Текст книги "Дали туманные"

Автор книги: Сергей Соловьев

Соавторы: Сергей Соловьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Шли они долго и, борясь со снегом, Красноморов едва заметил, как Микеша толкнула легкую калитку и они протопали по занесенной ветром дорожке, ведущей к крыльцу. В доме Микеша скинула с головы платок, промокнула вышитым полотенцем влажные от снега брови, сбросила свой, похожий на мужицкий, тулупчик, освободила ноги от уличных чуней и предстала перед Красноморовым в непривычно длинном темносером платье с тонким, окаймляющим шейку белым воротником. Остолбенелый, с замедленной реакцией, Красноморов стоял, еще закутанный, посреди горницы и зачарованно смотрел на красные необычно тонкой выделки микешины сапожки, повторявшие форму ноги не хуже, чем вязанные шерстяные чулки, которые он где-то совсем недавно видел на женских ногах... И он тут же, почти не напрягаясь, вспомнил – это Жаклинка шаловливо поигрывала ножкой, пока они чаевничали у Ефросиньи.

– Ну, – сказала Микеша, – давай, теперь тобой займемся.

В зеркале, висевшем на стене и оправленном резной рамкой, он увидел свою опухшую и вяло-сонную физиономию. Вглядываясь в свое изображение, Красноморов пригладил рукой спутанные под шапкой волосы.

Он развернулся к Микеше и резко, оторвав от пола, обнял ее, разом ощутив и горячее дыхание, и холодные с мороза щеки и, главное, стянутое странным, без единого шва или застежки платьем тело, и охнул, уткнувшись губами в микешину шею, и замер, и что-то необычное почудилось ему в этом объятии, как будто, прожив на земле почти четыре десятка лет, он только сейчас понял, что значит обнимать женщину, а не бесчувственную чурку, с податливой коровьей покорностью подставляющую себя и столь же безропотно отступающую в тень, когда в ней уже нет нужды.

– Микеша... – шептал Красноморов. – Ты?.. Ты?..

– Молчи, – ответно прошептала Микеша. – Вот сейчас приведем тебя в божеский вид, – сказала она, когда Красноморов слегка ослабил объятия.

Она усадила Красноморова и, неожиданно опустившись на колени, принялась стягивать с его ног валенки.

– Что ты, Микеша, милая?..

– Не мешай, я лучше тебя знаю, что сейчас надобно...

И с непонятной самому себе покорностью Красноморов позволил стащить с ног тяжелые влажные валенки, потом зажмурил глаза, смущаясь несвежих портянок и выглядывающих из-под брюк тесемок от подштанников.

Василий почувствовал, как ноги его опустились в теплую травяную воду. Микеша, по-прежнему стоя на коленях, разминала руками его ступни. Потом она вытерла ноги Красноморова чистой холщевой простыней, снова погладила их руками, как бы любуясь, вызвав этим у него смущение и желание, поджав пальцы, спрятать ноги подальше под табуретку. Наконец, убрав шайку с водой, она подставила Красноморову низкие, со срезанными голенищами, веленцы, после чего гость был усажен к столу, где натужно пыхтел раскочегаренный самовар.

– А ты голоден как будто, – от ли спросила, то ли заметила Микеша.

– Нет, нет, – поспешно замотал головой Красноморов: ему было совсем не до еды.

Микеша вышла из горницы и через минуту вернулась, держа в руках ломоть хлеба, покрытый розовым пластом чего-то, источающего слабый мясной запах.

– Вот, червячка замори, я пока питье приготовлю.

Красноморов с недоверием откусил этот хлеб с розовым покрытием. Оказалось до невозможности вкусно, как и все, принимаемое из рук Микеши.

На столе появились две маленькие, наверное, детские чашки, в которые Микеша насыпала по ложке коричневого порошка из жестяной банки цилиндрической формы, и залила порошок кипятком из самовара. Порошок мгновенно растворился, распространив кисловатый запах.

– Хорошо бы подсластить, – задумчиво произнесла Микеша, подвигая Красноморову чашку. – Вот медком заедай понемногу. С ложечки.

