Текст книги "Россия в 1917-2000 гг. Книга для всех, интересующихся отечественной историей"
Автор книги: Сергей Яров
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Если мы попытаемся указать хотя бы на один социальный слой, который в массе своей дорожил НЭПом и боролся за него, то окажемся в затруднении. Рабочие, собственно, не чувствовали своей связи с НЭПом. Они получали жалованье зачастую независимо от того, пользовалась их продукция спросом или нет, и какой ценой она была получена. Было много способов, отнюдь не экономических, превратить залежалый товар в дефицитный, а дешевую продукцию сделать дорогой. Смутно понимая выгоды, которые им принес НЭП, они зато отчетливо ощущали его социальные издержки – безработицу, рост цен, задержку жалованья.
Крестьянам, разумеется, был более близок НЭП, но далеко не всем. 35% крестьян не платили налоги. Это были бедняки, для которых НЭП таил угрозу еще большего разорения, ибо он, при всех оговорках, поощрял все же сильного, а не слабого. Они уповали не на НЭП, а на традиционную помощь государства.
Дело было не только в том, что не всякий хотел защищать НЭП, но и в том, что мало кто смог бы это сделать. Ни о каких «лоббистах» тогда не было и речи. Когда какой-то партийный вождь брался отстаивать НЭП, можно говорить лишь о совпадении его взглядов с точкой зрения нэпманов, но отнюдь не о ее передаче.
Переход к «командной» экономике произошел не путем смены одной модели другой, а путем расширения и усиления «социалистических» элементов в действующей экономической схеме. Когда отказывал тот или иной нэповский, рыночный рычаг, его заменяли в спешке «социалистическим» – сначала еще надеясь, что ненадолго. Со временем количество перешло в качество, и нэповские меры стали отменять даже тогда, когда в этом не было необходимости – в силу антирыночной инерции.
В «командной» экономике видели способ поддержания народного хозяйства в нормальном состоянии – без кризисов, которыми был богат конец НЭПа, без грозящего в будущем социального расслоения. В ней видели залог преодоления нестабильности – того, что сделало для широких масс такой неуютной эпоху НЭПа.
Командная экономика означала всепроникающий, тотальный контроль государства над производством и потреблением любой продукции. Ее отличали следующие особенности:
1) Централизация производства.
Сильно урезались права предприятий. Они работали только по государственным заказам. Хозяйственный расчет не отменялся, но становился формальным. Экономика управлялась из одного центра. Находившиеся под мелочной опекой государственных органов хозяйственники были вынуждены согласовывать с ними почти каждый свой шаг.
2) Директивное планирование.
Государство «сверху» определяло основные показатели той продукции, которую надлежало произвести. Они являлись обязательными. Отступление от назначенных цифр расценивалось как наказуемый поступок. Планирование было тотальным и распространялось на все виды производств.
3) Директивное ценообразование.
Стоимость товаров определялась не на рынке. Ее назначали государственные органы. Разумеется, новый порядок ценообразования нельзя считать произвольным. В нем все же учитывалась реальная меновая стоимость. Но, во-первых, цены менялись не гибко и не поспевали за изменением экономической конъюнктуры и, во-вторых, цены были «социальными», т. е. намеренно, во избежание социальных конфликтов, поддерживались на низком уровне, не отражающем затраты на производство товаров.
4) Централизованное распределение ресурсов.
Свободная торговля как таковая была почти сведена на нет. О приобретении сырья надо было теперь договариваться не с частными поставщиками: его «отпускали» из жестко лимитированных государственных фондов.
5) Установление фиксированного курса денег.
Государство прекращало свободный обмен денег на золото. Курс рубля устанавливался не на рынке, а в государственных канцеляриях. Именно правительство решало, сколько банкнот выйдет из-под печатного станка, и будут ли они обеспечены реальными ценностями.
Индустриализация и коллективизация – вот два важнейших экономических события в жизни страны, которые придали «командной» экономике окончательный облик. Формально начало индустриализации связывается с 1925 г. Именно тогда XIV конференция ВКП(б) (апрель 1925 г.) и XIV съезд ВКП(б) (декабрь 1925), признав осуществимость «победы социализма в одной стране», сочли, что этого можно достигнуть лишь на основе развития крупной промышленности. Дальше разговоров тогда не пошли: перессорившимся в 1925 г. большевистским вождям было не до экономики.
