Текст книги "Дали туманные"

Автор книги: Сергей Соловьев

Соавторы: Сергей Соловьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

– Да чем же технари-то мешают Совету? Казалось бы наоборот... – подал голос Красноморов.

– А может, тем и мешают, что знаниями обладают. Ты в одной области, к примеру... И много ли вас таких, кто в физике теперь разбирается? Ты да Ефросинья Славина... Но с женщины особый спрос. Никола Каманин, тот про жизнь земную более других разумеет. Олеженька Серебрянин не только, надо думать, филисофский камень ищет. А знания – это как в старину говаривали – и сила, и оружие. И однажды довели они человечество до крупной беды. Теперь перед нами вопрос вопросов: что же делать дальше. Снова охотиться за знаниями, то есть собственными руками рыть себе могилу, или обойтись без них, у матушки-природы поучиться, помаленьку жить, наблюдать природу, не воздействуя на нее, не ставя опытов – просто связи между отдельными явлениями искать, да звездами любоваться. И абстракции математические не возбраняются. А питаться – чем земля уродит, да лес подарит. На наш век хватит... Технари же, они не столько наблюдают природу, сколько разрушают ее... Другое дело фольклористы... Гегемона Маркеловна, к примеру, собирает приметы да наговоры. Пусть она называет это наукой, то бишь научной фольклористикой. Систематизация, господа, тоже нужна и бог простит эту злобную старуху. Ведь действия ее никому не мешают, а может, и пользу приносят, если из этой систематики закономерности проглядываются. А вот когда ты, Василий Егорыч, атмосферную энергию впрок запасаешь и грозы в лабораториуме устраиваешь, это уже не так безобидно. Про атомы распадные и не говорю... Но тебя здесь никто и не обвиняет... Это лишь примеры того, чем технари мешать могут. Не тебе объяснять – ежели в Совете будет большинство технарей, то можно избежать множества ошибок, больших и малых, не зависеть от погод и воли господней, хотя все мы под богом ходим. Хуже другое – как бы в Совете теперь настоящий Наполеон не объявился...

– Это кто такой? – поинтересовался Серебрянин.

– Был такой правитель в древности, он власть монополизировал... Из простых сословий вышел, а на вершине оказался. Когда жить становится легче, кому-то обязательно неймется, и вот появляются такие, которые власть к рукам прибрать хотят... – охотно пояснил Ерема Петухин. Его слушали напряженно.

– Кто же у нас в Наполеоны-то метит?

– А вот напряги головушку...

– Да зачем надобно – в Наполеоны? Чего делить-то? – растерянно протянул Василий и все захохотали.

– А ты, Василий Егорыч, выдь из своей скорлупы, да оглянись вокруг... Возьми хоть Ванникова Никиту. Все эти старые захоронки да склады да подземные города, что в округе имеются, получается – его епархия. Но не собственность! Нашел склады с непонятными приборами, надо звать Василия Красноморова да госпожу Славину – они лучше других разберутся, что к чему. Узрел химические порошки да реактивы – это по части Николы Каманина да Серебрянина Олеженьки – пусть выясняют, чем наши предки, царствие им небесное, природу травили... Медицинские там препараты, лекарствия, ясно не толстяку и обжоре Петрушину надобно совать, он в них – ни уха ни рыла. А Егорию Лужину. Книги – это, господа, по моей части, хотя бы по первости... Так ведь нет. Ванников все под себя норовит грести. А покойный Букреев приказ готовил, обнародовать хотел, да не вышло. А указ, господа, таков: запретить выход в окрестные леса без специального разрешения. И на могильники вообще наложить арест. А кто специальное разрешение выдавать будет? Ванников! Он же второе после главы Совета лицо, он и главный наш Археолог, и все могильники, да что в них сокрыто – в его руках. Без этих старых захоронений и складов мы, ясное дело, прокормимся, но науку развивать едва ли сможем... Мы же ничего нового не придумали с Обновления... До сих пор старыми запасами живем... Нет, господа, наполеонов следовало бы попридержать.

