не просыпается.
– Ну да, польза большая. Узбек он, что ли?
– Тажди… кистанец, – сморщила в напряжении лоб консьержка Тоня. – Как кинотеатр у нас в Строгине называется «Таждикистан», так и его, значит, зовут. Тута теперь у нас по магазинам армяны, на рынках азебар-жаны…
– А таджики дворниками? И ничего? Честно трудятся?
– Плохого не скажешь, укуратные.
Слепаков плюнул себе под ноги (это проявление недовольства стало его привычкой) и зашагал по своим делам.
Кроме Званцовых и консьержки Тони, проживавшей этажом выше, Слепаков замечал еще одного жильца в своем подъезде. Этот тип бегал трусцой в любую погоду и независимо от времени года в полинявшей футболке, тренировочных брюках и вязаной лыжной шапочке. Бегал, разумеется, в оздоровительных целях. Изредка сталкиваясь с Всеволодом Васильевичем, пропотевший в жару, вымокший под дождем или задубелый от мороза, спортсмен-любитель вежливо произносил «добрый день», на что Слепаков отвечал осторожным «здрасьте». Он вообще недолюбливал всяких эксцентричных граждан, и к тому же не нравилась ему кривая ухмылочка, которой сопровождалось приветствие бегуна.
Жил бегун прямо под ними, тоже в однокомнатной квартире и совершенно один. Ни жены, ни приходящей дамы (он был примерно одного возраста с Всеволодом Васильевичем), ни каких-либо сторонних посетителей не наблюдалось.
«Фотография довольно противная», – констатировал в уме придирчивый Слепаков, считавший себя мужчиной видным и интересным. Иногда слышалось, как сосед внизу гулко чихал, пользовался душем и туалетом, но особенно привлекало супругов Слепаковых некое примечательное явление. Примерно между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, когда Слепаковы укладывались спать, снизу, из находившейся под ними квартиры, доносился звонкий металлический звук. Длился звук не более нескольких секунд и передавался явно по трубе центрального отопления. Особого недовольства он не вызывал (хотя Всеволод Васильевич успевал поворчать: «опять брякает чем-то, черт бы его взял»), но было все-таки любопытно.
Разъяснил это явление год назад прилетавший на новогодний роздых профессор Званцов.
Случайное упоминание Всеволода Васильевича о нижнем соседе вызвало у научного гастролера ехидный смех:
– Охранник он из нашего бывшего КБ. Забыл фамилию. На пенсии по выслуге лет, вроде тебя. Он для поддержания здоровья и продолжительности жизни сил не щадит. Устойчивый психоз приобрел. Бегает, ест овес с кефиром, фарш мясной трескает в сыром виде. А бряцанье по ночам… Это он подсоединяется к отопительной системе.
– Для чего? – удивился Слепаков.
– Не вникаешь… Заземляется! Человеческое тело со знаком плюс, а Земля-матушка со знаком минус. Вот и получается: плюс на минус – полезно для выживания. А если плюс без минуса…
– То что?
– То сто лет не протянешь ни в коем случае. А так гарантия.
Остроумный доктор наук похлопал Слепакова дружески по спине. Затем предложил выпить французского коньяку, благо имел возможность его употреблять, а через два дня взмыл на «Боинге» куда-то, в Бельгию, что ли.
Слепаков, погогатывая, рассказал о заземляющемся бегуне супруге. Зинаида Гавриловна всплеснула руками и расширила и так большие, красивые глаза. Жизнь их текла относительно спокойно, изредка усложняясь из-за реформаторских нововведений, дефолтов, терактов, инфляции, скачков цен на картошку и колбасу и бесконечных сообщений по телеэкрану о кровавых преступлениях криминального мира, с которым безуспешно боролась милиция.
Всеволод Васильевич теперь еженедельно покупал популярную оппозиционную газету и прочитывал ее от корки до корки, одобрительно мыча.