Для определения сроков и объемов индустриализации требовалось решить главный вопрос: где взять деньги? Впервые на этот вопрос попытался подробно ответить Пленум ЦК ВКП(б) в апреле 1926 г. Среди источников «первоначального социалистического накопления» были названы «экспроприация» непроизводительных классов (буржуазии и дворянства), аннулирование долгов, сосредоточение доходов от промышленности, госторговли (внутренней и внешней) и всей кредитной системы в руках государства.
Эти «доходные статьи» на поверку оказывались полумифическими. То, что не нужно было платить долги, конечно, облегчало накопление средств. Но гораздо больше их можно было бы получить (в виде иностранных кредитов), если бы эти долги признали. Государство действительно сосредоточило в своих руках все доходы от промышленности. Но ему и в одиночку пришлось нести на себе бремя индустриализации – без всякой поддержки частного капитала. Сомнительными кажутся и упоминания о торговых прибылях. Они являлись бы куда большими, если бы исправно взимали налог с частных торговцев, а не разогнали их в конце 1920-х гг., создав «торговые пустыни».
В резолюции апрельского Пленума ЦК ВКП(б) перечислялись и другие источники социалистического накопления. Это жесткий режим экономии, привлечение денег населения в виде государственных займов, экспорт сельскохозяйственной продукции. Жесткого режима экономии, несмотря на частые угрозы и волну судебных процессов против «вредителей», достичь не удалось. Зато преуспели в принудительном навязывании населению «займов индустриализации». Не все получилось и с экспортом сельхозпродуктов – он не оправдывал возлагаемых на него надежд. Да и сам экспорт представлял собой узаконенную форму грабежа: приобретали хлеб у крестьян по низким заготовительным ценам, продавали его за границу втридорога. Важнейшим источником дохода стала и продажа водки.
В том буйстве всеобщего разорения конца 1920-х – начала 1930-х гг. – и предпринимателей и торговцев, и концессионеров и, наконец, крестьян (раскулачиванием и коллективизацией) и рабочих (инфляцией, задержкой жалованья, займами) – трудно определить, кто дал больше, а кто меньше для индустриализации. Все складывалось в один общий котел, и не брезговали ничем – ни спаиванием людей, ни продажей эрмитажных сокровищ, ни выпуском не обеспеченных ценностями банкнот.
1) 1926–1928 гг. Этот период можно назвать «доплановым». Четкой, продуманной и всеохватывающей концепции предстоящих экономических перемен еще не существовало. Но уже были намечены основные контуры «индустриализации». Главные усилия направлялись на преимущественное развитие тяжелой промышленности, производства средств производства. Это достигалось двумя приемами: модернизацией существующих предприятий и новым промышленным строительством.
2) 1929–1932 гг. Второй этап индустриализации обычно относят к началу первой пятилетки (1927/28–1932 гг.). Но его все же правомернее увязывать с 1929 г., с которого и принято начинать отсчет «великого перелома». Весной 1929 г. V Всесоюзным съездом Советов был утвержден первый пятилетний план в его так называемом «оптимальном варианте», т. е. с завышенными цифрами. Впрочем, последние не оставались неизменными: их еще несколько раз повышали в последующие годы. Первый пятилетний план узаконил главную особенность предшествующего периода индустриализации – отток основных средств (свыше 70%) на нужды тяжелой промышленности. Первая пятилетка и сделала экономику «социалистической»: частника фактически вытеснили из промышленности, а постройка сотен новых предприятий поставила государственный сектор вне конкуренции.
3) 1933 – конец 1930-х гг. Третий этап индустриализации начался в 1933 г. и был характерен определенным упорядочиванием «большого скачка», замедлением темпов экономического роста и, наконец, робкими попытками увеличить производство средств потребления. Иными словами, экономику, которая создавалась хаотичной «горячкой» взрывов и скачков, попытались ввести в «нормальное» русло и тем самым обеспечить ее будущее развитие – не столь бурное, но последовательное.
