Текст книги "Дали туманные"

Автор книги: Сергей Соловьев

Соавторы: Сергей Соловьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

– Понимаю, что физикой, а поподробней...

– Электрические явления изучаем... Возможность превращения природной энергии.

– Ядовитые вещества используете в своих изысканиях?

– Зачем?

– Зачем – это вам лучше знать. Есть ли у вас в лабораториуме яды?

– Нет. Не держим за ненадобностью.

– Так и запишем. – Следователь опять закопошился в своем блокноте. – А как вы относились к покойному?

Красноморов поднял глаза. На него уставились толстые выпуклые стекла очков в коричневой окантовке.

– В друзьях не состояли... Да и направления изысканий у нас разные. Я гуманитарными науками не интересовался особо...

– Это, замечу, чести вам не делает. Ученый должен интересоваться всем, что происходит вокруг.

– Не согласен, господин следователь. Жизнь коротка, а возможность познавать мир ограничена.

– Это философия, – следователь снова блеснул толстыми своими окулярами. – А вот скажите чистосердечно, вы не желали в душе покойному зла, болезни, неприятностей или вообще кончины?

– Не понимаю вас, господин следователь... Поверьте, я мало думал о таких вещах... Конечно, не желал, – спохватился Красноморов.

– А вот следствие располагает другими данными. Свидетельница госпожа Морозова-Фрост Гегемона Маркеловна утверждает, что прямо на заседании Совета вы сделали направленный на господина Букреева мощный мысленный посыл, весьма недобрый, что и послужило причиной его преждевременной гибели.

– Отрицаю.

– Вы можете отрицать все, что угодно, но теперь вы на подозрении. И вам надобно не огульно отрицать предъявленные вам обвинения, а аргументированно защищаться.

– А кто докажет, что посыл от... меня господину Букрееву имел место?

– Это вам предстоит доказать, что не было посыла с вашей стороны.

– А разве господин Букреев не отравился квасом, которого он отхлебнул?

– Так или иначе, но версия отравления остается пока бездоказательной. Квас был разлит и смею заметить, не без вашего участия. Это тоже не в вашу пользу, господин Красноморов.

Красноморов вспомнил о мятом, влажном еще платке у себя в кармане и решил промолчать. Если он вытащит платок, пропитанный отравленным квасом, то, изрядно повозившись, можно установить, что послужило причиной смерти Букреева. Но тогда узел подозрений неминуемо стянется на шее Красноморова.

Он только заметил, что можно было бы попытаться собрать остатки кваса с полу на анализ, но следователь с плохо спрятанным торжеством в голосе напомнил, что устроив свалку на месте происшествия, господин Красноморов сам позаботился о том, чтобы стереть следы преступления.

– Я могу познакомиться с заявлением госпожи Морозовой-Фрост?

– Нет необходимости. Основные пункты обвинения я вам предъявил.

– А на чем же основаны обвинения госпожи Морозовой-Фрост?

– Госпожа Морозова-Фрост, – медленно произнес следователь, – ведет многолетнюю научную работу по систематизации приемов, – он замялся и заглянул в блокнот, – ...приемов бытовой магии. Ей ничего не нужно доказывать, а вам, господин Красноморов, надобно. Почему именно на вас пало подозрение? Вы говорите, что изучаете электрические явления. Значит, вы понимаете, что это такое. И следовательно, могли послать мысленный электромагнитный сигнал господину Букрееву, что при отсутствии соответствующей экранировки и привело к параличу сердца покойного.

Красноморов покачал головой.

– Отрицаю. Это невозможно принципиально.

– Как знать? Не секрет, что сердце человеческое управляется мозгом именно при помощи электрических импульсов. Когда наука выходит из-под общественного контроля, тем более наука, оперирующая невидимыми величинами и категориями, можно ждать любых чудес. Пока я отпускаю вас, господин Красноморов. Но только пока. Дело, сами понимаете, достаточно серьезное. У нас не каждый день падают замертво люди при всем честном народе. Вам предстоит доказать свою невиновность. Но следствие, обещаю вам, сохраняет и сохранит впредь предельную объективность и уважение к личности подозреваемого.

