Текст книги "Дали туманные"

Автор книги: Сергей Соловьев

Соавторы: Сергей Соловьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Annotation

Предлагаемый вниманию читателя роман написан в 90-е годы совместно с покойной ныне А. Ассовской. Суконным языком рецензий, о нем можно было бы написать, что он "трактует с мягкой иронией некоторые распространенные в обществе идеалы". Что сохранялось тогда от этих утопичесих идеалов (окрашенных, разумеется, как это характерно для России, в несколько апокалиптические тона), и что осталось сейчас, вопрос особый – но из песни слова не выкинешь, да и прятать законченный текст от читателя не резон. Любопытно, что из сегодняшнего дня "Дали туманные" выглядят иронической параллелью к романам Н. Романецкого "Чародей Свет" (есть на этом сайте). Писался этот текст примерно в то же время, что и первая часть "Чародея". Разумеется, мы работали независимо друг от друга, но, видимо, в тематике было что-то, располагающее к иронии.

Соловьев С.В., Ассовская А.С.

ЧАСТЬ I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

14

15

16

17

18

Соловьев С.В., Ассовская А.С.

Дали туманные

ЧАСТЬ I

КАК МОЛОДЫ МЫ БЫЛИ...

 Огромный город, не город – труп

 Где люди жили, растет трава,

 Она приснилась и не жива.

Был этот город густым, как лес,

Простым, как горе, и он исчез.

 Дома остались, но никого.

 Не дрогнут ставни. Забудь его.

 И. Эренбург

1

Погода не жаловала. Красноморов вошел в старую часть Города, и сразу же его резиновые галоши со стершейся от времени рифленой подошвой заскользили по влажному, покрытому слоем слякоти граниту. Из низких набухших облаков мучительно медленно падали крупные, как куриный пух, снежные хлопья.

Красноморов направлялся на Великий Ученый Совет, полноправным членом которого состоял в качестве директора одного из городских институтов. Он вполне сознательно не торопился поспеть к началу заседания. Первым в повестке дня значился доклад Бурова-Каурова, посвященный анализу частушек и прибауток, рожденных в дообновленческие времена ("по достоверным косвенным свидетельствам и вновь открытым источникам", как многозначительно сообщалось в программке, присланной Красноморову). Изучив сероватую бумажку, Красноморов поморщился. Изыскания Бурова-Каурова он считал несерьезными, никому и ничего не дающими. Второй вопрос "о пользе наук" вообще воспринимался как философический, поэтому, предвидя сводящую скулы скуку, Красноморов и шел нога за ногу, меся галошами слякотную грязь. В отдалении проползли сани, запряженные пегой лошадкой. Скрежетнув полозьями по голому камню, сани завернули к старому, как сам Город, особняку Великого Совета – главной городской власти со времен Обновления.

От природы Василию было свойственно думать просто и прямо, но все кругом словно в заговор вступили, и каждый прожитый год, и каждое продвижение по службе все дальше уводили его от того естественного состояния, в котором он, как ему казалось, находился в молодости, в бытность свою младшим научным сотрудником. А тут еще мода на старину, проникшие даже в обыденные разговоры всякие "зело" и "понеже"... И сам-то Василий приучился говорить затейливо, как богатыри в былинах, которые изучали фольклористы, но ему стоило немалых усилий поверить, что каждый выплетающий цветистые обороты собеседник и думает так же, как говорит... Притворство (ежели, как иногда думал Красноморов, речь шла о притворстве) было скорее зловещим, чем смешным.

Отвлекшись от невеселых дум, Василий заметил, что поравнялся с тяжелой дубовой дверью института Нетрадиционных Исследований. Увидев в этом перст судьбы, Красноморов остановился, затопал галошами, стряхивая с валенок снег. Он вдруг сообразил, что у него есть дело к Ефросинье. Почему бы не заглянуть, раз уж оказался рядом. Да и время пройдет не без пользы.

Красноморов потянул за медную ручку неподдающуюся дверь, которая, нехотя приоткрывшись, пропустила его вовнутрь. В институтских сенях было полутемно. Красноморов остановился, давая глазам привыкнуть.

В привратницком закуте, освещенном единственной свечкой, клевала носом над толстой, закапанной воском книгой старуха Марковна. Пламя свечи качнулось на сквозняке. Длинный старушечий нос зашевелился, вбирая в себя воздух, и хозяйка его, пробудившись, подняла голову.