И вот произошел случай, давший автору повод окончательно решиться на продолжение этой правдивейшей повести. Началось все с того дня, в который Слепаков отправился на почту получать свою преждевременную пенсию. Получил, подошел к киоску «Роспечать». Достав всю пачечку купюр разного достоинства, выбрал наиболее мятую десятку. Убрал остальные деньги во внутренний карман летней куртки и приобрел газету. Предвкушая умственное и эмоциональное раздражение, Слепаков торопливо зашагал к дому. Ему показалось при этом… показалось ли? Он и впоследствии не вполне мог дать себе в этом отчет.
Ведь столько шатается крутых бритоголовых парняг и наоборот – волосатиков, заплетающих свои бабьи патлы в косицы или делающих из них на затылке шиньон; алкоголиков с синими, багровыми, раздолбанными харями; каких-то подозрительных бородатых мужиков, что-то вынюхивающих и высматривающих кругом; молодых и средневозрастных клерков, в короткорукавных батничках или изнывающих в костюмах и галстуках; православных старушек, торгующих пучками редиски и укропа; нищих (женщин с детьми из Средней Азии, называющихся цыгане-люди) и российских цыган и цыганок, уверенно поблескивающих золотыми зубами и перстнями, продающих почти в открытую наркодозы; полуголодных и полупьяных подростков, всегда готовых на любую свару и драку. Полно было молодых и немолодых женщин и очевидных пенсионерок в джинсах, брюках, шортах, трусах, обтягивающих до абсолютного беспредела ягодицы и прочие неудобоназываемые места углублений и промежностей, причем без учета не только возраста, но даже веса и телосложения. И с обнаженными почти до лобка животами. «Голопупые дуры» – называл их про себя Слепаков.
Однако ему нравилась (парадоксально его отношению к новейшей морали) откровенность некоторых юных девиц, накидывающих на себя из-за жары полупрозрачную маечку, а особенно отчетливо видимый треугольник прикрывающих только беленьким лоскутком шириной не более пяти сантиметров. Да кого только не водилось, не крутилось, не гомонило, не шаркало в центре живописного северо-западного района Москвы!
И вот среди этой суматошной картины всяческой сверхделовитости Всеволоду Васильевичу показалось, что кто-то очень пристально на него посмотрел. Ну с какой стати будет кто бы то ни было пристально смотреть на мрачноватого пожилого мужчину, покупающего в киоске газету?
Впрочем, хватит лирических отступлений, поскольку наш почтенный герой уже приближался к дому. Причем более коротким путем – через дворы и тесным проулочком между домами, стоявшими друг к другу настороженно и горделиво – углом. В этом-то узком и безлюдном проходе Слепаков услышал позади себя странное сипение. Он удивился и повернул в сторону сипения голову.
Шага за три от него находился парень лет двадцати пяти, коренастый, смуглый, в оранжевом жилете коммунально-дорожного работника.
– Что? – спросил Слепаков, недоумевая.
– Деньги… – сипло сказал парень в оранжевом жилете, глядя на него колючими глазками.
– Какие деньги?
– Деньги… – повторил коренастый налетчик и указал на карман его куртки.
– Ах, ты… – начал было Слепаков с наигранным негодованием, однако чувствуя, как внезапный страх сжимает сердце и охватывает весь его организм.
– Деньги давай! – в третий раз, перебив его возмущенный возглас, гнусно просипел бандит. В правой руке его что-то узко блеснуло. «Всё… Зарежет…» – обречено возникла страшная мысль в голове Слепакова. Консультант спецпредприятия хотел крикнуть «милиция!», но голос пропал – остался только тусклый бессильный стон. А затем произошло то, чего ни сам Всеволод Васильевич, ни нападавший грабитель никак не ожидали.