– Спасибо и на том, господин следователь. – Красноморов поднялся и направился к двери. – Будьте здоровы, господин следователь.

Внизу, пока привратник подавал Красноморову полушубок и галоши, неожиданно ослепительно вспыхнул магний. И едва легкое белое облачко успело рассеяться, как из-за стоящей посередине вестибюля треноги фотокамеры выскочил толстощекий постоянно улыбающийся Федька Ворон, репортер "Городского вестника".

– Спасибо, Васильян, на первой полосе себя увидишь! Дай-ка еще один дубль для верности сделаю... Хорошо... Об чем спрашивали-то?

6

К вечеру Красноморов почувствовал глубокую усталость – не работалось – и размеренные наблюдения за показаниями приборов не вносили, как прежде, спокойствия в душу. Он бы и ушел отсюда, только жаль было накопленной энергии, остатки которой пришлось бы пустить на ветер. Ассистент же, сославшись на нездоровье жены, задерживаться до темноты не пожелал. Преодолевая дремоту, Красноморов все-таки закончил намеченный цикл опытов, оставив на завтра лишь все вычисления.

С улицы доносились пронзительные крики мальчишек-газетчиков. Красноморов подумал – в связи со смертью Букреева всполошились. И вдруг прошло его сонное оцепенение – вот уж действительно опутали, окрутили, пелену на глаза спустили. Это же не рядовая кончина, ох, не рядовая, и не потому что Букреев умер, что называется, при исполнении. Страсти закипели за власть в Совете, а эту власть надобно понимать шире, чем просто главенство в научных изысканиях. Потому как горожане на веру принимают любое слово, из Совета идущее; потому и пойдут, куда им покажут, и делать будут, что им посоветуют, и читать, и чтить, и уважать по подсказке. А Букреева теперь на щит вознесут. Как же, новую кампанию за чистоту рядов начал, заботясь о благе народном. А вот не дали доделать намеченное!

Едва ли Букреев хотел полностью избавиться от технарей в Совете, скорее – поставить каждого на место, определить круг деятельности, да народу напомнить, что увлечение техникой к добру не приводит. Так уже было и вот, увы, история повторяется. Однако другое худо: теперь после его внезапной кончины выставить технарей из Совета – раз плюнуть, да еще свалить на них же преждевременную кончину главы.

Что умер Букреев не своей смертью – яснее ясного. Но кому эта смерть выгодна? Каманину? Олеженьке Серебрянину? Едва ли. Во-первых, они, считал Красноморов, не способны насильственную смерть учинить. А во-вторых, гибель Букреева им ничего хорошего не сулит.

Ванников... Этот, судя по всему, от техники, в лесах сохранившейся, втихаря кормится. Так зачем же ему сук под собой рубить? Нет, нет, не Ванников это затеял...

Ягища Гегемона, хотя она изображала страдание в связи с уходом кормильца и хотя сама одной ногой в гробу, могла быть, того не сознавая, игрушкой в чьих-то руках... Нет, она не могла убить Букреева, но ею беззастенчиво пользовались. Вероятнее всего Мусатов – он в Совет не входит, а хотел бы. Теперь ситуация переменится... Вот следователь, его подручный, рвение и проявляет.

Но почему подозрение пало на Красноморова? На этот вопрос сам Василий не мог ответить. Кому-то захотелось избавиться от него. Вот повод и нашелся. Но кому? Гегемоне? Но мало ли чего захочется выжившей из ума старухе? Ее же никто не принимает всерьез.

Красноморов подумал, кто же теперь станет главою Совета. По логике выходило, что Ванников, и что в конце концов было бы не так уж и плохо. Недаром он Археолог и пользу ценностей, от которых только махровые неучи отказываются (а если честно, то говорят одно, а сами исподтишка и берут и пользуются), знает. И вообще еще никто не доказал, что необходимо начисто отрекаться от знаний. От технических достижений – может быть, но знание еще никогда никому не вредило.