– Русским духом запахло. К кому путь держишь, мил человек?

– К Ефросинье Ярославне, баушка, – стараясь быть приветливым, сказал Красноморов. – Нешто не признала?

– Много вас тут ходит. Я те не баушка. Я при исполнении, – строго выговорила Марковна. – А насчет Ефросиньюшки, поглядим, на месте ли она. Время-то послеобеденное.

Марковна ткнула костлявым пальцем в небольшой пульт справа от себя. Зажегся дисплей, и на пыльном экране появилось круглое девичье лицо.

– Доча, сама-то на месте? – спросила Марковна.

– На месте, на месте, – ответил низкий грудной голос Ефросиньиной подручной Акулины.

– К вам тут гость, доча.

– Так давайте его сюда.

Экранчик погас. Электричество и здесь экономили.

Красноморов шагнул вперед к еле угадываемому неосвещенному коридору, но старуха, слишком уж серьезно относившаяся к "исполнению обязанностей", остановила его. Красноморов споткнулся на ровном месте о какую-то невидимую закавыку и с трудом удержался на ногах.

– Как к девке на свиданку, ей-богу, – хрипло хихикнула она. – Посветить надо. Место пристуственное.

Вдоль стены вспыхнула цепочка тусклых светильников.

– Иди, пока светляки горят... Пята дверь по праву руку...

Дело, по которому Красноморов решил заглянуть на огонек к Ефросинье Ярославне, было достаточно пустяковым и неспешным, просто увидев в хороводе снегопада знакомую дверь из мореного дуба, он нащупал в кармане сверточек с резистенсами, на которых из-за давности изготовления разобрать идентификационные обозначения возможности не представлялось, и вспомнил о том, что Ефросинья, добрая душа, с удовольствием отмаркирует завалявшиеся детали, да и вообще рада будет видеть его.

– ... Ну, Василий, присаживайся да рассказывай...

Ефросинья Ярославна в длинном, застегнутом на спине халате с начинающей седеть, обмотанной вокруг головы пышной косой, устроилась напротив Красноморова и приготовилась слушать.

Рассказывать, в общем, было нечего. Красноморов вынул из кармана упакованные в холщевинку резистенсы и молча показал их Ефросинье. Та, вооружившись лупой, внимательно осмотрела крохотные красные и зеленые цилиндрики с растрескавшейся краской и, покачав головой, произнесла:

– Да... Похоже, гигаомные... Однако не понимаю, зачем они тебе, Василий? Ну скажи на милость... Они же требуют высоких напряжений, а где ты их возьмешь? Где, как друг тебя спрашиваю, ты найдешь для них источники питания? Да и контакты обломаны... Лучше оставь эти резистенсы у меня. А я что-нибудь придумаю. Так сохраннее будет и тебе спокойней. Да и на что они тебе дались? На всякий случай, говоришь? Я так и думала... Все мы нынче запасливые...

– Чайку пожалуйте,– подручная Акулина поставила на край лабораторного стола, покрытого льняной салфеткой, пузатый заварочный чайник и чашки. – Варенья или пастилы яблочной, Василий Егорыч?

– Давай все, что есть в доме, Жаклина. Без церемоний. От каравая где-то еще оставалось,– распорядилась Ефросинья. – Мужиков кормить надобно – надежда человечества...

– Жаклина вот уходить от меня надумала, – сказала за чаем Ефросинья. – А что? Дело-то молодое. Ее мистическая фольклористика поболе физики интересует. Они там со Скрыбниковым Антоном, да и другие добры молодцы примкнули, научну базу подбивают. Дескать, есть рациональное зерно во всех мистических прогнозах, приметах разных, которых пруд пруди. У них это называется – управление энтропией системы. Ну, отдельной подсистемы, – Ефросинья перехватила укоризненный взгляд Жаклины-Акулины, – если точну быть... А вот механизм явления? А? Механизм явления их совершенно не интересует...

– Ну, Ефросинья Ярославна, – Жаклина-Акулина перекинула через плечо косу, – почему ж не интересует? Только до механизма не добраться. У нас пока эмпирический материал... Выявляем причинно-следственные связи...

– А, – махнула рукой Ефросинья, – какие уж там причинно-следственные связи, если одно тебя волнует, как добра молодца присушить...

Акулина слегка порозовела и склонилась над чашкой. Красноморов бросил взгляд в ее сторону и увидел налитые, обтянутые пестрыми шерстяными чулками ноги в коротких мягких сапожках.