Итоги индустриализации были следующими:
1) был окончательно уничтожен частный сектор в экономике и была создана такая схема ее регулирования, в которой не было места стихийному рынку;
2) изменилась экономическая география СССР. Возникли новые экономические районы, что объективно способствовало прежде всего возрождению национальных окраин страны;
3) были узаконены преобладающее развитие производства средств производства и постоянное отставание производства средств потребления;
4) особую прочность получили «командные» приемы в экономике. Проводимая путем жесткого директивного планирования и государственного контроля, индустриализация условия своего рождения сделала условиями своего существования;
5) в той форме и при тех скоростях, которые ее отличали, индустриализация предрешила постоянную экономическую отсталость страны. Это тем более парадоксально, что в индустриальном рывке в первую очередь видели способ преодолеть отставание от Запада. Индустриализация фактически разорила сельское хозяйство – один из основных ее источников. Более того, она создала такие условия, которые предполагали, что промышленность еще долгое время сможет существовать лишь за счет скрытой или явной выкачки средств из деревни. Кризис деревни означал, однако, и кризис экономики. Проведенная в условиях обособления от Запада, индустриализация воспроизвела и закрепила устаревшие приемы управления промышленностью, которые использовались в России в прошлые времена, и тот невысокий технический уровень, который был ей присущ.
Проводя индустриальный «большой скачок», власти возлагали большие надежды на стахановское движение. Оно получило свое название по имени шахтера А.Г. Стаханова, сумевшего в результате улучшения организации труда увеличить выработку угля в ночь с 30 на 31 августа 1935 г. в 14 раз выше нормы. Его примеру последовали многие, и имена «героев первых пятилеток» – А.Х. Бусыгина, Е.В. и М.И. Виноградовых, М.С. Демченко, Н.С. Сметанина стали широко известны в стране. Власти поощряли стахановцев, стремясь с их помощью преодолеть крайне низкий уровень производительности труда. Стахановцы находились в более выгодных условиях, нежели другие рабочие, и им нередко в первую очередь доставлялось сырье и лучшее оборудование. С учетом всеобщего дефицита сырья и материалов понятно, что это даже усиливало производственные неурядицы. Стахановцы устанавливали новый потолок производительности труда, соответственно этому повышались тарифы и нормы выработки. Значительная часть рабочих относилась к стахановскому эксперименту со скрытой неприязнью, поскольку им приходилось нередко за прежнюю плату выполнять бо́льшую по объему работу.
Стахановское движение являлось одним из способов преодоления отсталости страны в той ситуации, когда рабочие не получали за свой труд равноценную плату и, следовательно, не хотели работать в полную силу. Числиться стахановцем было и почетно, и выгодно: их поощряли не только «морально», но и материально. Разумеется, нельзя отрицать и искреннего энтузиазма рабочих, желавших быстрейшего преодоления нищеты и отсталости страны.
Предшественником колхозов являлись товарищества по совместной обработке земли (ТОЗ). ТОЗы не привились в деревне, да и власти относились к ним прохладно – разумеется, поощряя их, но довольно малыми средствами.
О возможности убыстрить коллективизацию крестьянских хозяйств заговорили в 1927 г. – еще до того, как проявился и был осмыслен хлебозаготовительный кризис 1927–1928 гг. В постановлении ЦИК и Совнаркома СССР «О коллективных хозяйствах» (16 марта 1927 г.) и резолюции XV съезда ВКП(б) «О работе в деревне» (19 декабря 1927 г.) говорилось, однако, не о подхлестывании коллективизации и уж тем более не о принуждении к ней, но только о ее поощрении. «Какое бы то ни было принуждение при организации коллективных хозяйств или искусственное форсирование перехода от простейших форм коллективных хозяйств к более сложным формам неизбежно нанесли бы коллективному движению огромный вред и задержали бы его развитие» – отмечалось в постановлении 16 марта 1927 г. В том же духе высказывался и XV съезд ВКП(б), с которым обычно связывается переход к коллективизации. Содержавшаяся в его документах формулировка «усилить помощь колхозам и совхозам», судя по контексту, никак не означала принудительного обобществления.