В отличие от Букреева Ванников был известен своею грубостью, в народность играть не обучен. А горожане, за те десятилетия, пока им внушали, что Город находится в состоянии свободного развития, пока умело чуяли их настроения и выдавали под руководством Букреева свои решения за всеобщие, отвыкнуть успели от погоняловки, и едва ли пойдут за Ванниковым, потому что он обязательно, не сразу, но со временем будет оказывать давление, будет заставлять трудиться больше, чем требуется для обеспечения жизни, с запасом, так сказать. Вот и подручные его поначалу жаловались, разбегаться из лабораториума своего собирались. А Ванников же, насколько знал Красноморов, при случае давал понять, что не так уж плохо было до Обновления и не так уж хорошо стало после. Впрочем, неважно, как называть то непонятное и неразгаданное до сих пор событие, разделившее историю земной цивилизации на две части.

А знания терять – последнее дело. Если их не ворошить время от времени, они, как вода из худого ведра, уйдут в небытие, забудутся, сотрутся в памяти. Ну, ладно, пища – она пусть будет натуральная; жизнь в непосредственной близости с породившей тебя природой – это требование понятно. Но дальше-то что? Кто-то будет скот разводить, землю возделывать, травы собирать. И удовлетворится этим малым. Но удастся ли прожить в неведении относительно окружающего мира? Да и неразумно – только спать, да жрать, да себе подобных плодить. Случись какая-нибудь катаклизма – и от нас мокрое место останется. Знания надобно сохранить, а ежели их приумножить – когда-нибудь вдвойне зачтется. Главное – собрать воедино известные законы природы, систематизировать их, не допустить, чтобы знания обратились в прах...

– Покупайте свежий выпуск "Горожанина"! Если вы хотите быть в курсе событий дня – читайте "Горожанина"!

– "Исторический вестник" – правда и только правда о событиях минувшего дня! Приобретайте "Исторический вестник" и вы никогда не дадите себя обмануть!

За окном соревновались, срывая тонкие мальчишеские голоса, юные разносчики газет. Красноморов вспомнил, что последний раз он слышал эти пронзительные, как крики стрижей летом, голоса во время аварии в Беличьем. Тогда тиражи всех городских газетных листов, как по команде, подскочили в два-три раза. Горожане проявляли интерес к событиям на гидростанции, а газетчики прилагали усилия, чтобы как можно больше людей узнавало о происшедшем, что называется, из первых уст. Ну и разжились малость на новостишках – не без этого. Как вспомнилось Красноморову, все события трактовались тогда с позиции ничего вокруг не видящего гуманитария. Иными словами, покойный Букреев сам выбирал нужное ему направление освещения происходящего. Что же будет теперь?

Красноморов переоделся в уличное платье, запер двери лабораториума и, вручив ключи привратнику, вышел на крыльцо. Мальчишки, как птицы на горсть зерна, кинулись к Василию, не отставая до тех пор, пока он не приобрел у каждого из них по две газеты.

На первой же полосе он увидел свою фотографию – Федька Ворон, Бог его не забудет, постарался на славу: Красноморов показался себе не столь пришибленным и помятым, как давеча в зеркале у Микеши, даже вполне приятным добрым молодцем с твердыми скулами и буйной вьющейся шевелюрой. Заголовок же статьи заставил его поморщиться: "Общественное мнение утверждает: извели!" И тут же примостилась скрюченная физиономия Гегемоны, как будто ей только что влили в рот горькой травяной настойки от желудочных колик.

Он просмотрел, приблизившись к уличному светляку, другие заголовки: "Смерть на излете" с портретом Букреева в обрамлении наводящей на грустные размышления гирлянды цветов, "Тайны Великого Совета". И снова собственное изображение в несколько уменьшенном виде, сопровождавшее статью, озаглавленную: "Доколе?!"

Красноморов спрятал в карман газеты и, еще не решив, будет ли возвращаться к себе в слободу, для начала отправился отужинать у Пимена, дабы заодно послушать, что люди говорят, а потом заглянуть к Ефросиньюшке – на душе после этих заголовков стало совсем муторно, хотелось получить добрый совет, да и тревога подсупала откуда-то, и усталость, и ночь бессонная давала себя знать.