– Про энтропийный подход наслышан... Но и вправду, что там у вас, кроме эмпирических данных? Статистика разве солидная? А результаты? Многих что ли присушить удалось или порчу навести?

– А как же, Василий Егорыч! Очень даже многих. – От волнения Жаклина-Акулина заговорила по-книжному. – Между прочим, статистика мировая дообновленческого периода только в нашей библиотеке десятки тысяч случаев насчитывает... Истинная правда. Вот, пожалуйста. Известный спортсмен ногу поломал накануне соревнований. С чего бы это?.. Авиатор, которому все завидовали, вообще разбился. Танцорка гениальная умирает в расцвете сил от белой крови... Цепочка случайностей – это только на первый взгляд. А в результате -система. И статистический анализ подтверждает... Это требует изучения... Направленное изменение энтропии...

За окнами сгущался влажный сумрак. Красноморов поблагодарил хозяек и, запаковавшись в полушубок, пошел на Великий Совет, надеясь, что нуднейший Буров-Кауров уже расправился с частушками и прибаутками прошлого, рожденными, надо думать, не только от хорошей жизни.

2

Несмотря на затянувшийся чай в обществе словоохотливой Ефросиньи и ее соблазнительно созревающей подручной Жаклины-Акулины, Красноморов опоздал не очень. Он ставил в полутемном гардеробе пахнущий влажной овчиной полушубок и стянутые с валенок галоши, в которые предусмотрительно вложил визитную карточку – чтобы не перепутали, и заскользил по вощеному паркету в зал заседаний.

К его удивлению, у микрофона высился сам Букреев, глава Совета, об изменении повестки дня Красноморова почему-то не известили. Буров же Кауров сидел рядом в президиуме, задумчиво покачивая в такт словам докладчика отливающей глянцем лысиной.

– Уважаемые коллеги! Сограждане! – слышал Красноморов. – Все вы знаете, как нежно и тепло я отношусь к нашему дорогому Евсею Прохоровичу, к нашему Севе. – Взгляды присутствующих переметнулись на Бурова-Каурова, который, неспешно привстав со стула, несколько раз поклонился. – Но меня, вопреки утвержденной повестке дня, при всем уважении к мнению Совета, который я, благодаря вашему высокому доверию, возглавляю, и которым милостию Божьей руковожу, заставили подняться на эту высокую трибуну обстоятельства. Важные, не терпящие отлагательств известия, наконец, благо народное, о котором мы денно и нощно печемся, заставили меня просить слова.

В зале стояла напряженная тишина, лишь поскрипывали изредка кресла. "Какая там высокая трибуна?" – с издевкой подумал Красноморов (микрофон на массивной деревянной подставке был установлен просто посередине стола президиума). – "И чего там просить? У самого себя не просят. Захотел и взял. Ему еще спасибо скажут..." И в самом деле. "Отец ты наш..." – услышал Красноморов шепот старой, похожей на бабу-ягу хранительницы печатей и шрифтов Гегемоны Маркеловны.

Похоже, эта еле слышная реплика была уловлена докладчиком. Букреев поправил тяжелые, сползающие к носу очки в роговой оправе, крякнул "Да" и продолжил.

– Беда никогда не заставляет себя ждать. Беда нас окружает, прячется, рядится в чужие личины, готовится напасть в самый неподходящий момент. Но беда, о которой я хочу вам поведать сегодня, не свалилась как снег на голову, она вызревала в нашем чреве и ее можно было предотвратить...

– Не томи душу! – крикнула Гегемона Маркеловна.