Всей массой тела (подбиравшейся к центнеру), в исступлении страстного инстинкта самосохранения, Слепаков ринулся на оранжевый жилет, стараясь перехватить руку с ножом. Парень не успел увернуться из-под рухнувшего на него Слепакова. Почти рыдая от напряжения, Слепаков выкручивал смертоносную бандитскую кисть, не заботясь больше ни о чем. Грабитель хрипел, колотил по земле пятками, судорожно бился под тяжестью Слепакова… И внезапно затих.
Еще через минуту, со свистом дыша, Слепаков с трудом встал на колени. Постоял коленопреклоненно, опираясь на тело неподвижного бандита. Наконец, хрустя левым коленом, поднялся. Утер пот с лица, стал приходить в себя. Внутри него все мелко тряслось, ноги подгибались.
Нападавший лежал на спине. Голова его свешивалась за металлическую оградку, окружавшую газон с чахлым кустиком недавно высаженной сирени. «Ух, как я его…» – подумал растерянно Слепаков, прижимая ладонь к левой стороне груди. Там сердце угрюмо бухало и спирало. Посмотрел внимательно на лежавшего. А где нож? Ножа не было. Осмотрел место битвы. Ножа не было нигде.
Слепаков наклонился к лежавшему. Глаза закачены, рот приоткрыт, шея неестественно скособочена.
Слепаков толкнул парня в плечо, тот не шевельнулся. С краю рта красновато вытекла мутная струйка. «Черт бы его… Надо вызвать «скорую»…» Слепаков умело взял запястье лежавшего, прислушался.
«Кири-куку! Царствуй, лежа на боку!» – весело прозвучало внутри Слепакова. Он отпрянул. Голова у Всеволода Васильевича закружилась, в глазах запрыгали точечные блики. «Труп!» – опять крикнуло где-то внутри Слепакова. «Я убил человека… Но он бандит, грабитель, пенсию хотел отнять… И нож… Был ведь нож! А теперь ножа нет. Как доказать, что умерший хотел ограбить?» Конец всему. Всеволода Васильевича Слепакова, порядочного, законопослушного, дисциплинированного пенсионера по выслуге лет арестуют и осудят за убийство. Бежать следовало немедленно и без рассуждений, пока кто-нибудь не появился.
Слепаков торопливо оглядел себя. Ничего не порвано, не испачкано. Отряхивая колени и куртку, он бросился прочь от страшного закутка.
«Скорее, скорее… Никто не видел… Этот гад, наверно, мигрант без регистрации…» – думал лихорадочно Всеволод Васильевич. Никто не встретился при выходе из квартала на улицу, хотя… Словно тень какая-то щуплая, изломисто падая на стену дома, мгновенно проскользнула и пропала за углом.
«Ничего, ничего… Не найдут… И, в конце концов, я защищал свою жизнь, свою личную собственность… Не найдут… Наконец, я мужчина… Я ликвидировал нападавшего врага… Сами виноваты: напустили полную Москву… Грабят, убивают, взрывают…» – все это, будто в бреду, бормотал, терзаясь, перепуганный до сердечного приступа Всеволод Васильевич.
Но с течением времени он успокоился (конечно, относительно успокоился), и тут… «Газета! О, будь проклята паника, растерянность, глупость! Он оставил рядом с трупом газету, которую полчаса назад купил в киоске «Роспечать»! Теперь, вне всякого сомнения, его найдут. Слепаков жалко застонал и – мало ли куда бы его понесло отчаянье? Но спасительное оцепенение тяжелой хламидой пало на его понурые плечи, притупило остроту мыслей.
Он побрел к трамвайной остановке, сел на тридцатый номер, поехал в сторону Щукинского рынка и дальше – вплоть до станции метрополитена, названной в честь революционера-террориста.
«Разумеется, возвращаться к месту свершившейся катастрофы глупо. Там уже появились люди, эксперты… И его бездарно, уникально по раззявости, оставленная газета… Отпечатки пальцев – во-первых, а во-вторых, запросто установят, кто покупал эту не так часто покупаемую по сравнению с «МК» ила «Вечеркой» оппозиционную газету. И его наверняка узнают продавцы: он же их постоянный еженедельный клиент», – анализировал свое положение Слепаков.