7

Заночевал он у Ефросиньи, которая согласилась с тем, что в слободу, на ночь глядя, идти не резон, что вообще утро вечера мудренее, а следователь – он лицо подневольное, чей-то указ выполнял, допрашивая Красноморова, и если на Совете все было так, как Василий говорит, то никакой вины за ним нет, во всяком случае отраву в квас он подсыпать никак не мог – это Ефросинья Ярославна подтвердит, если потребуется, а насчет мысленного посыла, господи, ну это же несерьезно, чтобы биологический посыл, то есть излучение мозга, мог к смерти немедленной привести, это Гегемона додумалась.

– Впрочем, – заметила Ефросинья, – она не так уж и глупа, скорее представляется выжившей из ума, это удобно, а линию свою гнет и тебя, Вася, недолюбливает.

– За что же? – поинтересовался Красноморов.

– А за то! За давнее, когда ее младшая внучка глаз на тебя положила... Да, да, на тебя, Вася, а ты, эдакий кучерявый дуралей, даже и не заметил девкины страдания. Вот тогда уж Гегемона, видимо, все возможности колдовского воздействия использовала, чтобы младшенькой своей помочь. Да безуспешно, клиент невосприимчивый попался. Кстати, не в ту ли самую осень ее перекосило? Вот она и решила, – подумав, сказала Ефросинья Ярославна, – что у тебя своя собственная защита, и научную, так сказать, основу подвела.

– А ты этому веришь? – хмуро спросил Василий.

– Нет, конечно, – Ефросинья пожала плечами, – но камень-то в твой огород, Вася. А теперь она решила припомнить, очень удобный случай представился, сколько лет ожидала... Сторонники научной фольклористики, я думаю, теперь уже на щит поднимут Гегемонины наблюдения... Ну да ничего, Вася, все образуется... Ты, вижу, устал... Иди, отдыхай, в боковушке тебе уже постелено...

Утром Красноморов тихо, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не разбудить хозяев, выскользнул на обдавший его снежной свежестью воздух. Позавтракал у Пимена, приняв из ручек любезной, но сегодня почему-то молчаливой Алексаши традиционный горячий калач. И пошел к себе в лабораториум, хотя уже предчувствовал – работа будет валиться из рук.

И когда телефон резкой трелью разорвал тишину пустого еще здания, Красноморов вздрогнул, как будто заранее знал, что ему обязательно будут звонить, но едва ли из следственного приказа. Там предпочитают живую связь: пара курсантов-молодцов, рысак, запряженный в санки – и в миг тебя доставят туда, где с тобой говорить пожелают. Услышав телефонный звонок, Красноморов даже обрадовался, несмотря на ужасную историю, в которую он попал. Принадлежность к Великому Совету продолжала сказываться – связи его не лишили. Пока. Или не догадались. Вряд ли его станут прослушивать – умишек не хватит. Однако на всякий случай он решил говорить языком малопонятным для тех, кто технарями себя не считает.

Звонил Каманин.

– Василий Егорыч! Приветствую! Жаль на Совете было не до разговоров... Не зайдешь ли в гости? Да хоть сейчас, если не особо занят... Показать кое-что надобно, а видик мой, сам знаешь, уже три года как без питания пылится... Жду...

Красноморову все одно не работалось и он решил не откладывать свой визит в биологический институт. Не предупреждая привратника, он выскользнул с черного хода и заскрипел по узеньким расчищенныи дорожкам через покрытый белоснежным пухом парк к добротным каменным палатам, где размещался лабораториум Каманина.

Хозяин встретил его у входа. После приветствия однако не предложил Красноморову войти, а наоборот, взявши, как давешние курсанты под локоток, повел еле прощупываемыми тропинками к лесу, к которому парк примыкал непосредственно и где нетерпеливо подрагивал маленький юркий вездеход.