– А случилась она на так называемой гидростанции в Беличьем... И лишь усилия всего поселения, включая отроков и несмышленых малолеток, позволили предотвратить катастрофу. Да. Мы знаем и сочувствуем тем, кто выражает свое искреннее возмущение ежегодным цветением воды водохранилища в Беличьем. Но это, как говорится, еще цветочки, это опасность другого порядка, чем прорыв плотины. Где, в каком страшном сне еще увидишь вырастающий внезапно перед мирным домом рыбаря водяной вал, готовый пожрать в одно мгновение чад и домочадцев этого тружанина? Гидростанцию так и хочется сравнить с гидрой. И это не кажется шуткой. Зачем нужны нам подобные сооружения? Они, отвечают нам, дают электричество. А кому, позвольте спросить, нужно это электричество? И так ли оно надобно? Книжки по ночам читать? Чтение – благо, никто не спорит. Но тут и свечи достаточно, если уж не спится. А ежели и впрямь не спится – к лекарю прямая дорога... Предвижу возражения, и прежде всего от господина Красноморова: электричество, де, природное явление. Никто и не думает спорить с этим утверждением. И атомы природные. Это еще древние греки знали. Но атомы им не мешали жить, а наших недавних предков они едва не убили. То, правда, другая тема, господа, так что позвольте не отклоняться с пути намеченного. Разное есть электричество. Одно – в дружбе с природой. Судите сами: могучие облака над тучными полями, вот-вот готовые излиться дождем; добрый гений каждого дома – котофей, шерсть которого искрится под ласковой длянью хозяина. Наконец, рыба-скат, притаившаяся в мрачной глубине водоема. Но стеклянный пузырь с раскаленным металлом во чреве; опасные для жизни жилы – провода; волны, срывающиеся с антенны – эта невидимая отрава. И все для того, чтобы подслушивать и подглядывать на расстоянии – нет уж, увольте! Или пресловутые компьютеры – уродливое порождение разума... Они же питаются электричеством, пожирают его. Да. Человек – существо общественное. И то, что порой не нужно одному человеку, необходимо обществу в целом. Но многое ли, спрашиваю, надобно нашему обществу? Так ли ему нужны искусственные сооружения, портящие лик планеты? Скажу со всей откровенностью: нет, нет и еще раз нет! Предвижу возражения...

Красноморов ерзнул на своем сидении. Вступать в дискуссию было бессмысленно или по крайней мере смешно. Скажешь о добыче металла – поднимут на смех – гвозди можно достать и в ближайших захоронениях, запасов при наших темпах хватит на столетия. А цифрами здесь никого не убедишь. Язык цифр просто никто не понимает. Скажешь – тепловой комфорт, независимость от погодных условий, а тебе – готовь дровишки летом. А уж дровишек-то, ей-богу, хватит – леса необъятные. Про медицину заикнешься – веди здоровый образ жизни. На пустословие можно ответить только пустословием. Красноморов помрачнел и насупился. И решил отмолчаться. На него осторожно оглядывались.

– Вероятно, следовало бы спросить у господина Красноморова, – Букреев поискал глазами в первых рядах, и, не найдя Василия, чуть запнувшись продолжил, – или, может быть, пригласить экспертов. Госпожу Славину, например, Ефросинью свет Ярославну... Господин Красноморов уже намекал нам, что без посторонней помощи не сможет ответить на все вопросы, которые ставит перед нами жизнь. И мы послушаем, что нам скажут эти так называемые независимые эксперты. Может даже успокоимся, как дети, которых задобрят пряником. А нам, как детям малым, дакажут, что энергии просто-напросто не хватает. Но как мы должны относиться к подобным заявлениям? Пусть поднимут руки те, кому действительно не хватает... Да, господа, в этом зале таких не нашлось. А теперь об аварии в Беличьем. Как говорят записи в журналах, это старинное сооружение долгие годы не остнавливали даже для профилактического ремонта – не хотели прекращать подачу энергии. Они, видите ли, обслуживали Город с прилегающими к нему слободами. Но позвольте спросить, кто был главным потребителем? Сахарный и спиртовой заводы, центральный холодильник и институты – вот где настоящий технологический рай. Чем кончается безудержное развитие технологии мы, увы, знаем...