«Начинается дождь… И это прекрасно, просто великолепно! Сильнее бы, сильнее… Обильней… Газета размокнет, превратится в линялые лохмотья, разорвется – и отпечатки пальцев будут устранены… Хоть бы дождь усилился, хлынул до приезда оперативной группы…»
Словно принимая во внимание безмолвные мольбы Слепакова, небо насупилось, издали загрохотала клубящаяся тьма, с невероятной быстротой распространяясь по всему щукинско-строгинскому региону. Следом за белым зигзагом молнии хлестко шарахнуло. Саданул по темно-зеленой листве, рванул провода трамвайных линий, замордовал рекламные стенды могучий порыв ветра, и сплошной стеклянной пенящейся стеной обвалился ливень. «Ура! – опять прокричал внутри Всеволода Васильевича тот же веселый голос. – Отмоемся! Все будет в ажуре! Кири-куку!»
«Вот вам. Не докопаетесь, природа за меня. Я не виноват, не виноват!» И, сидя у открытого трамвайного окна, безудержно промокая и прикрывшись ладонью от чьего-либо некстати брошенного взгляда, Слепаков под раскаты июльской грозы заплакал.
Возвращался он на метропоезде с нарочитыми пересадками, приехал домой часа через три с половиной.
– Боже мой! – вскричала жена при виде мокрого до нитки Всеволода Васильевича. – Под самую грозу попал, бедный ты мой! Где же тебя носило, сердечный ты мой?
– Да ладно тебе, Зина… Закликала. Еще рано, – буркнул Слепаков, переодеваясь в сухое. – Ездил тут на распродажу электродеталей, посмотреть кое-чего хотел.
Слепаков вел себя с наигранным равнодушием, с внешними признаками обыкновенной усталости, вяло поел.
– Может, водочки выпьешь? – теплым родным голосом шепнула жена и понимающе нежно улыбнулась.
– Нет, не надо водки, – воспротивился Слепаков, что не очень-то было на него похоже. Ибо в воображении мелькнула селедочница с жирными малосольными ломтиками и фиолетовыми кольцами лука, толстодонная запотевшая стопка, наполненная до золотого ободка… – Чаю горячего. Пойди, пойди вскипяти.
Он медленно выпил чашку чая. Улучив момент, тайно проглотил две таблетки феназепама и пошел спать. Лег и лежал с похоронным выражением лица. Тело постепенно начало теплеть, расслабляться. Последними подконтрольными мыслями были: «Что я сделал! И откуда это: «кири-куку, царствуй на боку»? С чего это вдруг прицепилось? Пословица, что ли, какая-то?» Так и не сделав окончательного вывода, Всеволод Васильевич провалился в неуютный, тягостный сон.
Последующие дни невольный преступник все-таки суеверно ждал для себя неприятностей – и дождался.
Часов в одиннадцать утра прозвучал особенно яркий и требовательный телефонный звонок. «Меня. Они», – внутренне поджимаясь и готовясь к борьбе за свободу, определил Слепаков. Снял трубку, нахмурясь и стиснув челюсти. Приятный мужской голос спросил бодро:
– Слепаков Всеволод Васильевич?
– Да, это я, – с натужным достоинством заслуженного пожилого человека подтвердил Слепаков.
– Вас беспокоит старший оперуполномоченный по уголовных делам, капитан Маслаченко.
– Слушаю, – после якобы недоуменной паузы произнес Всеволод Васильевич.
– Я хотел бы задать вам несколько вопросов.
– Мне? Вопросы? – старательно удивился Слепаков. – По какому поводу?
– Не могли бы вы подойти к четырнадцати часам в Управление… Повестка необязательна. Знаете где?
– Да, конечно.
– Второй этаж. Комната одиннадцать. – Трубка цок-нула, замолчала, пошли гудки.