Напиток был чудной и ранее Красноморову незнакомый. Он обжигал рот, оставляя привкус приятной неядовитой горечи. Потом Красноморов почувствовал непривычную легкость, голова слегка и приятно покруживалась. У него появилась потребность говорить, поделиться с Микешей чем-то наболевшим, сокровенным, спрятанным в глубине души. И сердце забилось неровными толчками. Он прижал руку к левой стороне груди, стараясь унять ненароком расшалившееся сердце.

На Микешу, как он заметил, этот напиток особого впечатления не произвел. Разве что лицо заалело чуть сильнее прежнего, но яркие губы, неестественно красные, будто Микеша их специально чем-то намазала – женщины вообще охочи до всяких выдумок – наоборот, несколько побледнели. Впрочем, они по-прежнему притягивали к себе.

Между тем Микеша спрятала куда-то маленькие полупрозрачные чашки, из которых она поила Красноморова, а на стол поставила привычно огромные кружки для чая и пузатый, накрытый лупоглазой тряпичной куклой сосуд для заварки. Затем она отсела подальше от Красноморова, взяла гитару и, задумчиво позвякивая струнами, то ли спросила, то ли, даже и не интересуясь желанием гостя, сообщила:

– Песню тебе спою... Древнюю... Иностранную... Жаль, что перевода нет... Да, в общем-то, и так понятно...

Аккорды, предваряющие начало песни, чем-то вдруг напомнили глухой и отдаленный колокольный перезвон, а Микеша запела:

– "Тхоз эвенинг беллз, тхоз эвенинг беллз, хоу мани..."

Когда она кончала очередной куплет, Красноморов шепотом, стараясь не спугнуть очарование песни, повторял в такт аккордам: "Бом, бом, бом!.."

А дальше все завертелось в убыстряющемся сказочном ритме. Микеша, отбросив гитару, накинула на плечи светлую беличью шубейку, Красноморову показала глазами на висевший в сенях полушубок, и снова потащила Василия в холодную снежную темноту.

– Куда? – шепнул он, стискивая горячую ладонь Микеши.

Она не ответила, и Красноморов, зажмурившись, побежал за ней, мигом набрав снег в короткие валенцы. Внезапно хлопнула дверь, на них дохнуло влажным жаром – и они оказались в предбаннике, где сбросили шубы. Микеша, сев на лавку, приподняла подол платья и протянула Красноморову ножки в тонких красных сапогах на каблучках, глазами показывая, чтобы он разул ее. И Красноморов, как совсем недавно Микеша, опустился на колени и осторожно снял мокрые от снега сапожки и лицом прикоснулся к микешиным ступням, с удивлением ощутив шелковистую поверхность тонких полупрозрачных чулок.

Микеша оперлась руками о плечи Красноморова и встала.

– Пойдем.

Они вошли в следующий предбанник, где стояла влажная духота от раскаленной соседствующей парильни. Красноморов с покрывшимся внезапно испариной лицом зачарованно следил, как Микеша освобождается от своего платья, под которым оказалось еще одно одеяние. Он подумал, что это тоже платье (как под чунями сапожки из красной кожи), но то была черная кружевная сорочка, скрывавшая неправдоподобно белое тело.

– Светляки-то приглушить надобно, – тихо прохрипел Красноморов.

– Ни за что на свете... Или ты чего боишься? Или, может быть, стесняешься?.. Это ты зря... Что естественно – не безобразно... Господь плохого не допустит...

Это и в самом деле смахивало на сказку. Красноморов чувствовал себя мальчишкой, которому впервые в жизни открылась тайна женщины. Ему довелось побывать на верху блаженства, испытать боль вселенской утраты, ощутить себя всемогущим, беспредельно раскованным, какими в нечастые минуты случается бывать любимым и любящим... И светляки бессовестные не мешали, и наготы своей и микешиной он уже совсем не стеснялся... Микеша быстрыми движениями заплела косу, обернула ее вокруг головы и надела странный голубой чепец, ставши вдруг чужою и незнакомою.