Зал напряженно дышал. Те, кого речь Букреева непосредственно не касалась, вольготно подхохатывали. Красноморов чувствовал себя как в тяжелом сне, когда говорят неправду, врут в глаза, калечат факты, не понимая их сути, и судят о мире с вершин – у Красноморова вертелось в голове – гуманитарного невежества. Разве не сам Букреев из года в год никаких средств не выделял на ремонт электростанции – там и жили только своими старыми силами, изнашиваясь и дряхлея, древние механизмы. Впрочем, Красноморов уже давно догадывался, что глава Совета рано или поздно затеет что-то подобное сегодняшнему. Но такого разгрома "технарей" на памяти Красноморова еще не случалось. Все в зале, кто имел хотя бы отдаленное отношение к технике или точным наукам, отчужденно молчали, потупив глаза, или старательно направляли взгляды куда-то в сторону. Красноморов понял, что не выступит никто. И одновременно осознал, что дальше жить с такой оглядкой на враждебное мнение тоже не сможет... Скопить силенок, сговориться с кем-нибудь из "лесных", оборудование свезти помаленьку и начать все на новом месте, пусть малыми силами, скромные задачи ставя... Лишь бы не растерять в пучине времени то, что уже известно. Как устроены люди... Вместо того, чтобы с минимальными затратами сберечь то, что неподвластно почти действию времени, что посроено на века и стоит уже не одно столетие (так ли уж много нужно, чтобы сохранить несколько энергоцентров и автоматических предприятий, даже сырья не требующих, да коммуникации минимальные), все силы и средства общества тратятся на возрождение полумифической старины, на на исследование магии – наговоров там всяких... Вот и Жаклинку туда затянуло, а учили девку, пестовали, смену, можно сказать, растили... И что? Статистику под наговоры подкладывает. А когда начинаются аварии, появляется страх... И пускаются искать виноватых... Впрочем, Букреев не такой уж невежда, как прикидывается. И роль техники, хотя бы в ограниченных масштабах, он отлично понимает: просто откровенно играет на невежестве других. Интересно, чего же он добивается теперь? Власти? Так он и так глава Совета. Может, единоличной власти? Ведь худо-бедно, а до сих пор все решения принимались совместно.

Закончив безразмерный пассаж, Букреев остановился и перевел дух, победно оглядывая зал.

Хоть бы хворь на него какая напала, чтобы на собственной шкуре почувствовал, что значит техника, пусть медицинская, подумал Красноморов. Он еще раз оглядел зал и понял что выступать против точно не будет никто. Отмолчатся. Все ведь отлично понимают, что голосовать можно за одно, а делать совсем другое. Рассчитывать можно лишь на негласную поддержку... жаль, что в Совете нет Ефросиньи. Все знают – светлая голова. Но взгляды у наших мужиков в целом домостроевские. По их просвещенному мнению, достаточно одной полубезумной старухи Гегемоны.

Со своего места Красноморов разглядел круглый затылок Каманина. В общем-то, свой парень, на "охоту" вместе ходили, пару вылазок делали. Кое-что выудили, не без риска, правда. "Кто не рискует, тот не пьет шампанского", горделиво произнес тогда Каманин, пряча на дно торбы фляги с драгоценными реактивами. Официально он занимался эволюцией биогеоценозов да сортировкой всего, что выжило и уцелело... Но Красноморов-то знал, что под его директорским крылышком кое-кто баловался и биофизикой и генетикой...

Или Археолог, как его называли. Ванников, лучший друг и первый заместитель Букреева. Политикан еще тот, будьте здоровы. И тоже молчит. Хотя Красноморову иногда помогает. У него, надо думать, неплохие накопления образовались. Давешние резистенсы – это от его парней...

Или вот еще мил человек, Серебрянин Олеженька. Директор института химии – философский камень ищет... Настоящие физики ему, конечно, ни к чему, но без энергии даже философский камень не синтезировать. А энергии Серебрянину много надо... Еще и потому, что у него имелась тайная лаборатория и не какая-нибудь, а радиохимическая – драгоценные металлы из растворов выуживали и, как слышал Красноморов, светляков искусственных там делали, вполне приличных – читать по ночам можно или в лабораториуме опыты ставить.

Букреев кончил свою речь, а скорее всего, просто прервался, закашлявшись. Лицо и шея его стали свекольно-багровыми. Он черпнул серебряным половником кваску из ближайшего жбана, судорожно втянул в себя пенистую жидкость, замер с удивленно выпученными глазами, потом покачнулся и рухнул лицом на стол, после чего съехал на пол, сгребая рукой сползающую под тяжестью его тела бархатную скатерть. С грохотом упал и покатился по полу жбан, рухнула тяжелая подставка с микрофоном.

Воцарилась тяжелая тишина. Она продлилась едва ли дольше нескольких секунд – хотя позднее никто не мог определить, как долго тянулось это парализующее молчание. Потом все разом зашумели, задвигали стульями. Под потолком повис истерический бабий вопль.

– Извели, батюшки мои! Караул! Держите изверга!

Отбрасывая падающие стулья, по-кошачьи мягко скользя валенками по паркету, члены Великого Совета бросились к столу президиума. Когда Красноморов, следуя за толпой, пробрался вперед, Букреев, по-прежнему сжимая в руке край скатерти, уже замер. Около него сгрудились растерянные члены Совета, и рассмотреть, что делалось в эпицентре толпы, не представлялось возможным.