Красноморов с Каманиным погрузились на жесткие холодные сиденья и водитель, знакомый Василию парень, осторожно двинул машину по узкой лесовозной дороге.

Вездеход подбрасывало на ухабах, несколько раз он выскакивал на полянки, круто разворачивался, вздымая снежную пыль, устремлялся в непролазную, казалось, чащу, где под слоем снега скрывались старые разбитые дороги, пару раз останавливался и водитель молча сверял местонахождение с картой. Наконец, фыркнув, вездеход замер и водительзаглушил мотор.

– Вылезаем, – сказал Каманин.

Красноморов выпрыгнул из вездехода и провалился в снег.

– Левее бери, – посоветовал Каманин.

Нащупывая присыпанный снегом твердый наст, они прошли метров десять и оказались у подножия невысокого холма. Красноморов заметил яму с оплывшими от времени краями.

– Смелее, – усмехнулся в бороду Каманин, – тебе же не впервой.

В глубине ямы чернел проем, засыпанный грязной снежно-земляной кашей. Спустившись, Красноморов увидел прямоугольное отверстие в рамке из заросшего рыжеватым мхом серого бетона.

Каманин зажег ручной светильник – то был не светляк, а натуральный старинный электрический фонарь с лампочкой – и жестом пригласил Красноморова следовать за собой.

Не впервой-то оно, конечно, не впервой, подумал Красноморов и, мысленно перекрестившись, нырнул в подземелье. Здесь ему прежде бывать не приходилось или, возможно, спускались с другого входа – собственной карты у Василия не имелось. Обычно, если его брали на подобные вылазки, то как бы за компанию, зная честность и неспособность сразу играть в несколько игр, а чаще как консультанта по разным приборам и аппаратам непонятного назначения.

Осторожно спустившись по крутой винтовой лестнице и миновав коридор, середину которого отметила намертво заклиненная обитая свинцовым листом дверь, Красноморов с Каманиным попали в просторное помещение. Лучи фонаря с трудом достигали серых, уставленных чем-то стеклянных стен, потолок же вообще терялся в темноте. Василию показалось, что над головой уходит в высоту купол, как в обсерватории у Иленьки.

На бетонном полу под ногами хрустело стекло. Конусообразный луч фонарика натыкался на столы, притулившиеся к закругленным стенам, высоченные стеллажи, на которых громоздились цилиндрические стеклянные банки и колбы разной емкости. Все это напоминало гигантский химический лабораториум. В холодном воздухе держался слабый запах некогда разлитых реактивов.

– Это, судя по всему, относилось к воееному ведомству. С размахом жили предки, – негромко произнес Каманин. – Целый город подземный отгрохали... Дверь ту... свинцовую... заклинило еще раньше, до нас... Видать, в спешке покидали, а может, кто-то и наведывался...

– Сколько же народу здесь работало? – спросил Василий.

– Человек двести, думаю, не меньше, – отозвался Каманин.

– У нас во всем Городе со слободами и округами столько химиков не сыщещь, – задумчиво произнес Красноморов, оглядывая стены. – И реактивы сохранились...

– Исследовательский центр у них тут размещался...

– А какие изыскания вели?

– Э... Василий Егорыч... Что изыскали, того уже не вернешь. Главное, что мы тут разжиться можем... Если темноты не бояться, да опасностей всяких, вроде мертвецов анабиозных – читал как-то в ихней книге, волосы дыбом встают: и не спит, и не живой, и не дышит, а не мертвец... А как оживет? Нерпедсказуемо и потому страшно...

– А может, ему тоже страшно?

– Мертвецу-то? Скажешь тоже...

– Ну, он же не мертвец, он все понимает... Каково анабиозному-то оживать? Я тоже кое-что почитывал...

– А если, к примеру, заплутаешь в лабиринте? Не всякий раз можно веревочку отматывать от входа... Вот так-то, Василиъ Егорыч. А то бы давно и без нас нашлись охотники обследовать...

Под ногами у Красноморова что-то белело. Он нагнулся.

