Текст книги "Россия в 1917-2000 гг. Книга для всех, интересующихся отечественной историей"
Автор книги: Сергей Яров
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Протест рабочих против прикрепления их к предприятиям стал повсеместным в начале 1921 г. Но власти не сразу пошли на уступки. Опасаясь, что рабочие разбегутся, они ослабляли «крепостные» стеснения постепенно, в течение весны-осени 1921 г. Какого-то продуманного плана тут не было, все зависело от того, куда качнется маятник экономических новшеств. Когда в мае 1921 г. было решено приступить к «концентрации» промышленности, отдав в аренду или закрыв убыточные заводы, то всякое «прикрепление» потеряло свой экономический смысл. Почти сразу же, весной 1921 г., отказались от мобилизаций на фабрики и заводы крестьян: это явно противоречило нэповскому аграрному курсу. Перевод военных армий на положение трудовых, примечательный для 1920 г., прекратился в 1921 г. ввиду демобилизации солдат. В совокупности это и обусловило отмену милитаризации труда. Во времена войны работу, которую мог сделать один человек, делало несколько – при этом ссылались на голод, необходимость прирабатывать, низкое жалованье и т. д. С этим соглашались, и иного выхода не было – иначе могли бы не получить то, в чем нуждался фронт. В 1921 г., когда опасность миновала, людей перестали прикреплять к заводам не потому, что они были не нужны, а потому, что они должны были не только работать, но и приносить прибыль. Там, где ранее не хватало рабочих, теперь ощутили их избыток: безработица стала спутником НЭПа.
Разрешение частной инициативы предусматривалось постановлением ЦК РКП(б) 14 мая 1921 г. В нем говорилось о поддержке мелкой и кустарной промышленности – ее, правда, пока остерегались называть частной. Но уже резолюция X Всероссийской конференции РКП(б) 27 мая 1921 г. «Об экономической политике» не только назвала все своими именами, но и разрешила «сдачу в аренду частным лицам, кооперативам, артелям и товариществам государственных предприятий». Сдача в аренду была наиболее распространенной формой денационализации: продавать фабрику или завод обычно не решались. Правда, нэпманы могли создавать и собственные предприятия, но число занятых на них лиц ограничивалось – не больше нескольких десятков человек. В целом, за счет мелких фабрик и мастерских частный сектор выпускал в 1920-е гг. 20–25% промышленной продукции страны. «Командные высоты» в экономике находились в руках государства. Но, как правило, нэпманы и сами обходили их стороной. Их мало привлекали предприятия, прибыль от которых не была бы быстрой и надежной. Еще менее они желали прибрать к рукам убыточные заводы-гиганты.
Нэпман пошел в торговлю – туда, где не требовалось больших затрат и вложений, а капиталы «оборачивались» быстро. Вплоть до середины 1920-х гг. он контролировал от 40 до 80% товарооборота. Особенно сильны были его позиции в розничной торговле.
Власти настороженно относились к частнику, но в целом нельзя сказать, чтобы они на первых порах особенно придирчиво теснили его или давили налогами. Публично осуждая нэпманов, как, впрочем, и всякий «капитализм», они умели до определенной поры ладить с ними и кое в чем идти им на уступки. Они разрешили, например, увеличить число занятых в частной мастерской и даже перестали поощрять тяготившие предпринимателей забастовки, к чему ранее имели немалую охоту.
Децентрализация предприятий, перевод их на самоокупаемость и расширение их прав – эти меры проводились одновременно и были тесно связаны между собой. Перестройка управления промышленностью имела несколько отличительных моментов. Во-первых, упразднялись 52 главка ВСНХ. Ранее каждый из них контролировал какую-либо отрасль хозяйства. Во-вторых, были созданы вместо главков 16 главных управлений, руководивших промышленностью не прямо, а через тресты и местные совнархозы. ВСНХ стал координирующим центром, он не вмешивался непосредственно в работу предприятий. В-третьих, произошло трестирование промышленности. Почти все предприятия входили в какой-либо трест по признаку или однотипности производства или тесных производственных связей. Тресты обладали широкими правами. Они сами находили покупателей своей продукции и сами назначали на нее цену. В-четвертых, трестирование ускорило переход к хозяйственному расчету. Государство не вмешивалось в дела трестов, не финансировало их и не несло за них ответственность. Они сами должны были заботиться о получении прибыли. Разумеется, это не означало устранение государственного контроля над промышленностью. Государство предоставляло кредиты и вводило ограничения на использование прибыли: оно определяло, какая часть доходов должна была идти на поддержание производства.