– Лекаря! Лекаря! Сюда!

Главнй медик Совета, толстый Петрушин, неуклюже присел около упавшего, и пытался прощупать пульс. Потом покачал головой и развел руками.

– Нужно зеркальце, господа... Есть у кого-нибудь?

Гегемона Маркеловна порылась в ридикюле и извлекла оттуда завернутый в тряпочку осколок.

– Он уже не дышит...

– Господи, – запричитала Гегемона, – кормилец ты наш...

На паркете блестела лужа разлитого кваса. Пытаясь протиснуться сквозь толпу, Красноморов поскользнулся, падая, он невольно схватился за полу одежды стоящего перед ним человека, который тоже не удержался на ногах.

– Господа! – громкий голос у дверей заставил всех разом обернуться. – Господа! Тишина и спокойствие! Прошу всех занять свои места.

Дубовые двери были распахнуты, и в проеме возвышался облепленный снегом начальник Следственного Института. За его спиной виднелось четверо курсантов, розовощеких с мороза, безусых еще широкоплечих юнцов в форменных полушубках и лихо сдвинутых на затылок кубанках.

– Ну вот, и сыскарь объявился, – прошептал старый историк, которого ненароком только что уронил Красноморов, – теперь колесо закрутится, уверяю вас.

Откуда он взялся, этот сыскарь, подумал Красноморов. Тоже опоздал? Тогда зачем с ним курсанты? И тут же он припомнил, что Мусатов – начальник следственного института, как заведения сугубо учебного характера и достаточно утилитарного назначения, в Великий Ученый Совет не входил, так что и опоздать не мог.

Два курсанта, расстегнув тяжелые кобуры на животах, застыли у дверей, двое других последовали за Мусатовым в залу, по ходу оттесняя членов Совета, столпившихся вокруг неподвижного тела Букреева.

Когда усилиями курсантов толпу удалось рассеять, Красноморов наконец-то целиком увидел Букреева, лежащего на боку с неловко подогнутой левой ногой, обутой, как и у остальных, в валенок с аккуратно загнутым голенищем, и далеко отброшенной правой рукой, намертво стиснувшей серебрянный ковш. Букреев лежал у края подсыхающей, рахмазанной десятками подошв лужи кваса.

– Господа! – Мусатов поднял вверх руку. – Прошу внимания! Все вы очевидцы чрезвычайного происшествия. Значит, все вы свидетели. Имеет ли кто-нибудь желание высказаться? – Мусатов обвел глазами залу. – Начнем, как полагается, с дам. Гегемона Маркеловна, прошу вас.

Один из курсантов вытащил блокнот и приготовился записывать.

– Подойдите пожалуйста к нам. Надеюсь, излишне предупреждать представительное собрание о недопустимости лжи.

Гегемона высморкалась в огромный платок, спрятала его в ридикюль и прошаркала к председательскому столу, поправляя на ходу пожелтевшие кружева на шее.

– Я скажу! Я все скажу, как на духу,– кому-то пообещала она. Кончик крючковатого ее носа слегка шевельнулся, недвусмысленно давая понять, что не следует завидовать человеку, которому злобная старуха так уверенно угрожает.

– Это все наговор. Сглазили его! Зло такое послали, что убило прямо на месте. Порчу навели, а человек в возрасте, как-никак. От зависти это.

– А кто, по вашему, зло такое причинил?

– А в зале он сидит, это и ягненку ясно.

– Не можете вы назвать имя виновника сглаза?

– Могу-не могу, сами найдете, а уж ежели не найдете, тогда и помогу... Только кормильца нашего этим не вернешь...

По знаку Мусатова курсант подхватил под локоть старуху и осторожно проводил на место.

– А что скажет уважаемый доктор? – спросил Мусатов.

Толстый Петрушин развел руками.

– Перед лицом смерти медицина бессильна.

– Что же послужило причиной смерти, по вашему мнению?

– Известно что – сердечко не выдержало, – скорбно покачал головой Петрушин.

– А от чего это произошло?

Лекарь снова пожал плечами.

– Трудно сказать... Может, поволновался излишне – доклад-то ответственный... Или отрава какая в квасе содержалась... Паралич-то дыхания тоже имел место...

– Спасибо, вы свободны. Кто зелье готовил? – грозно спросил Мусатов.

– Известно, кто...