– Это зачем? – спросил Красноморов, рукой показывая на чепец.

– Чтобы волосы не замочить, глупенький ты мой...

В парильне их обожгло жаром. В горячем воздухе он почти не видел Микешу, только чувствовал ее руки на спине.

Потом Красноморов с Микешей, сцепившись пальцами, выскользнули из боковой дверцы и бросились в жгучий, вонзивший в тело тысячи иголок снег. У Красноморова перехватило дыхание – и снова мутный пар, обжигающий горло, раскаленная полка парильни, и острый холод снежной купели...

Наконец, в полном изнеможении они по очереди окатили друг друга прохладной водой из чана и вышли в предбанник... Они сидели рядом, обернутые повлажневшими простынями, Микеша сняла свой смешной чепец и распустила косу, и Красноморову казалось, что они невероятно близки, будто всю жизнь провели в счастливом супружестве, не ведая разлук и печалей... Он нащупал микешину ладонь.

– Микеша... Выходи за меня замуж...

– Сударь, – неожиданно звонко произнесла, слегка отстранившись, троюродная кузина. – Возможно ли в неглиже даме предложение делать?

– Я без шуток, Микеша... Я же люблю тебя, понимаешь... Я только с тобой... Ну, в общем, только сейчас почувствовал себя человеком... Впервые в жизни, вот те крест... Это ты...

– А замуж-то зачем? – спросила Микеша. – В супружестве все не так будет, не по велению души, а по обязанности... А обязанность – она и давит, и душит... Все должно быть само собой... Тогда и будет хорошо...

– Но разве можно нам теперь разойтись в разные стороны?

– А отчего ж нет? Мы же не навсегда разойдемся...

– Это невозможно...

– Ты, Васечка, как дите малое... Ты представь себе, что мы все время будем вместе... Ты думаешь, у нас с тобой каждую ночь будет праздник?

– Значит, тебе тоже хорошо было?

– А как же, Васечка? Но все время так нельзя – мед на коже выступит... У тебя есть свое дело... У меня свое... А жить по обязанности вместе – это неволя. Да и что нам даст жизнь совместная? Когда ты физикой своей заниматься будешь, разве сможешь думать обо мне, как сейчас? Да и что нас ждет на этом свете?

– Детей нарожаем...

– Зачем? Зачем дети-то? Что мы им можем дать, если сами не знаем, что нас ждет впереди... Какие-то дали туманные... Разве мы защищены от стихии? От природного зла? Ведь все уже было на земле, а куда сгинуло? Ну, сейчас настоящую науку решили запретить, чтобы до греха не доводила, а куда же без науки-то? Вот и начинают друг друга обманывать. А сейчас – старые бы знания не растерять... А ты говоришь – дети...

– Эх, Микеша... Не все так просто. Когда-нибудь я расскажу тебе, что знаю, как было в той жизни... А дети – они же не дадут человечеству погибнуть.

– А сколько нас от человечества осталось? Город со слободами... Да по лесам отшельники-хуторяне... И вообще... Поздно уже... Отдыхать пора... Одевайся, Васечка... Чайку попьем, и пойдешь восвояси... А мне выспаться надобно...

– Отвернись, ради бога, – хрипло сказал Красноморов. – Мне бы одеться...

– Пожалуйста, – с обидевшим Красноморова равнодушием в голосе ответила Микеша. Она поднялась и прямо в простыне шагнула в дохнувшую морозным паром дверь.

Когда Красноморов вошел в дом, Микеша, прибранная, с аккуратно переплетенной косой, стянутой белой пряжечкой, в синем, расшитом цветами платье, застегнутом на все пуговицы до самого низа, сидела у самовара, поджидая Красноморова.

– Чайку на дорожку, Васечка, – с прежней лаской, как ни в чем не бывало, сказала Микеша. – Оладушки вот гречневые... С медком... Рябиновое вареньице... После баньки особенно действует.

Он молча сел к столу. В чай, настоянный на листьях смородины и малины, была примешана незнакомая терпкая трава.