У нового экономического порядка, при всех его достоинствах, был существенный недостаток, имевший роковые последствия в судьбе НЭПа; хозяйственный расчет применялся в основном только в трестах; на отдельные предприятия он мог не распространяться. Трест получал доход и тогда, когда предприятие работало прибыльно, и тогда, когда оно было убыточным, – назначением завышенных цен на свои изделия.
Экономика не могла нормально развиваться при галопирующей инфляции. Сиюминутные выгоды, приносимые безудержным печатаньем «денежных» бумажек, быстро меркли на фоне тех убытков, которые несло государство из-за постоянного снижения курса рубля. Налоги не приносили тех доходов, на которые рассчитывали власти, мало кто рисковал вкладывать деньги в долгосрочные проекты. Необходима была денежная реформа и как можно скорее.
В конце 1922 г. были выпущены в обращение новые десятирублевые банкноты – «червонцы» – приравненные по стоимости к «царской» десятирублевой золотой монете. Они обеспечивались отчасти драгоценными металлами, но в большей степени – товарами и векселями. На первых порах червонец использовали лишь как расчетную единицу в производственных операциях, в оптовой торговле. Обычными, обиходными деньгами служили ежедневно обесцениваемые «совзнаки». Двойное обращение – устойчивой и падающей валюты – не могло продолжаться долго. В начале 1924 г. «совзнаки» прекратили печатать. Были выпущены в обращение казначейские билеты достоинством 1, 3 и 5 рублей. До 30 апреля 1924 г. старые деньги нужно было обменять на новые по курсу 1 рубль – 50 тысяч «совзнаков» образца 1923 г.
Финансовая реформа не являлась чисто технической операцией. Чтобы ее осуществить, требовалось накопить средства. Последние зачастую прямо изымались у населения путем принудительного распространения государственных займов и выплаты жалованья так называемыми «золотыми облигациями».
Следствием реформы стало составление бездефицитного бюджета (в котором доходы превышали расходы) уже в 1924 г. К середине 1920-х гг. натуральные хозяйственные отношения почти полностью стали денежными. Так, натуральный налог, который платили крестьяне с 1921 г., в 1924 г. был заменен денежным.
В эпоху военного коммунизма фактически практиковалась «уравниловка». Действовали тарифы и разряды, за разный по сложности труд платили по-разному но платили так мало, что эти различия почти не ощущались. НЭП восстановил принцип «каждому по труду», но одно это не смогло обеспечить устойчивый и быстрый рост производительности рабочих. Градация заработков являлась не только признанием неравноценности трудового вклада. Она должна была побуждать и к более продуктивной работе, но как раз этого зачастую не происходило. Предприятие могло и не быть «доходным», но премии от треста рабочие получали. В этой ситуации «стимулы к труду» неизбежно ослабевали, рабочие не чувствовали прямой связи между затраченными усилиями на производстве и своими заработками.
В новой экономической политике можно выделить несколько этапов: 1) весна – осень 1921; 2) конец 1921–1922; 3) 1923–1925; 4) 1926 – начало 1930-х гг.
Весной-осенью 1921 г. определялись лишь основные контуры новой политики. Она еще не всеми воспринималась «всерьез и надолго». Власти пытались, где это возможно, «обуздать капитализм», причем делали это довольно неуклюже. 1921–1922 гг., с легкой руки Ленина, назвали «годом отступления». Попривыкнув к необычной и неприятной для них фигуре нэпмана, власти пошли на некоторые послабления им – и заодно приблизили к «капиталистическим» условиям работы в государственном секторе. Резонанс, который приобрел НЭП, как раз в значительной степени объясним не столько терпимостью к «капиталистам», сколько необычной системой советского хозяйствования. Та жесткая деловая хватка, которую проявили «красные директора» и на которую столь часто жаловались рабочие, делала новых управляющих предприятиями порой неотличимыми от старых хозяев дореволюционной поры. Заметим, что уступки «капиталистам» в 1921–1922 гг. не были широкими. Чуть ослабляли налоги, разрешали заниматься коммерцией там, куда раньше пускали не всех, соглашались, чтобы нэпман нанял на работу людей сверх установленных «потолков» – и дальше этого не шли и не хотели идти.
Слом НЭПа фактически начался в 1923 г. Исходным пунктом для этого послужил знаменитый кризис 1923 г. Возникли так называемые «ножницы цен»: продукты крестьян были дешевы, промышленные изделия – дороги. А поскольку промышленные товары не раскупались, рабочим перестали платить зарплату – деньги трестам было взять неоткуда.
Главная причина кризиса не вызывала сомнений: сельское хозяйство развивалось быстрее и успешнее, чем промышленность. Разумеется, крестьянское хозяйство было легче восстановить, чем промышленность. Оно и пострадало меньше в годы войны, да и не требовало таких больших капиталовложений. Но к объективным трудностям примешивались и субъективные. Крестьянин работал на себя – и потому работал лучше и быстрее. Для рабочего же предприятие не было «своим». Он не чувствовал, как крестьянин, прямой связи между тем, что он сделает, и тем, что он получит.
Если бы существовала реальная конкуренция, маневры трестов с завышением цен на свою продукцию едва бы удались: их потеснил бы более удачливый соперник. Но конкуренции не было. Тресты фактически являлись монополистом своей продукции. А в таком случае, казалось, можно было назначать цены совершенно произвольно и не бояться, что их «собьет» конкурент.
Кризис был преодолен частично. Трестам предложили добиться подлинной, а не фальшивой самоокупаемости. Но сделать это в одночасье было нельзя – и трестам пришлось назначить более низкие цены; кому-то это принесло убытки, у кого-то просто уменьшились сверхприбыли. Таким образом, снижение отпускных цен на промышленные изделия произошло фактически административным, а не экономическим путем. То же можно сказать и о повышении заготовительных цен на крестьянскую продукцию: здесь вмешательство государства выглядело еще более откровенным.
Кризис 1923 г. показал иллюзорность идеи о возможности самонастройки нэповской экономики. Разумеется, выход из любой кризисной хозяйственной ситуации требует в той или иной мере участия государства, но в классической рыночной системе государственное вмешательство ограничивается множеством противовесов. В советской экономике такие ограничители действовали слабо. С каждым новым кризисом рыночные регуляторы утрачивали свое значение. Меры не знали: увидев, что с помощью дубинки иные проблемы решаются и лучше, и быстрее, не смогли побороть в себе искушения все чаще хвататься за нее.
В 1924 г. возник так называемый «торговый кризис». Находясь под впечатлением событий 1923 г., власти попытались ограничить влияние частных торговцев. Их считали главными виновниками «ножниц цен». Основным способом борьбы стало резкое повышение налогов. Для контроля за торговцами создается комиссариат внутренней торговли. Последствия оказались плачевными: образовались так называемые «торговые пустыни», сократились поступления налогов.
Примечателен и кризис 1925 г. Власти тогда понадеялись на большой экспорт хлеба, что позволило бы приступить к выполнению амбициозной программы индустриализации. Надежды эти, если вспомнить выражение Каменева, «отрегулировал» крестьянин: он недодал государству 200 млн пудов хлеба. Чтобы хоть как-то возместить убытки, власти в хаотичной спешке, не стесняясь уже никакими приличиями, разрешили продажу водки. Мера эта оказалась более успешной, чем регулирование рынка.