– С кухни принесли... – услужливо ответили из залы.

Мусатов кивнул молодцеватому розовощекому курсанту, тот вытянулся в струнку, без слов понимая приказание, и через минуту приволок из кухни перепуганного насмерть повара, прижимавшего к животу новый жбан с квасом.

– Твоя работа? – грозно спросил Мусатов, показывая в сторону Букреева, на губах которого выступила пена.

Повар испуганно покачал головой.

– Отрицаешь? Тогда пей!

Повар затрясся, расплескивая из жбана квас.

– Отказываешься пить, значит, ты отравил.

Повар перекрестился, замер на мгновение, глядя в жбан, шумно отхлебнул, задержал квас во рту. Потом квас с бульканьем прокатился по пищеводу несчастного. Выпучив глаза, повар испуганно замер.

– Еще глотни. Да не жалей...

Повар покорно отхлебнул еще, с усилием послав жидкость в желудок, и уставился на Мусатова, ожидая приговора.

– Свободен, – распорядился начальник Следственного Института.

Собрать с полу остатки кваса толком не удалось. Опрокинутый жбан был пуст, затоптанная лужа на полу успела подсохнуть и основательно смешаться с грязью.

Красноморов вспомнил, что у него в кармане находится мокрый от кваса платок, которым он вытирал испачканные при падении ладони. Подумав, он решил не предъявлять этот платок Мусатову.

– Господа, переписываю всех присутствовавших в зале поименно, – объявил тот.

3

Красноморов вышел в колючую метель. Где-то вдалеке проглядывали охваченные снежным хороводом тумманные желтые шары уличных светляков. О том, чтобы в такую погоду возвращаться в слободу, не было и речи. Занесет где-нибудь, споткнешься и не встанешь, замерзнешь и все дела. И едва ли кто возьмется подвезти сейчас.

Злосчастное собрание вставало перед глазами. Едкая старуха Гегемона откровенно намекала на Красноморова как на виновника сглаза. Едва ли кто-нибудь принял ее выкрики всерьез, мужики народ умный, впрочем, не все, ох, не все. И тень подозрения осталась...

Он прошел почти вслепую три квартала, потом остановился у тяжелой дубовой двери с круглым окошечком на уровне глаз. так получилось, что ноги сами привели его в знаменитую пименовскую чаевню.

Дверь, около которой намело небольшой сугроб, с трудом поддавалась. Скользя по половицам полутемных сеней, Красноморов нащупал ручку второй двери и остановился на пороге тускло освещенной залы. Когда глаза привыкли, увидел за массивной резной стойкой самого Пимена.

– Василий! Пожаловал к нам, душа моя! Раздевайся... Гей, девки, гость у нас...

Нивесть откуда выкатившиеся пименовы племянницы в синих до полу сарафанах, обмениваясь ласковыми смешками, стянули с Красноморова облепленный снегом полушубок и тугие галоши, и волосы ему пригладили, и к рукомойнику потащили, где он с удовольствием отмыл липкие от засохшего букреевского кваса пальцы, и за стол усадили, и сами рядом устроились, одинаково подперев головы в кокошниках кулачками.

Пимен самолично преподнес Красноморову кружку с медовухой и шуганул девок – те, затрепетав синими подолами, скрылись за внутренней дверью.

– Вижу, брат, на душе у тебя того... – хрипло сказал Пимен. – Сглазили его... Царство ему небесное... Верю... Да... У нас этим балуются... Но не ты... Тут уж меня не проведешь... Сглазить ведь как можно? Стихийно... Самостийно то есть... Вот пожелаешь недругу чего уж там взбредет... Или позавидуешь вдруг... Главное, чтоб внезапно... Резко... Как буря... Стихийно... Одним словом... Ну там, что баба у него хороша, да не про твою честь, или что еще...

– Да какая там баба? У Букреева-то? – вяло спросил Красноморов, отхлебывая медовухи, которая медленной горячей струйкой стекала в желудок.

– Ну, это я к слову... Не обязательно баба... Можно чему угодно позавидовать... Здоровью, например, вот не берет его ничто... А? Или успехам... Удаче... И все! Мир изменился... И нет тебе больше счастья... И баба не та стала, то ли телом поплохела, то ли на другого поглядывает... Это, брат, закон природы...

– Нет такого закона! Ну сам посуди, как мысль, неосознанная, невысказанная, на худой конец, может мир изменить? