Текст книги "Дали туманные"

Автор книги: Сергей Соловьев

Соавторы: Сергей Соловьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Судя по всему, неизвестные не смогли переправиться через Белку. Они повернули к поселению, между делом подстрелив Ванникова. Лыжники погрузились в "мышонок", который на максимально возможной скорости направился к Беличьему.

15

В Беличьем не оставалось ни одного целого дома. Деревянные строения обратились в груды едно дымивших головешек, над которыми поднимались прокопченые остовы труб. «Мышонок» осторожно плыл вдоль главной улицы. Из тлеющих бревен изредка вырывались языки пламени. Время от времени встречались лежавшие на дороге трупы. Несколько раз «мышонок» останавливали, чтобы осмотреть погибших. В основном то были мужчины, полуодетые, в нижнем холщевом белье, либо в длинных ночных рубашках. Одни лежали, сраженные, как и Ванников, стрелами. Других зарубили. Живых людей в поселении не встретили.

Все молчали. Подобные разрушения Красноморов видел лишь однажды и то на рисунках в книге, которую ему некогда давали в читалище. И снова вспомнилось оттуда: "Мамаево побоище". В душе у Красноморова нарастала ярость, настойчиво искавшая выхода. Что за напасть такая и как можно в один миг разрушить все, нажитое долгим нелегким трудом? И еще он постоянно беспокоился о Микеше. Когда погрузившись в кабину "мышонка", они бросились в погоню за Ванниковым, Микеша осталась в Городе. А эти... Мамаи чертовы, судя по всему, именно в Город и направлялись. Сколько их – сотня, тысяча? А если больше? Целая орда? А если у них не только стрелы?

Начинающее светлеть небо внезапно прочертила красная ракета. Стреляли с гидростанции. "Мышонок", рявкнув мотором, бросился вперед.

Снег на берегу водохранилища напоминал грязную кашу. Однако кирпичное здание на середине плотины, в отличие от домов в Беличьем, совершенно не пострадало и в окнах его горели светляки.

Следы мамаев отклонялись к тракту, ведущему в Город. "Мышонок" пересек открытую воду возле плотины и осторожно сел на трехметровый каменный гребень.

Дверь турбинного зала приоткрылась и на пороге показались мужские фигуры с двухстволками в руках. В могучем бородаче Красноморов признал своего давнишнего друга Ваню Федошина, который начальствовал на гидростанции.

– Что случилось-то? – спросил Каманин, первым спрыгивая на снег.

Федошин только махнул рукой.

В турбинном зале обнаружилась смена ночных дежурных – трое мужиков, да с десяток полуодетых беличан, среди которых жались друг к дружке две перепуганные бабы. Этих людей спасло от резни, устроенной мамаями (с легкой руки Красноморова это название прижилось), только исключительное положение зала гидростанции.

Перебивая друг друга, беличане рассказали следующее. Около двух часов ночи на поселение обрушилась лавина всадников, одетых в шкуры. Лошаденки под ними были приземистые и мохнатые. Никто не мог определить, сколько их и откуда они пришли. Но ор в Беличьем стоял ужасный. Поди, в Городе слышали. Мамаи врывались в дома, вытаскивали обезумевших, ничего не понимавших спросонья женщин. Мужчин убивали, иных на месте, иных на улице. Дома поджигали. Бегущих людей рубили. Пока захватчики грабили чаевню и хлебную лавку, уцелевшие беличане бросились к плотине в поисках укрытия. Их заметили, снова началась резня. Спаслись вот, сами видите, несколько человек из поселения. Мамаи пытались атаковать и здание гидростанции с плотины, но были отбиты стрельбой из ружей. Ружья, слава богу, в наличии имелись, поскольку все мужики тутошние – охотники. Мамаи подобрали своих убитых и направили лошаденок в Город. Но вот что странно – сами они пользовались стрелами да резаками-саблями, однако ощущения, что они боятся ружей, не возникало. Скорее всего, мамаи сочли атаку гидростанции нецелесообразной и поперли дальше.

Часовой механизм на стене показывал семь утра.

– В Город не пробовали сообщать? – спросил Красноморов.

– Нет, Василий Егорыч. Говорильники все как один молчат. Видать, они, мамаи чертовы, линии повредили.