Положение изменилось после провала двух хлебозаготовительных кампаний – 1927 и 1928 гг. Именно 1928 г. и следует считать началом коллективизации, которую хронологически можно разделить на несколько периодов: 1) 1928–1929; 2) 1930; 3) 1931–1933.
Массовая коллективизация не предусматривалась пятилетним планом – разумеется, его первоначальными, а не уточненными вариантами. Схема обобществления была простой: добровольное вступление в колхозы крестьян и поставка им новой техники. Это должно было помочь колхозникам повысить урожайность своих земель и увлечь примером других крестьян.
На первых порах стремились придерживаться этой схемы. С зимы 1928–1929 гг. намного увеличилось число охваченных колхозами крестьянских хозяйств. Но пошли туда, как и следовало ожидать, в основном бедняки. У них не было иного выхода, как довериться посулам властей, обещавших «коллективное» процветание. Как только счет коллективизированных хозяйств пошел на сотни тысяч, у властей возникло искушение умножить ряды колхозников. Несомненно, оно усиливалось продолжавшейся неразберихой при сборе хлеба. Власти надеялись, что стоит приложить еще немного усилий, и в «коллективы» пойдут все. Здесь действовал своеобразный принцип «наращивания». Призывая к быстрейшему «колхозному» перевороту, Сталин и его окружение оказывали давление на низшие и средние партийные и советские органы. Последние, стремясь выполнить «план» и даже соревнуясь в этом, всеми правдами и неправдами стали загонять крестьян в «коллективы». Естественно, что процесс обобществления убыстрялся. Ободренная этим кремлевская верхушка назначала уже новые, еще более ускоренные темпы коллективизации – и так до тех пор, пока все трудоспособные крестьяне не оказались за колхозной изгородью.
Конкретным воплощением этого «принципа наращивания» явилась статья Сталина «Великий перелом», опубликованная в ноябре 1929 г. Из «тозовского» призыва Сталин сделал следующий вывод: в колхозы пошел середняк – значит, основная масса крестьян оценила выгоды коллективизации. Раз так, то нужно пересмотреть намеченные планы обобществления деревни, ускорив его.
Начало массовой коллективизации положило принятое 5 января 1930 г. постановление ЦК ВКП(б) «О темпах коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». Массовая коллективизация должна была отличаться двумя чертами: быстротой и «уничтожением кулачества как класса». Пятилетним планом предусматривалась коллективизация только 20% крестьянских хозяйств. Постановление 5 января 1930 г. определило уже иные сроки. На Нижней и Средней Волге и на Северном Кавказе коллективизация должна быть закончена «в основном» осенью 1930 г. или в крайнем случае весной 1931 г. Другие зерновые районы предполагалось «коллективизировать» до весны 1932 г.
«Ликвидация кулачества как класса в районах сплошной коллективизации» означала применение следующих мер: 1) отмена права кулаков на аренду земли; 2) запрет на использование ими наемного труда; 3) конфискация у них средств производства, скота, хозяйственных и жилых построек, семенных запасов – все это передавалось в колхозы в качестве бедняцкого «взноса». Возможность поживиться чужим имуществом (его делили между колхозниками) и обязательность выполнения плана ликвидации кулаков независимо от того, имелись ли таковые вообще, немало способствовали быстроте раскулачивания.
Все кулачество в январе 1930 г. было разделено на три категории. К первой из них относились «организаторы террористических актов и контрреволюционеры»: они арестовывались, а их семьи подлежали высылке в отдаленные районы. Схожей была участь лиц 2-й категории – крупных кулаков, не занимавшихся террором. Они ссылались со своими семьями в другие губернии. 3-й категории – «лояльным» кулакам – отводилась земля в соседних районах в пределах «их» губернии, зачастую необработанная и худшая по качеству. Таких земель хватало не всегда, и примечательно, что когда на одном из совещаний представители с мест сказали об этом секретарю ВЦИК, тот посоветовал «лояльных» кулаков перевести из 3-й категории во 2-ю без излишних формальностей. Характерно, что среди высылаемых «кулаков» нередко оказывались и середняки и даже бедняки: где-то выполняли план по раскулачиванию, где-то просто убирали из деревни всех недовольных колхозами, невзирая на их достаток.
Стремительный «колхозный» рывок, предпринятый в начале 1930 г., в одночасье поставил страну перед аграрной катастрофой. Крестьян буквально загоняли в колхоз угрозами, арестами и конфискациями. Следствием этого стал и резкий падеж поголовья скота (крестьяне не желали отдавать его в колхозы), и сокращение запасов зерна. Вина за это отчасти ложилась на местные органы власти, хотя, надо признать, им пришлось выполнять решения верхов, которые и не могли быть воплощены в жизнь обычными, не крайними мерами.
Статья Сталина «Головокружение от успехов», равно как и постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении», увидевшие свет в марте 1930 г., осудили эти «перегибы». Местные импровизации были названы единственной их причиной. Тем самым наказывали плеть, а не руку, хлеставшую ею. Иных виновников тогда не нашли, да и искать их было делом опасным.
Мартовский окрик «верхов» чуть притормозил коллективизацию. Начались выходы из колхозов, на первых порах довольно заметные. Однако никто не отменял обозначенных ранее целей. Предлагалось делать то же самое и в те же самые сроки, но только менее жестко: принципиальных изменений в «колхозном строительстве» не произошло. Разумеется, револьвером не угрожали, но знали и применяли много способов, и изощренных и примитивных, чтобы заставить крестьян примкнуть к колхозам. Осенью 1930 г. выход из колхозов прекратился. Это событие не случайно совпало по времени с началом очередной компании по хлебозаготовкам. С 1929 г. такие компании обычно преследовали две цели: сбор хлеба и прикрепление к колхозам. Зачастую это делалось руками одних и тех же людей и, что очень важно, одними и теми же приемами. «Единоличник» облагался теперь налогами сильнее, чем колхозник; крестьянин это знал и предпочитал вступать в колхоз до уплаты налога, а не после нее.
С 1931 г. коллективизация приобрела чуть более спокойный характер, нежели раньше. Период «бури и натиска» прошел. Был уже создан достаточно отлаженный и мерно работающий механизм принуждения к коллективизации – без крайностей, но и без остановок.
Летом 1930 г. колхозы объединили свыше 23% крестьянских хозяйств, через год – уже около 53%. К июню 1932 г. было коллективизировано 61,5% крестьянских хозяйств, 77,7% посевных площадей. В это время колхозы и совхозы обеспечили 75% общего объема государственных заготовок продуктов. Медленно, но последовательно, «дожимали» единоличных хозяев – и число их из года в год уменьшалось. В 1934 г. коллективизацией было охвачено 71,4% крестьянских хозяйств, в 1935–83,2%, в 1936–90,5%, в 1937–93%.
По мере развития коллективизации менялся и облик колхозов. Исторически в Советской России существовали три формы коллективных хозяйств:
1) Коммуны. В них общим было все, вплоть до мелкой птицы и приусадебных огородов. Полученные доходы делились поровну. Экономические союзы «коммунаров» являлись скорее следствием объединявшей их участников идеи, а не хозяйственных потребностей; в этом отношении они были в чем-то близки сектантам. Коммуны никогда не были широко распространены – ни в годы Гражданской войны, когда они считались основной формой коллективных хозяйств, ни тем более позднее.
2) ТОЗы (Товарищества по совместной обработке земли). Здесь крестьяне имели общую землю и вместе трудились; их инвентарь и скот не обобществлялись.
3) Сельскохозяйственная артель, или колхоз. Здесь общей становилась не только земля, но и все средства производства. Во владении крестьян оставались лишь жилой дом и приусадебные огороды, а также некоторое количество скота.
В 1929 г. коммун было очень мало, а соотношение между ТОЗами и колхозами в общей массе коллективизированных хозяйств примерно составляло 2 : 1. Колхозы стали не только преобладающей, но и единственной формой крестьянских коллективов вследствие того, что ТОЗы и коммуны просто «переводили» на Устав сельскохозяйственной артели, принятый в 1930 г.