– А теперь – иди, – сказала Микеша, когда он отодвинул чашку. – Иди, милый, и плохого в голову не бери... Не все так просто на этом свете... Да, чуть не забыла, – сказала она, когда Красноморов уже в полушубке слегка топтался, стремясь оттянуть минуту ухода. – Это тебе. Носи постоянно.

На шее у Красноморова оказалась тонкая металлическая цепочка.

– Это еще зачем? Я никогда не ношу ничего такого...

– И зря. Это же контур.

– Какой еще контур?

– Как какой? Ты будто не физик... Тебя же атаковать сейчас будут... Посылами, сигналами... Это и на расстоянии делают. Мысленно, оно, конечно, так, но ведь сигнал, посыл то есть, с последствиями. Значит, он вполне материальный.

– Вон ты о чем...

– А ты как думал? Получше моего знаешь – излучение электромагнитное, микроволновое... Экранироваться надо...

– Да кто посылать-то будет?

– Мир, как говорится, не без добрых людей. За Букреева захотят рассчитаться...

– Да я-то причем? Отравили Букреева...

– Ты-то непричем, я верю и знаю это, Васечка. Но люди не все так думают... Ты Букреева не любил? Можешь не отвечать. За версту видно, что ты его не жаловал. И он тебя тоже. И вот, пожалуйста, при всем честном народе олн падает бездыханный. Конечно, подозрение на тебя ложится. Больше некому... Ты ведь мог и несознательно... пожелать ему... пойти туда... откуда не возвращаются...

– Не ожидал я от тебя, Микеша...

– Нет, все-таки ты у меня еще глупенький... Не я, люди так думают... А я тебе помочь хочу. Контур сей, ради бога, не снимай... Ступай, Васечка, и пусть у тебя на душе светло станет, когда меня вспомнишь...

4

Метель, бушевавшая с вечера, уже стихла. Незаметно растворилась серая, покрывшая небо пелена, и показались звезды. Впрочем, в южном направлении светилось спрятанное за горизонт что-то зеленовато-розовое. Это сияние всегда появлялось в погожие ночи, и Красноморов, замечая его, неизменно ломал голову, что оно означает? Может быть, светилось, фосфоресцируя, Городище, но об этом приходилось лишь гадать. Городище считалось особо опасным местом. Его не посещали даже тайные экспедиции, которые время от времени организовывали парни Археолога.

В старых книгах об этом сиянии не говорилось ни слова. Впрочем, книги такие попадали к Красноморову большей частью случайно. С другой стороны, сияние могло возникнуть после Обновления, и уже по вполне естественным причинам в книги не попасть. Небо в направлении Городища казалось подсвеченным гигантским притаившимся за горизонтом светляком, и даже в темные безлунные ночи можно было ходить без фонаря, не рискуя заблудиться.

Красноморов вытащил из кармана старый, однако исправный часовой механизм и с огорчением убедился, что еще только четвертый час ночи. К себе в слободу по занесенной снегом дороге идти не хотелось. Эх, Микеша, Микеша, что ты со мной сотворила, подумал Красноморов. Но, к своему удивлению, вспоминая перипетии сегодняшнего вечера и ночи, он не чувствовал особой обиды по поводу того, что Микеша выставила его на улицу. Может быть, она и в самом деле устала, с нежностью подумал Красноморов, столько сил на него потратила, чтобы смягчить впечатление от происшедшего на Совете: и кормила, и ласкала, и в баньке попарила, и песнями развлекала... А он? Как он мог прожить жизнь, не чувствуя, что Микеша рядом... Такая Микеша... А раньше он знал ее другою. И почему она вдруг душу к нему повернула?! И замуж почему не хочет? Надо будет, если на "охоту" пойдет, что-нибудь для нее прихватить... И вдруг его ужалило прямо в сердце – а откуда у Микеши эти шелковые, будто из паутины, чулочки и чепец для купания, каких никто не видывал, и напиток из порошка, заставляющий сердце биться вдвое быстрее обычного? Значит, не он один о подарках для Микеши Золотовой беспокоится... А ведь сама пригласила, сама помешала ему заливать глотку пименовскою медовухою... Пожалела? Да откуда ей знать, что на Совете приключилось? Но ведь знала же и помочь хотела, и душу разбередила, и вот плетется он нога за ногу в каком-то звенящем смятении, и не ведает, куда себя приткнуть, но дышится ему легко, и так хорошо оттого, что на свете есть Микеша, и что сейчас она спит и тоже, быть может, чувствует приятное утомление, и сон ее сладок; и горько ему одновременно, потому что более всего на свете сейчас он хотел быть рядом с Микешей, обнимать ее горячие плечи, а ему, как мальчонке, показали на дверь.