– Кто бы он ни был, этот Наполеон – он не один, – тихо сказал Борислав Балашов и все разом повернули к нему головы, прислушиваясь, потому что за ним водилось: тихоня-математик мог долго-долго молчать, как мышь в норе, а потом выдать такое суждение, что суть разговора сразу выявится. – Он же не один, господа. С ним Мусатов, хотя он в Совет и не входит, но это чисто формально, он все равно в курсе любого дела. А у Мусатова еще и своя команда имеется – нерассуждающие курсанты, добры молодцы. А это, господа, уже другая категория людская и сила другая. Если что, они технарей могут задавить одним лишь численным да физическим превосходством...

– Войны у нас еще не было... Атомный дождь пережили. Дети мертворожденные да уродцы случались тоже. Вот тогда и пришлось первые могильники расковыривать, чтобы дозиметры какие найти да химические анализы сделать – старики последние кое-что еще помнили... А до войны внутри общины еще не докатились, – пробасил Ерема Петухин.

– Коли о войне речь зашла, – заметил математик, – она, считайте, началась. С убийства Букреева.

– Господа, да как же такое могло случиться в общине? Может быть, это случайно произошло?

– Нет случайностей в природе, господа, есть только цепочка непонятных закономерностей.

– А может, кого другого убить хотели?

– Кого? Квас, ясное дело, для докладчика поставили.

– А докладчика сменили в последнюю минуту, по воле самого покойника, между прочим! Что же, он своей смерти желал?

– Нет, господа, повестку дня и в самом деле сменил Букреев в последнюю минуту. Но повар кваску наливал позднее – своими глазами видел, проходя мимо буфетной.

– Да разве квас отравленный был? Кто это доказать может? Покойник-то и в самом деле не выдержал напряжения, переусердствовал, так сказать, а недоброжелательство, чего греха таить, имелось, и он чувствовал его, что никак не способствовало и спазм сердечный вполне могло вызвать...

– Нет, Егорий, и ты, я вижу, точку зрения этой протухшей перечницы разделяешь? И в сглаз, поди, веруешь?

– Да причем здесь сглаз, Никола? Ты шире смотри – я же о том, что смерть даже непогода может спровоцировать. А отравить при всем честном народе трудно – а вдруг кто другой опередил бы Букреева и кваску отхлебнул? А?

– А это проверить можно! – сказал Василий и все разом посмотрели на него. – Я про отраву. У меня, господа, платок сохранился, когда я падал, в луже поскользнувшись. Руки потом оттирал.

– Что же ты следствию свой платок не показал?

– А вот не показал! Меня же и так обвинили в убийстве Букреева мысленным посылом, а ежели я еще и платок бы им предъявил, решили бы, что и отрава – моих рук дело. Ведь этот медведь в следственном приказе так и заявил: докажите, мол, господин Красноморов, что вы не делали посыла.

– Василий Егорыч прав, господа, – сказал Борислав Балашов.

– Махровое невежество наших властей, как бы сказали наши предки. И укрепляется с каждым новым происшествием, – мрачно пробасил Ерема. – Это они должны доказать, что ты не виноват, а не ты оправдываться. Устал я, господа, повторять, что всякая магия еще отольется нам.

– Платок-то у тебя где?

Красноморов порылся в кармане и вытащил на свет божий тряпицу, найденную в химической подземной зале.

– Это, что ли?

– Нет, господа. Это я подобрал нынче, когда мы с Николой Денисычем склад военный посещали. Как раз в химическом лабораториуме и лежал этот платок.

– Точно нашли, – подтвердил Каманин.

Находка пошла по рукам.

– Ага, – тихо прошептал Борислав, поднося тряпицу к свече. – Тут, между прочим, господа, буковки нитками вышиты. Так что вещица меченая. А буковки, доложу вам, такие: если отбросить вензеля, которые баба своему любезному закрутила, то останется Н.В.

– Кто же у нас – Н.В.-то?

– А чего тут думать? Никита Ванников – надо понимать.