16

Красноморову не приходилось сильно гневаться в прошлом. Сердиться – да. Но так, чтобы все внутри кипело, чтобы среди прочих чувств преобладало желание отомстить – даже неважно кому, лишь бы добиться возмездия за все пережитые унижения, страдания, боль. Уничтожить, стереть с лица земли! Стоило опустить веки и перед глазами вставала залитая неровным багровым светом улица со сгоревшими домами и растоптанными палисадами. К ярости примешивался страх – не за себя (чего не было, того не было), но за Микешу. Она же осталась в Городе и, видать, не подозревала о новой страшной напасти. В душе Красноморова образовался незнакомый ему ранее огненный сплав, который требовал немедленного выхода, возмездия нечестивцам.

– Догонять надобно, – сказал Василий. – Вам бы в поселение вернуться, может, чего отыщете, – обратился он к беличанам. – Мы вам мужиков с автоматами оставим для защиты.

Переправившись на берег и высадив беличан (женщины пронзительно заголосили, увидев во что превратилось поселение), "мышонок" развернулся по направлению к Городу и на максимальной скорости понесся над растоптанной сотнями копыт дорогой.

Нагнали мамаев уже вблизи городских слобод, когда кровавый край солнца изрядно подсветил горизонт. "Мышонок" вылетел из леса в открытое поле и тотчас все увидели отряд мамаев, катившийся наподобие черной тучи на мирно дремлющие слободы. Лишь кое-где из труб поднимались робкие струйки дыма.

На опушке слева заметили полон – толпу беличанских женщин, окруженную всадниками.

– Что делать будем? – спросил Никола. – Пока баб освобождаем, они ж слободу пожгут, поганцы...

– Сначала главные силы уничтожим, – предложил Красноморов. – И быстро, а то ведь и в самом деле полон уведут...

Красноморов стиснул зубы. По главным силам выпустили две ракеты, да так удачно, что они разорвались в самой гуще мамайского войска, уменьшив его, по крайней мере, на треть. Остальные мамаи, заметив "мышонка", бросились по снегу врассыпную. Василий, высунывшись по пояс из верхнего люка, хотел полоснуть лазером, но сообразив, что огненная струя может поджечь ненароком слободские дома, вылез на броню и попросил, чтобы ему подали автомат. Никола Каманин и еще три мужика, следуя примеру Василия, выбрались наружу. Часть всадников во главе с предводителем, которого можно было узнать по лисьей шапке, украшенной бубенчиками, в последний момент развернулась и попыталась атаковать "мышонка". Но их тут же осадили автоматными очередями. В две минуты было покончено и с остальными, увязшими в придорожных сугробах. Тела мамаев дымились в снегу. Несколько уцелевших лошаденок, высоко вскидывая крупы, с визгливым ржанием помчалось прочь.

Почувствовав толчок, Красноморов оглянулся и с удивлением вытащил из рукава полушубка стрелу.

Все разом вспомнили про полон. Борислав повернул "мышонка" и включил взревевший двигатель на полную мощность. Всадники пытались загнать толпу пленниц в лес. Видно было, как мамаи взмахивают короткими руками, в которых в свете восходящего солнца что-то сверкало. И еще видны были раскрывавшиеся в беззвучном крике рты и женщины оседали в снег, а меж телами плясали неистово конские копыта.

– Как тут стрелять-то? – рассеянно спросил Каманин. – Своих ведь побьем.

– Матюгальник дайте! – прохрипел Красноморов, наклоняясь к черной дыре люка.

Кто-то сунул ему в руку жестяную конусообразную трубу и Василий, поднеся ее узким концом ко рту, заорал, срывая голос:

– Бабы! Ложись немедля! Лицом в снег! Стрелять будем!

Женщины и дети неуверенно переглядывались, не понимая до конца, к ним ли относится этот приказ. Потом покорно опустились на истоптанный снег.

– Головы не поднимать!

Мамаи вскидывали коней на дыбы, бросая их копытами на лежавших. Всадники, свесившись, пытались дотянуться до пленниц резаками. И тогда Красноморов поднял Ванниковский лазер и повел лучом, держа прицел метрах в двух над землей. Мамаи, нелепо взмахивая руками, падали. На заднем плане повалились, обрушивая снег, срезанные лучом ели.

Вновь перед глазами Василия открылась страшная картина – посеченные, бесстыдно оголившиеся женские тела; располовиненные лучом, еще дымящиеся и распространяющие зловоние горелой кожи и тлеющей овчины трупы мамаев. Над поляной стоял сплошной крик – голосили женщины, которые с свалке живых и мертвых не могли отыскать или дозваться своих детей.