Занесенный снегом город безмятежно спал, и Красноморов, по инерции шагая, пока без определенной цели, раздумывал, куда бы податься. В лабораториум рано – только сторожа перепугаешь. Пимен откроет свою чаевню для утренних трапез часа через три, не раньше. Красноморов представил себе, как он войдет с мороза весь в облаке пара в теплый, пахнущий пирогами уют, как скинет давящий плечи, тяжеленный свой тулуп и усядется за стол, накрытый по утреннему свежей, жесткой от крахмала скатертью, и дежурная пименовская племянница, Марьяша, а может, Сонечка или Алексаша (он их вечно путал), в холщевой блузочке и белом, как у снегурочки, кокошнике поставит ему на стол свежий, только что из печи калач и пузатый, обернутый салфеткой чайник, где томятся смородиновые листья и какие-то по секретному пименовскому рецепту подмешанные травы; и тарелочку с легкой закуской. И все это так уютно, с чуть замедленными сонными еще движениями. Недаром женатые редко заглядывали к Пимену, боясь домашних неурядиц. Впрочем, те, кому дома и хорошо и сладко, не очень-то стремились вылезать с утречка на мороз только для того, чтобы почаевничать на стороне, да принять у пименовской барышни горячий, тающий во рту калач... Хотя жен, насколько мог судить Красноморов, особенно никто и не боялся, а вот покоем душевным дорожили.

Он прошел мимо заметенной снегом дубовой двери с круглым смотровым окошком, миновал ограду городского сквера, где обычно устраивались гулянья: зимой на затянутом плотной ледяной коркой пруду смельчаки кружились и скользили на прикрепленных к валенкам металлических полозьях; летом – другие забавы: гуляли, знакомились, сидели на скамейках, глядя на задумчивую водную гладь, на лодочках катались, мальчишки плотиками баловались...

На фасаде городского культурного центра висел огромный плакат, залепленный снегом. Красноморова что-то дернуло, он расчистил снег и увидел Микешу с гитарой в руках и со своей роскошной, перекинутой через плечо косой. Вот он, посыл-то, подумал Красноморов. И надпись прочел: "Мика Золотова. Старинные песни. Спешите послушать." Василий, никогда прежде собрания в центре не посещавший, разом решил: надо сходить, это же Микеша.

И снова мысли о Микеше заполонили, разбередили душу. Он хотел резко повернуть и бежать в Микешиному дому, но вспомнил, как его выставили, и вздохнул. Когда он в очередной раз поднял голову, чтобы взглянуть на небо, то увидел неподалеку очертания серебристого купола, расколотого от вершины надвое узкой щелью. Из щели была выдвинута труба. Красноморов сообразил, что дошел до восточной городской окраины, где размещалась обсерватория. Красноморов не без труда отыскал калитку, увязая по колено в снегу, трижды обогнул строение, пока не сообразил, какой из дверей пользуются. На его стук, проглоченный ночной тишиной, не сразу, но открыли.

– А, Вася! И впрямь, кто кроме тебя может во время наблюдений заглянуть! Ну тебе-то сам бог, как говорится, велел. Пошли! Немного в окуляры поглядим, пока погодка позволяет.

Вслед за хозяином обсерватории, странным своим еще со времен гимназиума дружком Иленькой Головиным, мягко топавшим валенками по деревянной винтовой лестнице, Красноморов поднялся в башню. Здесь стоял особенный выстуживающий холод и пахло чем-то нежилым, может быть, мышами.