Эти кризисы 1923, 1924 и 1925 гг. еще стремились преодолеть «по-нэповски», не прибегая к винтовке, не закрывая рынки, не арестовывая людей и товары. Но именно кризисы середины 1920-х гг. можно назвать лабораторией, где оттачивались инструменты «великого перелома».
К концу 1927 г. обнаружилось, что крестьяне недодали государству около 130 млн пудов хлеба. В начале 1928 г. эта цифра еще более возросла, и власти увидели перед собой разверзающуюся бездну: речь шла уже не об экспорте, а о том, чтобы не допустить голодных бунтов. Кризис 1927 г. имел экономическую подоплеку, хотя власти и усмотрели здесь политическую интригу «кулаков». Крестьянину было выгоднее выращивать технические, а не продовольственные культуры: они оплачивались дороже. Произошло это ввиду просчетов в ценовой политике. Цены были застывшими, не менялись годами и зачастую не отражали экономических реалий. А к этому примешались и ожидание войны, побуждавшее припрятывать хлеб, и низкая продуктивность крестьянских хозяйств, вызванная, помимо прочего, и боязнью быть причисленными к «кулакам».
Поправлять экономическую оплошность экономическим приемом времени уже не было. Немедленно нужен был хлеб. Во многих местах были закрыты рынки, подверглись арестам, естественно, с политическими формулировками, зажиточные крестьяне. И, разумеется, начались конфискации хлеба. Поскольку одним из главных покупателей крестьянских продуктов оставался частный торговец, не забыли и его: увеличивали налоги, запрещали пользоваться железной дорогой для перевозки грузов. Публично, конечно, многое из этого осуждалось – частью лицемерно, но частью и искренне. Тогда-то и стал обычным тот прием, к которому начали прибегать еще во время войны и который столь распространился в годы коллективизации: порицали чрезмерные «перегибы», но требовали результатов, которые могли быть обеспечены только этой «чрезмерностью».
Кризис хлебозаготовок 1928–1929 гг., еще более острый, чем предыдущий, «урегулировали» уже в основном репрессивными мерами. Пример подал сам Сталин. К тому времени он уже побывал в Сибири и в еще не разоренной сибирской деревне смог достичь большего, чем обычные заготовители. Ему подражали и многие мелкие «вожди» всех рангов и уровней. НЭП как таковой официально не был отменен, но его названием маскировалось иное содержание. Тот аппарат внеэкономического изъятия продуктов, отдельные стороны которого опробовались в кризисах 1923–1927 гг., заработал в 1928–1929 гг. как четкий, слаженный механизм. Путем сверхналогообложения «частник» ускоренными темпами вытеснялся из всех сфер экономики. Ограничивались рынки, лишались своих прав тресты, экономика становилась все более «командной», управляемой сверху. Происходило это не по какому-то заранее подготовленному и методично исполняемому плану. НЭП упразднялся «явочным порядком». У него устранялись те или иные несущие конструкции – и до тех пор, пока все здание не изменилось до неузнаваемости. Но делалось это впопыхах, необдуманно, ради сиюминутного «затыкания дыр». Люди, разрушившие здание НЭПа, были уверены, что только улучшают его; они затеяли ремонт, окончившийся ломкой.
Последние нэповские установления, словно волной, смыло «великим переломом» 1929–1933 гг. Правда, отдельные нэповские рычаги еще какое-то время использовались, но уже в системе другой, «командной» экономики. Это относится к так называемым «неонэпам» 1931–1932 гг. Схема неонэпов оказалась очень простой. Перед посевными работами крестьяне получали кое-какие права на продажу своей продукции – более широкие, чем раньше. Когда поспевал урожай, об этих правах забывали. Трудно даже сказать, было ли это обдуманным умыслом или вынужденным шагом, предпринятым после того, как рушились надежды на увеличение добровольных хлебных поставок. В 1933 г. прекратилось, однако, и это – НЭП для правящих кругов окончательно стал пережитком, не соответствующим духу времени.