Несколько женщин вырвалось из толпы.

– Догони их, родненький! Детей малых увели!

Из сбивчивых объяснений ВАсилий понял, что часть мамаев еще при появлении "мышонка" похватала детей и, перекинув их через седла, скрылась в лесу. И тут Василий обратил внимание на цепочки конских следов, ведущих к только что образовавшемуся завалу.

Красноморова обуяла знакомая уже ярость и стремление крушить и уничтожать врагов, всех до единого. Но спустя мгновение он сообразил: всех-то нельзя смешать с землей, надобно захватить хотя бы несколько полонян – иначе как узнаешь намерения мамаев? Догонять удравших – едва ли из этого выйдет что-либо путное. "Мышонок" – по лесу не ходок. Снегоступы – слишком медленно. И в конце концов вряд ли мамаи смогут выбраться из округи – снегу навалом, а поселений да расчищенных трактов нет. Поплутают и выйдут как миленькие. Или... Туда им и дорога. Детей вот до боли душевной жаль... И женщин успокоить надобно.

– Никола, пройдись с парнями по следу, – попросил Василий.

– Дак, Василий Егорыч... – замялся Каманин, не хуже Красноморова видевший безнадежность затеи.

– Надо, Никола, – Василий показал глазами на скопившихся у машины, тоненько голосящих женщин. – Дети у них пропали... Раненых в машину, – громко распорядился он. – Да не бойтесь вы... В тесноте, да не в обиде.

Погрузили только самых обезноживших. Остальным соорудили волокушу из еловых лап. С беличанками поделились одеждой. В поддоне машины откопали тряпье, чтобы замотать ноги – мамаи погнали полонян в ночных рубашках да босыми. И двинулись в Город – в разоренное Беличье возвращаться не было смысла.

"Мышонок" сразу оторвался от пеших. Борислав сидел в башенке, готовый отразить возможное нападение притаившихся в оврагах мамаев. Василий находился рядом с водителем. За его спиной испуганно перешептывались и всхлипывали беличанские женщины.

17

Притихший, как думалось вначале, не успевший еще пробудиться от позднего по случаю воскресенья утреннего сна Город на самом деле был парализован ужасом. Когда взорвались топливные склады, многие горожане выбежали на улицы – подозревали, что Красноморов сдержал свою угрозу, обещая адресовать своим мучителям могущественный посыл.

Под утро завяли, окончательно погаснув, обесточенные светляки. И это наполнило души горожан мрачными и тревожными предчувствиями. Битву же на городской окраине наблюдали те, кому удалось забраться повыше, – с крыш да с пожарной каланчи. Большинство горожан видело "мышонка" впервые в жизни и появление боевой машины, плывущей над землей, многих повергло в состояние, близкое к обмороку.

На главной улице "мышонок" был встречен женщинами. Василий высунулся по пояс из люка.

– Васечка! – услышал он взволнованный голос Микеши. – Все ли живы, Васечка?

Красноморов показал на кузов "мышонка".

– Там раненые. Бабы да детишки...

– В лечебницу вези! – крикнула Микеша, вскакивая на подножку и держась руками за скобы трапа.

На улицы высыпали молчаливые горожане. Василием владело какое-то мрачное, ранее им не испытанное чувство. Приветствуя рукой горожан, он сознательно разыгрывал лицедейство, навсегда – это он отлично понимал – прощаясь с простодушным прошлым. Он перестал быть одним из горожан, пусть даже умным, уважаемым, немного чудаковатым, слегка простоватым и недотепистым Василием Красноморовым, который прожил в полусне, не желая видеть, что творится вокруг, свои тридцать семь лет. Теперь само существование Города было поставлено на карту. Страшно было подумать, что произошло бы, если мамаи поганые напали при Букрееве. От Города, как и от Беличьего, могли бы остаться лишь остовы обгорелых строений. Недавнее судилище на площади представлялось Красноморову нелепой комедией, детской шалостью на фоне безвинно пролившейся крови и искалеченных судеб.

Лицо Василия, возвышавшегося над крышей "мышонка", с плотно сжатыми губами и затвердевшими скулами казалось непроницаемым и угрюмым.