На одноногом столике, освещаемом двумя свечами, были разложены тетради с вычислениями и тут же маленькая, на ладони умещающаяся счетная машинка, подпитывающаяся светом пламени.

– Присаживайся, – сказал Иленька, устраиваясь на низком стульчике, намертво связанном с трубой телескопа, – я тут пока... коль скоро распогодилось...

– Что наблюдаешь?

– Да, понимаешь, Марс в соединении с Юпитером в Драконе... Все не так просто... Знаешь, чем это грозит?

– Чем?

– Военная сила и верховная власть соединяются и действуют в направлении создания общественной нестабильности.

– Ну-ну... Дай-ка на Марс посмотреть, сто лет не видел.

– Марс-то как Марс, особых изменений на его поверхности не наблюдается, – Иленька слегка забеспокоился. – Смотри, только не долго.

Иленька с явной неохотой поднялся со стульчика и уступил место Красноморову. Он заметно ревновал в своему рефрактору каждого, кто желал взглянуть на небо и поэтому посетителей не особенно жаловал. Но Красноморову, как старинному другу и как ученому, им уважаемому, отказать не мог.

Красноморов пристроился к окуляру и зачарованно рассматривал рыжий шар с белыми шапками на полюсах...

– Вот понимаешь, – раздался голос Иленьки, – никак не могу разобраться, почему они такие круглые?

– Что круглое?

– Да все небесные тела...

– А что ж тут удивительного? Тела вращения, – пожал плечами Красноморов.

– Ну, звезды я еще понимаю, – упорствовал Иленька, – они газовые или, может быть, жидкие внутри. Но планеты – они же из камня... Они-то как скруглились?

– Все потому же... Сначала были горячие и вот остывали... Да и потом, планеты ведь не идеально правильные геометрические тела...

– Как так?

– Ну как же... Горы, впадины...

– Ну да... Это конечно... И на Луне одни ямы, и тоже круглые...

Красноморов тихо вздохнул: что-то объяснять Иленьке было невыносимо скучно и главное – бесполезно. Чтобы переменить тему разговора, он сообщил:

– Кстати, об общественной нестабильности... Букреев вчера вечером умер.

– Как это?

– Да очень просто. Речь держал на Совете. Квасу хлебнул, когда горло пересохло, и был таков...

– Ну дела, – покачал головой Иленька. – Царство ему небесное... То-то я смотрю – расположение планет тревожное... Что же теперь будет? – спросил он, немного помолчав.

– Все как по-писанному. Нового Председателя Совета выберут... Ванникова, я думаю, как заместителя, больше некому...

– Иконка старая у меня давеча упала. Не к добру это. К смерти чьей-то... Вот и случилось... – сокрушался Иленька.

– Ну какая связь между падением иконки у тебя дома и тем, что произошло на Совете?

– Если честно, как на духу, Вася, милый, не знаю, но вот нутром чую, что есть. Между всеми явлениями с нашем мире связь существует... Только неосознанная... Вот скажи, солнышко восходит и мы просыпаемся... На первый взгляд, вроде, какая связь? Солнце – небесное тело – оно само по себе, и мы сами по себе, а вот нет же! Так и тут. Налицо корреляция. Это факт экспериментальный, и наука не должна мимо фактов проходить. По большому счету, это как бы с энтропией системы связано – как она меняется, каков знак производной? Но знаешь, здесь мы еще в начале пути. Вот если понять все эти закономерности, которые мир пронизывают, тогда и можно говорить об управлении природными процессами, а пока мы только собиратели фактов.

– Интересная у тебя философия...

– Да не только у меня... Только ум надобен могучий, чтобы все эти факты в теорию связать... Нам, увы, не дано... Значит, надо честно вести свои наблюдения над природой... Каждый на своем месте... В общую копилку.

– Факты нужно собирать, это верно. Но скажи на милость, если сейчас Марс над головой, что у нас-то меняется? Ведь только силами притяжения мы с этими планетами связаны, ну как это может повлиять на порядки общественные, на жизнь, на смерть, на рождение?

– Честно говоря, не знаю... Но ведь влияет...

– Болтовня...

– Нет, Вася, не суди свысока. А вообще, чтобы это проверить, считалка нужна, помощнее моей, – Иленька показал в сторону столика, где накапливала энергию маленькая пластинка, на поверхности которой были нанесены углубления, помеченные цифрами. – Вот если бы достать, – мечтательно обратился он к Красноморову. – Может, поспособствуешь?

– Считалка такая никому не помешает... Но не знаю... – "хорошо бы еще программу к ней", подумал Василий, но обсуждать эту тему с Иленькой не стал.

– Да, вот, Вася, чуть не забыл... Все рассказать тебе хотел. Книжка одна ко мне попала, не спрашивай, как, ну, сам понимаешь, из докризисных времен. Я глазам своим не поверил. Предки-то наши и на Марс запросто, и на Венеру, и даже на Плутон, есть такая планета, только она далеко от Солнца и наблюдать ее никак не удается, они и туда летали. Хочешь верь, хочешь нет. И красотища там неописуемая... Деревья – повыше наших, живность – во сне не приснится. Алмазы, рубины под ногами несчитанные. И вообще... Только воздуха для дыхания годного нет. С баллонами летали, кислород с собой брать приходилось.

– Свежо придание, – сказал Красноморов. – Только это сказка. Не могли они туда летать. Техника не та. Это я тебе точно говорю. Фантазия у них была шибко развита...

5

Ранним утром, едва начало светать, Красноморов пришел к себе в лабораториум. День предстоял горячий. Ночная метель оказалась весьма кстати – ветряки накачали в аккумуляторные батареи долгожданной энергии и теперь нужно было спешить.

Привыкший к обстоятельности Красноморов распялил свой полушубок и облачился в халат, застегивающийся на спине, что без помощи ассистента, в такую рань доглядывавшего сладкие сны, сделать было довольно трудно. Потом переобулся в специальные лабораторные башмаки и стал просматривать старые записи в тетрадях.

Когда холодный шар солнца выкатился из-за сгорбившихся под снежной тяжестью крыш, за Красноморовым приехали. Два рослых мусатовца в одинаковых серых полушубках молча застыли в дверях, ожидая, пока Красноморов соизволит оторваться от измерений.

– Пожалуйте в следственный приказ, господин Красноморов.

Василий пожал плечами – вызов пришелся не ко времени. Он боялся, что батареи не удержат энергию, которая стечет как вода из рассохшейся бочки. Спорить, однако, не стал – не хотел осложнений. Яснее ясного, что дискуссия с этими розовощекими недорослями, находящимися при исполнении, ни к чему хорошему не привела бы. Он только вздохнул, отдал необходимые распоряжения сонному ассистенту и подставил ему спину с просьбой расстегнуть халат, а затем пошел к выходу, поддерживаемый за локти невозмутимыми курсантами.

У красного крыльца стояли сани, запряженные могучим серым жеребцом. Сани – это хорошо, но могли бы и вездеходец послать, раз уж им так приспичило, с потаенной обидой, оценив степень уважения к собственной персоне, подумал Красноморов. Василия бережно усадили. Один из курсантов расположился рядом, другой устроился напротив, спиной к движению. Плечистый ездовой в черном казенном тулупе тронул поводья, и сани резко рванулись вперед.

При появлении Красноморова следователь, человек ему неведомый, несмотря на относительную малочисленность и всеобщее отдаленное родство горожан, приподнялся со своего стула и рукой пригласил Красноморова присаживаться.

Сиденье без спинки, на которое было указано Красноморову, располагалось посередине комнаты. Василий сразу же почувствовал себя неуютно, как будто бы его раздели догола и выставили на обозрение в присутственном месте.

Следователь, прищурившись, без спешки, откровенно разглядывал Красноморова сквозь стекла очков в массивной оправе, коричневый цвет которой в сочетании с низко посаженной головой их обладателя наводил на мысль о сходстве с большим угрюмым медведем, виденным некогда Красноморовым на рисунке в старинной книжке для детей. Вспомнив об этой книжке, Красноморов подумал, как быстро идут годы – это Микеша перелопатила его жизнь до основания – и ему уже совершенно не ко времени и не к месту представилось, как он бегал босым мальчуганом по теплой, прогретой солнцем асфальтовой мостовой, а теперь уже вовсе нет асфальта – старый потрескался, побурел, вздулся, пророс травой, да и настилать его давно перестали, теперь в случае необходимости на мостовые пускали каменные плиты, благо возить недалеко.

Следователь начал с выяснения личности доставленного, хотя это была пустая трата времени, откровенная дань старинной традиции. Насколько мог судить Красноморов, все и обо всех было известно до ноготка мизинца. Он не сомневался, что его визит к Микеше уже обсуждается где-то, а, может быть, и не только визит, но и – Красноморов перекосился болью – его подробности: недаром Микеша отказалась притушить светляки. Тем не менее Красноморов исправно отвечал, а следователь старательно записывал: Красноморов Василий Егорович, тридцати семи лет от роду, проживающий постоянно (это следователь многозначительно подчеркнул) в Зеленой слободе, пятый дом по правую сторону; ни в гражданском сожительстве, ни в законном супружестве не состоящий. Образование имеет верхнее: гимназиум и университет (отделение точных и нетрадиционных наук); занимает должность старшего физика в лабораториуме энергетических проблем.

Завершив официальную процедуру, следователь стал распрашивать о ходе вчерашнего заседания Совета, окончившегося так трагически. Красноморов заметил, что о начале заседания и о причинах изменения повестки дня он ничего не может сказать, поскольку именно к началу он и опоздал. Следователь удивленно приподнял брови и сделал пометку в своем блокноте.

– Почему же вы опоздали? – поинтересовался он.

Красноморов помялся: если он скажет, что был у Ефросиньи, этот медведь непременно поинтересуется, зачем он ходил туда. И нужно будет срочно придумывать повод. Ясно, что не просто чаю попить, если Великий Совет на носу, кроме чаю должно буть еще какое-то объяснение, а сказать о резистенсах – это вообще гиблое дело. Сразу же потянется ниточка: откуда резистенсы, да кто достал, да зачем они нужны Красноморову.

– Говорите только правду, – строго напомнил следователь, уловив замешательство Красноморова.

– Зашел в институт нетрадиционных исследований к коллегам и припозднился... – Красноморов развел руками.

– Что за срочность была в вашем визите?

– Да как вам сказать...

– Говорить надобно правду.

– Шел мимо, вот и вся срочность...

– Это еще не повод к опозданию.

– Виноват...

– Виноваты ли и в чем, покажет расследование. А кто эти ваши коллеги?

– Госпожа Славина Ефросинья Ярославна, старший физик, издавна консультирует меня по вопросам проведения физических опытов.

– Когда же вы появились в зале Совета?

– Незадолго до происшест... то есть до трагедии.

– Как это случилось, вы видели?

– С последнего ряда всего не разглядишь, но большую часть доклада господина Букреева, царствие ему небесное, слышал. И как он закашлялся, поперхнувшись, видимо, и кваску решил глотнуть...

– И что же вы делали дальше?

– Как и все, – пожал плечами Красноморов. – Побежал к президиуму...

– А свалку зачем устроили?

– Какую свалку? А... – вспомнил Красноморов. – Поскользнулся на луже кваса разлитого, вот и на ногах не удержался...

– Специально?

– Помилуйте, господин следователь, кто же специально падать будет в присутственном месте?

– Это еще не аргумент, – строго заметил следователь.

– Я думаю, что это мое... падение непроизвольное вообще не имеет отношения к делу...

– Вот тут вы ошибаетесь, господин Красноморов. Вы даже не можете себе представить, как много незначительных мелочей имеют самое непосредственное касательство к вышеозначенному делу.

Следователь склонился над блокнотом, не обращая внимания на Красноморова, потом, подняв тяжелое лицо, спросил, не оставляя ни секунды на обдумывание ответа.

– Чем вы занимаетесь у себя в лабораториуме?

– Физикой, – столь же быстро ответил Красноморов.