– Это еще требуется доказать, господа...

– Доказать, оно, конечно, не помешает. Очень даже просто – увести у него еще один платок и сравнить вензеля.

– А если это не он?

– Не он, так другой, за чем дело стало? Но только Никитушка Ванников вполне мог в этом складе побывать: могильники-то по его части. Да и платок, ясно дело, не старый, новый, можно сказать, холщевый платок.

– А где твой, с отравой, Василий Егорыч?

Красноморов извлек из кармана поддевки лежалый, противно рахнувший платок.

– Прошу прощения, господа, все-таки двое суток миновало.

– Чего там смущаться, право слово, не девка.

– Давай, Никола, это по твоей части. Сможешь что определить?

– Да как вам сказать, господа? Если бы точно знать, чем травили...

– Ну, это я тебе подскажу, – воодушевился Егорий Лужин. – Поскольку смерть наступила практически мгновенно – жаль сам не присутствовал – видимо, синильная кислота. Есть у тебя реактивы, Никола?

– Найдутся. Не здесь, конечно, в лабораториуме...

– А в могильнике была кислота эта?

– Затрудняюсь ответить – я-то другое смотрел, – сказал Красноморов.

9

Спал Красноморов непривычно долго. Уже давно рассвело и холодный солнечный шар, позолачивая восточную половину неба, норовил выползти во всей своей красе и яркости из-за подступающего в слободе леса. Василию грезилась Микеша с распущенной косой в прозрачной скользкой наощупь рубашке. Она говорила что-то ласковое, однако куда-то спешила, выворачивалась из его рук и под конец измотала полностью. Мысли о Микеше не оставили Василия и после пробужедения, но обида брала свое: откуда у нее, у Микеши, барахло из могильников, которое разве что самые лихие городские мужики достать могут. Эх, Микеша, Микеша, с горечью подумал он. И замуж-то она не хочет... Оно, конечно, вольница с кофеем, да с песнями под гитару, да с банькой, новые силы прибавляющей, – это праздник постоянный. А где в жизни праздник денно и нощно бывает? Потому и не хочет замуж...

Красноморов решил взять у дядьки своего жеребца Крымку да проехаться верхом, надоело месить снег по дорогам, и кости размять не мешало бы, и продышаться, а то боль непонятная после посещения могильника в голове появилась.

На половине дома, где обитали дядька с тетушкой, готовились трапезничать. Доносился будоражащий аппетит запах свежеиспеченных оладьев. Красноморов окатил лицо и плечи ледяной водой, растерся, блаженно покряхтывая, суровым чистым полотенцем, приоделся по-домашнему, и голод почувствовал.

За оконом послышались голоса. Дверь в горницу распахнулась и на пороге появился немного смущенный дядька в домашних валенцах на босу ногу и старенькой меховой безрукавке.

– Здесь он, господа, где же ему еще быть? – затараторил дядька, а потом развел руками, печально улыбнувшись Василию: так, мол, и так, сам видишь.

В горницу ввалились курсанты, но не двое, как позавчера, а целый маленький отряд. И все они были одеты как-то странно: поверх полушубков поблескивали накидки, сплетенные из тонкой металлической нити.

– Одевайтесь, господин Красноморов, – сказал старший из курсантов. – Вас приказано доставить.

Курсанты замерли у дверей. Василий облачился в поддевку, переобулся на виду, влез в тяжелый свой полушубок. А дальше курсанты повели себя и вовсе чудно: Красноморова тоже закутали в мелкоячеистую металлическую сеть и в таком виде погрузили на вездеход, стоявший прямо у крыльца.

– Что вы делаете, господа? – поинтересовался Красноморов.

– Переговоры вести не велено, – строго ответствовал старший.

Вездеход медленно полз по дороге. Один из курсантов бежал впереди неторопливой машины, другой – замыкал процессию. Оба они размахивали флажками, разгоняя зазевавшихся горожан. У следственного приказа вездеход был встречен газетчиками. Наиболее смелые из них (или осведомленные) пытались сфотографировать Красноморова через окошко вездехода. А лихой Федька Ворон, сдвинув на затылок шапку, подскочил поближе и, понимающе улыбнувшись, запечатлел Красноморова в момент, когда того выволакивали из вездехода.