Осторожно петляя по улицам, "мышонок" подплыл к лечебнице. На крыльце уже стояли лекари во главе с толстым Петрушиным, облаченным в белый фартук костоправа.

– Вот ведь какое дело, Василий Егорыч, – сказал Петрушин и скорбно опустил уголки рта.

Василий с Бориславом осторожно вынимали раненых беличанок из машины и передавали их на руки помощникам Петрушина. Около "мышонка" образовалась толпа. При виде очередной жертвы мамаев дружно охали.

– Что случилось-то, Василий Егорыч? – решился спросить Петрушин.

– Мамаи напали на Беличье. Все пожгли и порушили. Эти вот только и остались в живых...

– Мамаи... – покатилось по толпе. И женщины, еще не зная толком, кто такие мамаи, закричали пронзительно тонкими голосами.

– Все, кажется, – Борислав Балашов залез внутрь "мышонка".

– Нет, не все, – сказал Красноморов. – У нас еще в поддоне покойник. Распорядитесь, куда отнести, Иван Демьяныч, – обратился он к Петрушину.

Тот послушно кивнул и жестом подозвал двух подручных.

Толпа вновь заголосила.

– На площадь давайте! – крикнул Красноморов горожанам и занял место в машине.

– На площадь-то зачем? – полюбопытствовал Борислав.

– С народом объясниться надобно.

Городская площадь, где накануне хотели растерзать Красноморова, заполнялась людьми. Толпа росла. Из переулков выходили все новые и новые группы людей. Все молчали.

Красноморов перепрыгнул с брони "мышонка" прямо на помост, с которого еще не успели убрать клеть. На Василия уставились сотни глаз. Он понял, что каждое его слово будет воспринято как откровение.

– Горожане! – громко крикнул Красноморов, сознательно отбросив привычное обращение: "Господа". – Братья! Сестры! Все мы родня друг другу. Все мы люди одного большого поселения, над которым нависла страшная беда, каковую народу нашему еще не доводилось переживать. Захватчики из чужих земель, мамаи проклятые, сожгли все как есть Беличье. Не осталось там ни одного целого дома и ни одного живого хозяина, – Василию пришлось замолчать – его голос заглушили причитания.

– Несчастные поселенки в одну ночь лишились не только крова, но также и отцов, мужей, а некоторые и детей...

Женщины голосили и Красноморов снова вынужден был сделать паузу, на сей раз более длительную. Призывая к тишине, Василий поднял руку.

– Нам удалось разбить отряд мамаев. Но богу одному известно, сколько еще врагов, и быть может, более грозных готовится напасть на нас. Перед лицом этой опасности бледнеют и отходят в сторону наши домашние горести и тревоги. Не время сейчас копаться в том, кто погубил старого нашего главу господина Букреева. Не время и счеты сводить, – Василий понял, что нельзя лишать толпу иллюзий относительно собственных необычайных способностей. – То было преступление и главный виновник не ушел от возмездия. Нет больше Никиты Ванникова! И память о нем осталась черная. – Толпа охнула, голосившие бабы разом смолкли. Краем глаза Василий заметил пробиравшегося сквозь ряды Федьку Ворона с фотокамерой. Скорчив заговорщицкую рожу, Федька расставил прямо перед помостом треногу и нацелился объективом на Красноморова.

– Мы слишком много думали о своих делах и заботах, не отдавая себе отчета в том, что за быстротечной рекой Белкой да за дремучими лесами существует иной мир, таящий в себе грозные опасности. И люди там могут быть дикие и недобрые. Нельзя терять ни минуты! Горожане и селяне, способные носить оружие! Все, у кого правдами или не правдами – не время считаться – припрятана добытая из захоронок техника, призываю вас: защитите Город! Не допустим, чтобы поганые мамаи пожгли хотя бы один дом! Спасем от полона наших детей и женщин! Мужики! Сбор в три часа пополудни на этом месте. У кого есть – с оружием.

В толпе началось движение. Помост окружили. К Василию тянулись руки. Он на минуту опешил, но тут его выручил невесть откуда взявшийся Пимен со спрятанной в бороду улыбкой. Люди расступились и Василий увидел в руках у Пимена на белоснежном крахмальном полотенце с вышитыми красной нитью петухами огромный, словно по заказу свежеиспеченный каравай, на котором возвышалось блюдечко с перемолотой солью.