– Посвети-ка, Никола Денисыч... Тряпка тут странная валяется. На старинную не похожа, та бы давно истлела.

Тряпкой оказался скомканный носовой платок.

– Захватим, – распорядился Каманин, – а там разберемся, кто без нас в подземелье пожаловал. А теперь глянь-ка по сторонам, Василий Егорыч, может, что прихватишь... И дальше пойдем... Еще и не такое увидишь.

Они прошли через круглый зал химического лабораториума и снова медленно двинулись по серому промозглому коридору, на стенах которого выступала мерзкая, вызывающая тошноту слизь. Временами в стенах попадались остовы дверей, искореженных или истлевших, ведущих в каморки, заполненные какой-то ветошью да подозрительным хламом, копаться в котором не хотелось. Наконец осклизлый коридор снова уперся в металлическую дверь, намертво застрявшую в стене. Через узкую щель удалось протиснуться, предварительно сняв полушубки.

– А вот здесь, между прочим, ценности исключительные, – произнес Каманин. – Главный компьютер, само собой, приказал долго жить, а вот всякие микрокалькуляторы живучи, чертенята, им-то ничто ни почем – ни холод, ни сырость, ни жара. Впрочем, про жару не уверен, здесь-то в любое время года плюс два, ни больше ни меньше.

– Калькулятор – это что? Тоже для вычислений? – спросил Красноморов. Слово показалось ему знакомым. Калькулятор...

– Карманная машинка, и очень полезная. Все умеет – не только складывать да множить. Тут тебе и тригонометрия, показательные функции, логарифмы всякие, корни, черта в ступе... Возьми, оченно рекомендую. В твоем хозяйстве пригодится.

– А что? И возьму... Только вот, чем она питается? Свет что ли поглощает? – Он вспомнил машинку Иленьки Головина, которой для работы достаточно было пламени свечи.

– Батарейки к ним имеются... Одно слово "вечные". Военные, те толк знали в технике. А вот как работают эти калькуляторы – сам разберешься и другим расскажешь, кому надобно. Может, они и светом питаются.

– А что еще есть?

– Всего, как говорится, не счесть... Сказка была такая. В детстве, помню, прабабка рассказывала. Один в пещеру попал. Дверь вроде как здесь железная или каменная, и по звуковому сигналу открывалась. Здесь, видать, тоже так было, да без хозяев стоит давно, вот и поломалась. А в пещере той чего только нет, видимо-невидимо драгоценностей всяких... А тот нахватался всего, да код забыл от радости и выйти не мог. Так и сгинул. Сказка вроде как древняя, еще из того времени, а ты, брат, вдумайся, значит, и у них сказания ходили... Верно было что-то вроде нашего Обновления. Может, кто знает, и не один раз.

– Может, и бывало такое... Но ведь это только догадки и предположения, а чтобы точно утверждать, факты нужны, – рассеянно пробормотал Красноморов, разглядывая запакованные в прозрачную не поддающуюся разрыву то ли бумагу, то ли ткань калькуляторы.

– А факты, Василий Егорыч, есть уже... Те же сказки... Чем не свидетельства? Только наши умники – гуманитарии – все вверх дном перевернули. Сказки – это не просто с бухты барахты, это след в памяти человеческой. Но ведь следы могут быть и снегом присыпаны, и пылью припорошены, и дождичком размыты, а могут и травой сорной зарасти. Эх, да что там... Но ведь что требуется? От шелухи очистить... Где зерна, а где плевелы... Ты вот сам подумай, чего бы наша наука стоила без этой техники, которую мы тайком переправляем в лабораториумы?

– Согласен, Никола Денисыч... Но ведь главное-то в чем, как я понимаю. Нам не столько науку двигать вперед приходится или что-то новое осваивать. Нет, нетушки, нам надобно старое не растерять, а то знания и превратятся в сказки, дождичком размытые, да снежком припорошенные. Знания надобно сохранить от забытия, от распада спасти. без знания эта техника мертвая, она нам без надобности, вроде игрушки детской. А вот знания, они тоже на первый взгляд кажутся ненужными забавами... Ну будет машинка за тебя корни квадратные извлекать... А можно и без корней обойтись, тем более, что и кашу из них не сваришь, и сапоги не сошьешь. А чтобы с бабой на печи валяться, алгебра с геометрией не требуется.