Возле Управления МВД тесно, вдоль и поперек, стояли запыленные многочисленные «Жигули», несколько старых и пара новеньких иномарок – очевидно, автомобили сотрудников милиции. Навстречу вышли трое молодых и один пожилой, одетые просто, в гражданское. Самый какой-то разудалый, развязный, коротко стриженный, рассказывал что-то смешное с матерком, остальные смеялись. Пожилой хрипел: «Да ну вас на хрен, хлопцы, мне бы поспать… С бодуна башка чугунная…» Потом выбежал еще один в спортивном костюме, быстро хлопнул дверцей «Ауди» и умчался в мгновение ока. Втиснувшись в «жигуленка», не спеша, поехали четверо. «Кого-то брать», – с сосущей сердце тоской подумал Слепаков.
За стеклянной перегородкой пропускного пункта сидел у телефона офицер в милицейском кителе и разговаривал с вооруженным коротким автоматом, толстым и усатым бойцом восточного типа, в камуфляже. Проверили паспорт, сказали «второй этаж, идите». Постучав и войдя в одиннадцатую комнату с заранее подготовленным официальным видом, Слепаков увидел сначала молодую женщину, плохо причесанную блондинку с унылым носом, работавшую на компьютере, а затем, за другим столом, – симпатичного, тоже светловолосого крепыша лет тридцати, в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами. Он перебирал какие-то папки.
– Слепаков? Возьмите стул, пожалуйста.
Слепаков взял стул у стены, присел напротив симпатичного с подвернутыми рукавами.
– Капитан Маслаченко? – спросил в свою очередь Слепаков. – По какому по…
– Вы работаете? – перебил его оперуполномоченный. – Внештатный консультант? На пенсии по выслуге лет? Так. Карточку москвича имеете? Ага, хорошо. И паспорт с вами? Прекрасно. Дело в том, – Маслаченко глянул краем глаза в слепаковские документы, – Всеволод Васильевич… что вблизи от вашего дома во вторник, двенадцатого июля, обнаружили тело убитого гражданина республики Молдова… – опять справился в каком-то листе, – Джордже… в общем, Георгий Ботяну, восемьдесят первого года рождения, работавший по обслуживанию оптового рынка… Вот такие у нас события. Регистрация у него просрочена. Вы никогда не встречались с этим Ботяну, Всеволод Васильевич?
– Ни-ког-да, – отчетливо произнес Слепаков, раздельно выговаривая слоги и тем подчеркивая абсолютную невозможность его знакомства с погибшим гражданином Молдовы.
– А вы не выходили из дома двенадцатого июля в середине дня? Приблизительно от одиннадцати до двух часов.
– Да, был на улице, в магазине. Подходил к газетному киоску. («Эх, зачем сказал про киоск! Сейчас спросит про газету… какую газету покупал, тогда – всё…») Потом ездил на электропродажу… то есть распродажу всяких деталей… Попал под дождь… Приехал домой…
– Замечательно. – Опер что-то писал, слушая Слепакова. – Значит, мимо угла дома номер восемь и номер…
– Простите, господин следователь, – насыщенным металлическими обертонами, как бы едва сдерживаемым голосом заговорил внештатный консультант, – в чем вы меня хотите обвинить? Я никогда не встречал никакого… Коржа из Молдовы. Тем более не понимаю, какое отношение я могу иметь к его уб… к его смерти.
– Никто вас ни в чем не собирается обвинять.
– Значит, я могу идти?
– Конечно. Вы свободны идти куда хотите, раз вы никогда не встречались с убитым Ботяну.
Слепаков хотел встать, но внезапно ему ударило в голову: почему его вызвали? Почему вопросы задают именно ему, а не нескольким сотням жильцов, обитающих в соседних домах? А может быть, многих вызывали, как и его? А если нет? В чем тогда смысл его допроса? Что про него пронюхали?