Василий обломил корочку и сжевал ее, обмакнув в соль. И тотчас пименовские племянницы в одинаковых шубейках и пуховых платках подхватили полотенце с хлебом и пошли сквозь людскую стену. К ним потянулись десятки рук – всем хотелось отведать этого огромного братского каравая. Полотенце с хлебом пошло по рукам. А Василий, будто выпотрошенный изнутри, привалился спиной к прутьям позорной клети. Казалось, про него забыли.

Из "мышонка" высунулся Борислав.

– Отдохнуть надобно, Василий Егорыч...

– В чаевню давай, потрапезничаем, Василий Егорыч, – радостно подхватил Пимен. – Гей, девки!..

В толпе прошелестело: "Простил... Простил..."

И хор голосов немедленно поддержал Пимена:

– И вправду отдохни, батюшка, Василий Егорыч...

– Досталось тебе, сердешному...

– Извести же хотели!..

– А тут еще эти... Как их?

– Мамаи проклятые...

– После, после, господа... – сказал Красноморов. – И тебе спасибо, Пимен. Потрапезничаем еще во славу, а теперь – за оружием!

18

Больше всего Красноморову теперь хотелось спать. Казалось, положи он голову на подушку и сутки, а то и больше, его не смогут добудиться. Действие «фенамены» незаметно кончилось. Можно было бы попросить еще, коли сама девка не догадалась предложить. Но Жаклины на площади он не увидел, и искать ее в здешней сумятице себе дороже. Право, лучше ему теперь отспаться. Усталость его была замечена и Василию сразу же предложили отдохнуть в Городе. Но он отклонил все предложения. Василий как никогда нуждался в одиночестве, чтобы осмыслить происходящее. Да и стены дома помогают...

В дороге, несмотря на вездеходную тряску, он задремал и даже головой ударился, когда машина резко затормозила у его крыльца. Встреченный перепуганным дядькой, из-за спины которого выглядывала вечно любопытствующая тетушка, он направился на свою половину, строго наказав разбудить себя ровно через три часа, в до того времени никого не допускать.

Василий провалился в сон мгновенно и очнулся, когда дядька изо всех сил тряс его за плечо, показывая на часовой механизм. Василий кивнул – язык со сна не ворочался, давая понять, что проснулся. Вставая, чувствовал даже некоторую бодрость: раньше он привык спать урывками во время затяжных изысканий в лабораториуме. Умылся студеной водой, принесенной дядькой, привычно растер торс грубым полотенцем из холста, облачился в чистую рубаху и отправился на дядькину половину трапезничать.

На столе уже пыхтел вздутый дядькой самовар, так что окна запотели. Разрумянившаяся тетушка принесла блюдо с горячими, только что поспевшими ватрушками, какие она обычно пекла по праздникам.

На гостевом месте сидела, слегка пригорюнившись и подперев голову ладонью женщина, показавшаяся Красноморову знакомой. Глядя с порога на ее силуэт с перекинутой через плечо толстой косой, Василий почувствовал привычно радостный толчок в сердце: ему показалось – Микеша. И тут же подумалось: не похоже это на Микешу, слишком уж смиренно сидела гостья, что-то чертившая на пестром половике обтянутой плотным шерстяным чулком ножкой. Подойдя поближе и увидев осунувшееся бледное лицо с полукружьями под глазами, он испытал легкое разочарование. Перед ним сидела Жаклина.

– Сам же велел не пущать, – извиняющимся тоном оправдывался дядька.

– Чего уж там, – сказал Василий и улыбнулся Жаклине.

Жаклинка засветилась ответной улыбкой. Дядька, заметив любопытный взгляд тетушки, с ласковой настойчивостью развернул ее за пухлые плечи и вывел из светелки прочь.

– Ну, – тихо произнес Василий.

Жаклинка поднялась со своего сиденья и припала к груди Красноморова.

– Василий Егорыч, родненький, – шептала она.

Он чувствовал к Жаклине что-то смешанное: жалость, благодарность... Слышал запах свежевымытых какими-то травами волос и до хруста костей сжал ее. Жаклинка даже не охнула. Василий поднял ее лицо, которое она пыталась спрятать у него на груди, и подумал – вот сейчас самое время увести девку на свою половину. Не гоже, правда, днем, да теперь-то какая разница.

Победителю – все можно.

И в этот момент прямо под запотевшими окнами взревел чертов вездеход. Василий, неслышно ругнувшись, усадил Жаклину на прежнее место и направился к двери.