Красноморов не особенно удивился столь необычной процедуре ареста. Из вчерашнего "Вестника", который занесли в слободу расторопные мальчишки, он уже знал, что якобы один из курсантов, переправлявших Красноморова в следственный приказ из лабораториума, а также следователь-медведь со странным, как выяснилось, именем Гриб, тяжко занемогли. По мнению лекаря Петрушина, такое случилось после общения их со злодеем Красноморовым. Теперь, как понял Василий, мусатовская команда решила принять меры предосторожности.

Новый следователь, разглядеть которого Василий не сумел, был отгорожен от подследственного свисающей с потолка мелкоячеистой сетью, подобной той, в каковую исполнительные курсанты завернули своего подопечного. Похоже, здесь вполне серьезно полагали, что злодейские посылы имеют электромагнитную природу.

– Итак, господин Красноморов, – начал следователь, с опаской поглядывая на Василия. – Я требую от вас чистосердечного признания вашей вины.

– А в чем меня обвиняют?

– Шутить пожелали? Не советую. А обвиняют вас, господин Красноморов, в предумышленном убийстве главы Великого Совета господина Букреева.

– Как же я убить-то его мог?

– Это вам лучше знать...

– В смерти господина Букреева я не виновен.

– Расскажите, как вы осуществляете злодейские электромагнитные посылы.

– Никак. Я даже не знаю, что это такое.

– Не притворяйтесь, господин Красноморов, мы найдем, как заставить вас сказать правду. И напрасно вы ухмыляетесь. Вы еще ответите за тот ущерб, который вы нанесли моему предшественнику господину Гриб и юному, исполняющему свой долг курсанту.

– Да причем здесь какой-то ущерб, может быть, они что-нибудь неподобающее съели или простудились грешным делом? Зачем все это представление с сеткой, только народ на улицах пугать? Вы что, серьезно думаете, что мыслию можно убить человека и что мысль имеет электромагнитную свойственность?

– Вы здесь не для того, чтобы рассуждать и вопрошать, а для того, чтобы отвечать по всей строгости за содеянное, – взвизгнул следователь и, выкатившись из-за стола, свистящим шепотом продолжал угрожать Красноморову.

В комнату вошли несколько курсантов в сетчатых накидках и, подхватив Красноморова, вскорости доставили его в острог. Подвальная камора с тусклым, явно выдыхающимся светляком была выложена металлическими листами, выкрашенными в белый цвет.

10

Он попытался ходить по своему закуту, меряя его шагами. Металлические пластины противно прогибались и скрипели под его тяжестью. Окна в этом закуте не имелось. И вообще ничего, кроме дохлого, затянутого сеткой светляка на стене, да кучи прошлогодней соломы в углу. В двери, тоже обитой металлом, был проверчен глазок с наружной задвижкой, в который время от времени кто-то наблюдал за Красноморовым. В остроге стояла немая могильная тишина, не нарушаемая никакими вздохами внешнего мира – людскими голосами, к примеру, или шумом ветра в листве деревьев.

Тишина, впрочем, только на первый взгляд казалась абсолютной. На самом деле до Красноморова доносились какие-то шорохи, мышиное шебуршание, потрескивание, непонятное утробное бульканье. Фольклористы, небось, давно бы объяснили эти звуки шалостями или любознательностью Хозяина. И разум Красноморова, видимо, и впрямь слегка помутился – нивесть сколько часов провести без пищи и даже без ведра отходного. Намеренно что ли не пожелали ставить в камору или запамятовали? Усевшись на соломе и прикрыв колени краем полушубка, он нашел что-то уютное или по крайней мере успокоительное в мыслях о скрывавшемся от глаза людского Хозяине, который, как утверждали фольклористы, есть в каждом доме – и жилом и брошенном.