– Вы, конечно, свободны, Всеволод Васильевич, – продолжил столь же приветливым тоном оперуполномоченный. – Я верю, что вы не знали и никогда не сталкивались с этим парнем. Но вот гражданин Хлупин утверждает, будто бы видел вас близко от места нахождения убитого и именно в то время, после одиннадцати часов.
– Я не знаю, кто такой Хлупин.
– Вы не знаете Хлупина? Соседа, живущего под вами, занимающего квартиру под вашей квартирой?
Слепакову, наверно, судьба устроила в этот день грандиозное испытание на выдержку, сообразительность, увертливость и способность переносить самые неожиданные, грозящие ему новости. «Ясно, старший лейтенант точно знает, что бандюгу из Молдовы гробанул я. Этот бегающий столько лет придурок меня заметил, проскользнув в тот день мимо. Но ведь нужно доказать, что он видел именно меня, а не кого-нибудь еще, черт бы его, гада, уволок…» – думал торопливо, но как-то очень холодно и сосредоточенно Слепаков.
– Я не знаю никого, кроме соседа, живущего рядом с моей квартирой – Званцова. Знаю также его жену и сына. Слышал, что нашу дежурную по подъезду зовут Тоня. Антонина Кулькова. Больше никого в доме не знаю ни по имени, ни по фамилии.
– Допустим. Но гражданин Хлупин, утверждающий, будто видел вас близко от места…
– А почему поганец из нижней квартиры Хлупин сам оказался там, где прирезали Джорджа с просроченной регистрацией? Может, он и есть главное действующее лицо и специально наводит напраслину на честных людей? Вам такое не приходило на ум?
Симпатичный Маслаченко засмеялся и закивал светловолосой головой:
– Вполне подходящая версия. Сам убил, потом побежал и сделал заявление на совершенно неповинного человека. Такое в нашей практике тоже бывает. Но – редко.
Слепакова уже трудно было сдержать в его внезапном вдохновении при множестве возникающих в голове версий. Соображение его усиленно работало.
– Кто видел Хлупина в том месте, в тот день и час? Где его свидетель? Нету? – распалившись, гневно и грозно вопросил Слепаков. – Тогда пошел ваш Хлупин, знаете куда?
– Догадываюсь, – остановил Слепакова капитан. – Поэтому я бы попросил вас не волноваться. Разговор между нами, Всеволод Васильевич, имеет, так сказать, чисто ознакомительный характер. Убитый… Как его? Ботяну Джордже. По полученным из общих источников сведениям, был замечен в противоправных действиях с прошлого года; но не собрались улики. Атак: воровство, попытка ограбления…
– Вот именно ограбление. Свои же, наверно, и прирезали, чего-то не поделили.
– Почему вы говорите все время «прирезали»? – поднял брови оперуполномоченный. – У Ботяну обнаружен перелом шейного позвонка об ограду газона.
– Значит, ножа не нашли? – с очень наивными глазами заинтересовался пенсионер Слепаков.
– Да ничего не нашли, – сказал капитан Маслаченко, откровенно позевывая. – Так, ерунду: обрывки газет в луже… Но, думаю, из-за того, что погибший не является гражданином Российской Федерации, состоял и раньше на учете как правонарушитель… И вообще не поймешь, кто он по месту работы и проживания… Я считаю, этот «висяк»… я хотел сказать – нераскрытое убийство – не будет влиять на план выявления преступлений. Вы свободны, гражданин Слепаков, с вас сняты малейшие подозрения. Собственно, и подозрений не имелось. Было только сообщение Хлупина. И тем более у него есть мотивы испытывать к вам неприязнь. (Белобрысая за компьютером хитро улыбнулась, как показалось Слепакову.)
– Неприязнь? – непритворно удивился Всеволод Васильевич. – С чего бы это? Между нами не возникало никаких ссор.
– Я не хотел бы обсуждать сейчас этот вопрос, – твердо заявил капитан Маслаченко. – Потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации. Галя, перестань хихикать. Занимайся своими компьютерными сверками. До свидания, гражданин Слепаков. Я позвоню на КПП.