В 1925–1928 гг. правящей кремлевской группе был еще присущ нэповский настрой. На Сталина нападали пока только «левые» – Троцкий, Каменев, Зиновьев и их сторонники. Кто-то из них был серьезно озабочен «отступлением» 1921–1922 гг. Но кто-то и просто использовал «левую» фразеологию как оружие в политической борьбе, пытаясь привлечь на свою сторону средний и низший партийный аппарат, в целом настороженно встретивший НЭП. Трудно сказать, был ли всегда Сталин «антирыночником» и являлись ли его выступления в поддержку НЭПа только маскировкой его подлинных замыслов. У каждого из кремлевских вождей можно насчитать с десяток высказываний и за, и против НЭПа. На НЭП смотрели прагматично: если рынок поможет наладить экономику, его терпели, если нет – его ломали без сожалений.
Едва убрали из ЦК ВКП(б) сторонников Каменева и Зиновьева, как возникла скрытая интрига против Бухарина. Борьба с бухаринцами все равно бы началась, независимо от того, был ли НЭП успешным или безуспешным. Но поскольку любая политическая схватка тогда и позднее приобретала идеологическое обличье и представлялась как борьба идей, то она приняла и антинэповскую направленность – ведь именно Бухарин сделал защиту НЭПа ядром своей теоретической платформы. Чем резче «разоблачали» Бухарина, тем изощреннее становилась антинэповская аргументация, а прозвучав в устах Сталина, она оценивалась как руководство к действию. Разумеется, нападки на НЭП едва ли прекратились бы, даже если бы сталинские противники исчезли раньше 1927 г. Но то, что с НЭПом оказались связаны, по мнению правоверных коммунистов, «сомнительные» идеи, а с точки зрения Сталина, – «сомнительные» политики, являлось важной предпосылкой отказа от нэповских новшеств.
Российская экономика не была отлажена вплоть до конца НЭПа. Это предрешалось, в первую очередь, той нэповской программой, которая была выработана и уточнена в 1921–1922 гг. и сохранила свой остов без изменений вплоть до конца 1920-х гг. Власти пытались решить две противоречащие друг другу задачи. С одной стороны, они хотели получить больше продуктов и товаров, но понимали, что этого удастся достичь в том случае, если производители будут работать и на себя, а не только на государство. С другой стороны, они опасались, как бы мелкий ремесленник и уличный торговец не превратились соответственно в «капиталиста» и богатого купца – и за экономическим переворотом не последовал бы политический, как об этом предупреждал Маркс.
Экономическая политика очень точно отразила эти колебания. Нэпмана и зажиточного крестьянина то одергивали, то поощряли – в разных местах по-разному, но одинаково смутно понимая, какого «капиталиста» они могут допустить, а какого – нет. Не обладая стройностью, целостностью и внутренней логичностью, нэповская экономика, в отличие от классической рыночной, не имела и другого важнейшего свойства – саморегулирования. Она была подобна машине, которая постоянно ломалась, после каждой починки двигалась еще медленней – пока, наконец, не остановилась вовсе. Неустранимое противоречие этого экономического эксперимента состояло в том, что «социалистической» машине пытались поставить «капиталистический» мотор, не задумываясь об их совместимости.
НЭП в значительной мере обусловил изменение идеологических установок правящей партии. Нужно было доказать, что разрешение частной аренды и введение платности не только не меняют «социалистического» характера государства, но именно его и укрепляют. Где-то это было сделано умело, где-то неуклюже, но в целом нэповская аргументация оказалась как бы встроенной в идеологическую систему большевиков. Но эта «встроенность», несмотря на ухищрения пропагандистов, не могла скрыть ряда противоречий.
Прежде всего НЭП противоречил уравнительности, бывшей ядром того нового политического сознания, которое пытались привить массам. Уравнительные настроения, стремление «все поделить» в значительной степени были присущи и низам, хотя здесь это, может, и не имело политического оттенка. Нэпмана в низах осуждали не как будущего контрреволюционера, но как богача, продававшего продукты по ценам, которые никогда не казались низкими, даже если и являлись таковыми.