Часовой механизм, не дававший Василию потерять счет времени, показывал восемь вечера. На улице, поди, стемнело. Знакомый сполох за южным лесом налился неживым розовато-зеленым сиянием, и снег на крышах уже, должно быть, впитал в себя этот непонятный свет.

Где-то далеко взмыли вверх приглушенные стенами острога голоса, среди которых ему почудился один или даже два женских. И сразу, как по команде, пришли мысли о Микеше, какая она, и как Красноморова обвела вокруг пальца. Но не может быть так, чтобы Микеша столь искусно притворялась. Невозможно это, к тому же она троюродная, не чужая совсем. Впрочем, здесь все находятся в каком-то родстве. От мыслей этих на душе стало совсем муторно. Он подумал, что будь Микеша рядом, он бы ей все простил – и что она с парнями Археолога знается, а может, и с Ванниковым самим. Простил бы, оставил хотя бы на время свою ревность и всякие амбиции – Микеша была ему нужнее собственной жизни. Он задремал и тоска его из острой и горькой превратилась в сладкую и ноющую боль.

Красноморов не понял, долго ли спал, его разбудил шум, показавшийся то ли спросонья, то ли из-за дребезжащих металлических плит оглушительно бьющим по ушам. В коридоре что-то происходило. Он сел на своей соломе, напряженно вглядываясь в дверь. Загрохотали засовы. "Да не надобно мне сетей ваших, что я своего троюродного не знаю", услышал он сердитый шепот.

И на пороге его закута появилась Микеша. То был не сон. Василий поднялся с соломы и шагнул вперед.

– Ты?!

– Васечка, бедненький мой... Вот где они тебя держат... А я тут поесть тебе сообразила. Думаю, разве они кроме хлебова дать чего догадаются...

– Микеша...

– Погоди минутку, Васечка, родненький... Ну разве так можно с человеком обращаться, – повысила голос Микеша. – Погоди минутку, Васечка...

Микеша толкнула тяжелую дверь закута. И Василий снова услышал ее горячий шепот.

– Слушай ты, молодец, как и величать тебя, не знаю, но вот что я скажу. Тебя сюда зачем приставили?

– Известно, зачем – охранять, – ответил неустоявшийся ломкий еще басок курсанта и Красноморов почувствовал его наглую мальчишескую ухмылку.

– Вот и я о том же – охранять, а не издеваться над человеком. Сколько он у вас тут сидит? Я все знаю, не утруждай свою память. А коли так, почему в каморе нет ведра отхожего? Отведи арестованного, куда положено...

– Так не велено, госпожа Зотова...

– Я те покажу – не велено! Нет такого указа, чтобы муки терпеть. Веди, а то весь Город разбужу с округами.

Курсант заглянул в камору и поманил Красноморова пальцем.

...Ничего особенного она ему не сказала – так, разные мелочи, в основном успокоительного свойства. Но и этого было достаточно, чтобы к Красноморову вернулась способность думать. После ухода Микеши он обрел почти хорошее расположение духа, хотя жизненное пространство снова сжалось до размера тюремной клети и разорвать ее прутья можно было разве что силой мысли.

Сто лет уже, если не больше, в округе действовал запрет на выход из-за границы земель, примыкающим к городским слободам. Может, в далеких путешествиях особой нужды и не предвиделось – земля вокруг Города вполне кормила. А вот заблудиться в глухих, навевавших страх лесах ничего не стоило, и костей потом не сыщешь. Что бывало, то бывало... Значит, содержалось что-то разумное, хотя и не совсем понятное, лично ему, Красноморову, в запретах этих, которые Ванников теперь хотел возродить и даже ужесточить.

О прошлом Красноморов, как он выяснил теперь, перебирая свои мысли, знал не так уж и много. А все потому что особо не интересовался, потому что привлекала его только физика и он сознательно не желать терять времени даром на изучение летописей в городском читалище. Он вообще читал мало – опять-таки физика требовала, чтобы ее не делили ни с кем. И постепенно круг его интересов сузился невероятно, прямо – такое сравнение пришло ему в голову – как размер обитаемых земель вокруг Города, если сопоставлять с размером всей планеты.