– Мы еще поговорим, Василий Егорыч, а сейчас – вперед. Стены как никак чужие.

Они еще раз спустились по железной лестнице и попали, как понял Красноморов, в оружейный склад.

– Нужно чего? – спросил Каманин.

– Нет, пожалуй...

– Это ты зря... Тебе-то как раз может и пригодится... Ну да ладно... Дальше пошли. Возмешь, сколько влезет электрических схемок, да деталей к ним... Резистенсы, семикондакторную бумагу в свитках... И закругляемся. Да... Тут еще один отсек, помнится, был: там пища в жестяных коробках, на черный день, видать, припасали. Сколько лет пролежало, а организм вполне принимает. Недаром предки такие склады устраивали. Всякие таблетки питательные, да порошки... Даже мясо... И еще барахло, бабы наши с ума посходили бы. И главное, не холстяное, нет, все тонкое, прозрачное и крепкое...

Красноморов вспомнил Микешины ножки, обтянутые тонкими ласковыми чулками-паутинками и с неожиданной для себя злостью отогнал видение.

8

– Прибарахлился малость? – ласково поинтересовался Каманин, глядя на оттопыренные карманы Красноморовского полушубка.

– Хорошо бы реактивов еще прихватить или хотя бы посмотреть, что там у них припасено.

Поднявшись по шаткой железной винтовушке, они снова попали в круглую химическую залу, где царил горьковато-кислый запах давно рассыпанных химикалиев.

– Посвети-ка на стеллажи, – попросил Василий.

Луч фонаря выхватил тусклые ряды склянок. Давно отклеившиеся этикетки лежали под ногами как опавшие листья.

– Тут, брат, сразу и не разберешься... Посвети-ка еще.

– Разбираться дома будешь. Только атомы распадные не бери. Все можно, а это – ни-ни... На значки смотри – где треугольник красный в желтом кружке – не прикасайся.

– Эту метку я знаю. Да атомы у них на воздухе и не хранились, – возразил Красноморов. – Они за семью печатями припрятаны.

– Кто их ведает... Хозяева-то – тю-тю... Царствие им небесное...

У Красноморова сложилось впечатление, что на этих стеллажах уже кто-то похозяйничал, искали что-то или разорить из глупого хулиганства хотели, такое тоже случалось. Некоторые банки были неплотно прикрыты, иные сдвинуты с прежних мест, о чем свидетельствовали темные, не успевшие еще заполниться вековой пылью гнезда. Красноморов вспомнил о платке, оброненном неизвестным посетителем.

Когда они выбрались на поверхность, Красноморов с облегчением вдохнул морозный воздух и зажмурился, ослепленный девственно чистым снегом. Едва ли здесь могла таиться какая-нибудь опасность – снег все скажет... А подземелье – оно уже позади.

Они забрались в вездеход.

– К приюту номер три заверни, – распорядился Каманин.

Вездеход угрожающе рыкнул и взял с места скорость. Они долго петляли между заиндевелыми деревьями, поднимая за собой облака мутно-белой пыли. Наконец, крякнув, машина остановилась у небольшой избушки, окна которой были забиты досками, но из криво посаженной трубы кудрявился белый, уходящий вверх дымок. Избушка, похоже, не пустовала.

Красноморов выбрался из кабины, разминая затекшие ноги, и остановился в недоумении. Пнред ним на поляне уткнулись мордами в сугроб еще два вездехода, а рядом прохаживались, уминая валенками снег, наблюдавшие за лесом несколько парней. Присмотревшись, он признал в них своих, хотя и не коротко знакомых.

– Кто здесь? – тихо спросил Красноморов Каманина.

– Свои, Василий Егорыч. Я же обещал тебе – поговорить надобно. Но не в подземном же склепе – там холодно да и небезопасно. Так что не серчай. А теперь в дом проходи. Нас уже ждут, поди. Посидим, согреемся, да потолкуем.