Теперь пытался вспомнить (этому еще в гимназиуме учили), что же произошло в прошлом до таинственного Обновления. Что-то очень и очень грозное, от чего, как в Писании сказано: "пропиталась ядом земля, и вода, и воздух". И сгинуло бы человечество, если бы не "защитники". В общем, надо думать, произошла непонятного свойства глобальная экологическая катастрофа, в результате которой погибло почти все население Земли, а спаслись (опять же благодаря "защитникам") только те, что остались в Городе. А что являл собой Город до Обновления? И кто такие "защитники"? С Городом не совсем ясно. Известно одно, как стоял, так и стоит. А вот "защитники" – это скорее всего физики да химики да биологи – иных он себе не представлял. Короче говоря, те, кого не без пренебрежения теперь, с легкой руки Букреева, царство ему небесное, называли "технарями". Но ведь именно "технари" в свое время, насколько Красноморов знал о прошлом, и довели планету до убийственного состояния. Они же потом и спасли то, что еще можно было спасти.

Красноморов вспомнил мертвую зловонную реку на северной окраине общины, некогда проложившую себе путь между низкими илистыми берегами. Дух был таакой, что его спутники все, как один, повернули назад, отказавшись даже обследовать местность. И по сю пору северный ветер по осени доносит временами запах мерзостно-тошнотворной гнили. А в другую поездку на вездеходах в поисках особо опасных могильников с уцелевшей техникой они наткнулись на длинную прямоугольную яму с просевшей землей, кое-где обнажившей человеческие кости. Сверкало ослепительное, весеннее солнце. Яму обступили черно-зеленые с поникшими в безветрии ветвями ели. В их тени лежал нестаявший еще ноздреватый снег, от которого веяло холодком. Прямо под ногами Красноморов увидел выбеленную временем кисть руки с шестью пальцами. Он отступил на шаг, а этот неестественный шестипалый остов еще долго стоял перед его глазами. В летописях, который хранились в тайном городском читалище (как член Великого Совета Красноморов имел туда доступ, но обычно этим своим правом не пользовался), сообщалось (как ему поведала Ефросинья Ярославна), впрочем, довольно глухо и туманно о каких-то массовых уродствах, имевших место до Обновления. Василий помнил, что в детстве его да и других мальцов пугали уродами. Но на его памяти никто истинных уродцев не видывал, хотя страшное воспоминание о них жило: переходило от поколения к поколению.

Чего однако не осталось после Обновления, так это многочисленных зверей, хорошо описанных в старинных книгах. Куда они подевались, все эти волки, медведи, кабаны, лоси? Если верить книгам, прежде леса ими кишмя кишели. Сейчас в лесах ютилась самая мелочь – белки, крысы, изредка попадались зайцы, тощие и испуганные. Из летающих выжила лишь кое-какая птичья сволочь (как писал один из древних авторов): славки, воробьи да наглые картавые вороны. В реках можно было отловить костистых, противно сопливых ершей.

По звяканью металлической защитительной сбруи в коридоре Красноморов понял, что в очередной раз сменилась стража. Моргнул и закрылся глазок. И снова все затихло в остроге. Позднее что-то железное упало и с грохотом покатилось. Мужской голос довольно внятно выругался. Красноморову показалось, что где-то в отдалении спорят, судя по тембру голосов, мужчина с женщиной. Сердце Красноморова подскочило: Микеша? Но снова наступила тревожная могильная тишина.

Тревога вытеснила все остальные мысли. Прежде в Красноморове сидела уверенность, что с членом Великого Совета ничего не сделают. Не посмеют, даже если он подозреваемый. Кишка тонка. Сначала дело нужно как следует расследовать. Но ведь расправились же с Букреевым. Даже если у того и была вина перед народом, то не такая это вина, чобы жизни лишать. Внезапно Василий понял, что и с ним могут поступить так же – придти втихоря и убить. А потом объявить всенародно – дескать, извели. Или что он сам мебя извел, злобы собственной не снес. Это даже лучше. Доступней и понятней. Совесть, мол, заела.

Когда в двери лязгнул ключ, Красноморов вжался в стену. На пороге каморы тоже кто-то замер. Красноморов поднял голову. Перед ним стояла красная, в сбившемся платке Жаклина.

– Василий Егорыч, миленький... Я вот к вам... Еле прорвалась... Поесть, попить принесла...

– Да я вроде и не голодный, – тихо сказал Красноморов.

– Как это не голодный? Время-то к полуночи...

Жаклина скинула шубу, пошарила глазами по стенам в поисках крючка, потом бросила шубу на солому, присела, жестом приглашая Красноморова, и развязала узелок.

– Пироги... Вот с черемухой, Василий Егорыч, отведайте. да не стесняйтесь, бога ради, присаживайтесь... А это запить, чтобы в горле сухо не было...

Пироги были славные, однако Красноморову и кусок в горло не шел. Но чтобы не обижать девку, он пересилил себя.

Потом Жаклина, расстегнув пуговицу холщевой блузки, вытащила из-за пазухи тряпицу, осторожно развернула ее и протянула Красноморову крохотную белую лепешку.

– А вот это, Василий Егорыч, проглотите да запейте смородиновым настоем, а то горько оченно... Только не спрашивайте, бога ради, что да откуда. Не ребенок, сами понимаете, если что непривычное, откуда оно может быть. Это "фенамена" называется. Силы и бодрости прибавляет, можно хоть трое суток не спать, и ничего...

– Зачем же мне бессонницей мучиться? Чем еще здесь заниматься, кроме спанья?

– А тут вы не правы, Василий Егорыч... Вам испытания предстоят, лучше силы не только поберечь, но и приумножить.

– Что за испытания?

Жаклина вздохнула.

– Ох, Василий Егорыч, вы как дите малое, честно слово... Вас же обвиняют... В убиении господина Букреева.

– Да не убивал я его!

– Я-то верю, ох, как верю, Василий Егорыч...

Неожиданно Жаклина заплакала.

– Ну, что ты... Ну, будет, будет, – утешал ее Василий.

– Ну, какой же вы бесчувственный, Василий Егорыч... Вы что, ничего не видите, не понимаете?

– Да вроде нет...

– Замуж меня возьмите, – еле слышно прошептала Жаклинка и спрятала лицо на груди у Красноморова.

– Да что ты? Как это замуж? Сама говоришь – обвиняют меня, а ты замуж... Не ко времени это. Я человек конченный. И потом ты не очень-то, в глазок, поди, наболюдают... И слышно все.

– Пусть их, наблюдают... Возьмете замуж-то? – всхлипнула Жаклинка.

– Но не в остроге о таких вещах говорить надобно... Да и на что я тебе дался? Неужто парней помоложе не сыскать?

Жаклинка плакала, привалившись к груди Красноморова. Ему пришлось обнять ее и по волосам погладить, успокаивая, как ребенка.

– Ну, будет, будет, – приговаривал Красноморов.

– Ох, Василий Егорыч... Ничего-то вы не понимаете...

Когда Жаклинку удалось оторвать от себя и выпроводить из закута, Красноморов, покачивая головой, зашагал по гулкому металлическому покрытию пола. Вот те на, думал он и губы его расплывались в довольной улыбке. И на что я им всем дался?

11

После ухода Жаклины Красноморов снова потерял ощущение времени. Он и спал и одновременно бодроствовал, отгонял навязчивые, набегающие друг на друга видения и о судьбе своей размышлял. Если все миром кончится, хорошо бы уйти подальше за городскую черту и поселиться одному в отшельничестве, а, может, и новые захоронения разведать, там и книги найдутся и даже – теперь он знал точно – пища на черный день. И Микешу можно было бы на эту вольницу взять, ежели согласится. Без людей оно, конечно, несладко придется, но вдруг удастся составить новую общину и жить без указаний...

Где-то за стенами острога назревал глухой шум. Красноморов прислушался – он распознал слитный гул множества голосов, над которым время от времени вздымались звонкие всплески выкриков. Красноморов почувствовал голод, но его, похоже, кормить и не собирались.

Громыхнули шаги за дверью, в закут вошли курсанты, давешние ли, другие, Красноморов не мог определить, потому что они были замотаны сетками по самые глаза. Красноморов вывели в коридор и потащили, выворачивая руки.

Через некоторое время он вдохнул морозный воздух и почувствовал острый запах еловых досок. Красноморова подняли на помост, наспех сколоченный на городской площади и запихнули в огромную металлическую клетку.

Внизу волновлась толпа. С первого ряда со злобной скорбью смотрели вдова и дочь Букреева. Их лица, обрамленные черными платками, выглядели бледными треугольниками. Рядом примостилась сморщенная желтокожая Гегемона, прятавшая руки в огромную меховую муфту. Где-то в задних рядах Красноморов узнал нацеленные на себя испуганно смотревшие из-под платка глаза Жаклинки. Встречались и другие знакомые лица, теперь отчужденно-злобные, застывшие в заинтересованном ожидании. А вот никого из технарей Красноморов не разглядел. И Микеши не было тоже. Ну, слава богу, подумал Красноморов. Нечего Микеше при его позоре присутствовать. Как-нибудь и сам справится. Да и что хотят-то от него? Поди, судить будут. Невиновного-то. Ну, дела.

В центре площади, неподалеку от помоста, стоял дубовый стол, покрытый зеленым сукном. За столом сидел мало знакомый Красноморову Ефим Кудряш, приходящийся троюродным дядькой его матери. Кудряш носил смешное и малопонятное, но почему-то почетное прозвище "полковник". Прославился Кудряш тем, что лет тридцать назад, еще в пору белоголового детства Василия, он отловил двух диковинных тварей, неизвестно откуда появившихся в речке Белке ниже плотины небывало жарким летом. Твари, каждая по метру длиной, были покрыты толстой с наростами кожей, их морды оканчивались кровожадно острыми зубами. Впрочем, твари эти вели себя весьма не агрессивно и чуть ли не с готовностью сдались в руки Кудряшу. Потом, много лет спустя, время от времени вспыхивали споры, откуда эти твари могли взяться. По старым книгам определили, что это так называемые крокодилы, никогда прежде (в том числе и до Обновления) здесь не водившиеся. А спорили о том, являются ли эти крокодилы мутантами – вырожденцами, иными словами, уродцами или же они по каким-то неведомым водным путям попали сюда из жарких и далеких стран – благо лето стояло на редкость знойное. Крокодилов поначалу выставляли на обозрение, но бедняги вскорости сдохли.

По правую руку от Кудряша Красноморов заметил высокую серую папаху Бурова-Каурова. Место слева занимал глава городского лабаза, тоже мало известный Красноморову человек.

Над гудевшей и волновавшейся толпой поднимался пар. Кудряш встал и, рубанув рукой воздух, громко произнес:

– Господа! Прошу внимания, господа! Мы собрались здесь, чтобы внимая гласу нашего многострадального народа, раз и навсегда избавить Город от страха и опасности, о которых, как невинное дитя, не подозревая, он пребывал в неизвестности столько лет. Глас народа – глас божий! Кто желает высказаться, господа?

Толпа заволновалась. Лица букреевских женщин скорбно застыли. Потом в рядах началось шевеление и к столу, возвышавшемуся над утоптанным снегом, стали подталкивать Гегемону Маркеловну.

– Господа! От имени народа слово предоставляется нашей старейшей и уважаемой горожанке госпоже Морозовой-Фрост.

Гегемона громко высморкалась в извлеченный из муфты платок и шагнула к столу.

– Давай, старая, не тушуйся!

– Хватит, натерпелись...

– Чего лыбишься? – закричали Красноморову. – Сиди теперь в своей клетке.

– Зверь – он и есть зверь...

– Скажу как на духу, – проскрипела Гегемона.