В доме потрескивала печка и горели свечи в металлических подставках – ждали гостей. Красноморову бросился в глаза накрытый к трапезе стол с пыхтящим самоваром. Откуда-то то ли из-за углов, то ли отделившись от мрачных плохо освещенных стен, возникли при появлении Красноморова и Каманина сразу трое, нет, даже четверо людей.

– Приветствуем вас, господа! – скзал один из них и голос его показался Красноморову знакомым. – К столу, к столу! Как добрались, Василий Егорыч?

Красноморов молча поклонился, а когда глаза его привыкли к освещению, узнал всех. То были члены Великого Совета – технари, как на подбор: Олеженька Серебрянин, светлобородый богатырь в просторной шерстяной кофте из отбеленной пряжи; городской историк Ерема Петухин, как всегда зачарованно сверкавший стеклами очков. Лучший хирург и костоправ общины Егорий Лужин (его, помнится, на Совете, когда разыгралась драма, не было) выложил на стол большие чисто вымытые руки. Четвертым выступил из темноты смущенный Борислав Балашов, математик, известный своим въедливым, хотя и незлобным умом. Красноморов рассчитывал увидеть в этой кампании и Ванникова, но Археолога среди хозяев избушки не оказалось.

– Добрый день, господа, – сказал Красноморов.

– Добрый, добрый, присаживайтесь, господа, потрапезничаем, да кое-какие дела наши обсудим. Сначала горячительного примем понемногу, чтобы думалось легче, да говорилось свободнее.

На столе оказались маленькие прозрачные цилиндрики. Олеженька Серебрянин ловко наполнил их чистейшей как родниковая водица жидкостью из высокого и узкогорлого сосуда, который тут же убрал со стола, предварительно закрутив на горлышке металлический колпачок. Перед каждым положили по ломтю хлеба, а сверху навалили розового переваренного мяса.

– С богом, – сказал Петухин, разглядывая свой цилиндрик на свет. – За встречу, да чтобы дела наши шли хорошо...

Жидкость оказалась и впрямь горячительной, не чета пименовской медовухе.

– На хлебушек с консервой налегай, Василий Егорыч, – тихо посоветовал Каманин, – а то с непривычки и в голову ударить может.

– Ничего, не боись, гооспода, – громко заявил Егорий. – Мы этот жалкий хмель в сей момент кофеем выведем из любой буйной головушки.

Перед Красноморовым поставили коричневую чашку с горьковатым напитком, который ему уже довелось отведать у Микеши.

– Пей, брат, – услышал Красноморов голос Егория Лужина, – это тебе не травяная настойка, а кстати, тоже растительная штука, только вот растений таких у нас тоже не водится теперь.

– Предки, известное дело, оставили...

Вот, значит, откуда у троюродной кузины все это добро. Всех она что ли в баньке отмывает? А он-то, дурак, подумал, что ему предпочтение ее как снег на голову свалилось.

– А теперь, господа, червячка заморивши, к делу, – сказал Ерема Петухин. – Откроем наше совещание. Трудные проблемы и заботы стоят перед нашим маленьким миром и надобно решение принять, как дальше быть, ибо невозможно более катиться по воле ветра...

А дело, как понял Красноморов, состояло вот в чем: ежели Совет обезглавлен, то кому-то надобно немедля взять на себя бремя забот о всеобщем благе. По закону главой Совета должен теперь стать Ванников Никита, а по справедливости? Нельзя в сложившихся условиях допускать сосредоточение власти в одних руках. Монополия никогда к добру не приводила. Это еще наши предки подметили и много крови пролили зазря, пока не осознали. И если сейчас допустить, что власть будет собрана у Ванникова, к примеру, никакого естественного развития нашей маленькой общины не получится. Уже и так ясно, что в Совете некоторые, будем говорить, сторонники Букреева, царство ему небесное, соединили в своих руках непомерную власть. Теперь их власть грозит еще более разрастись. Отсюда и травля технарей.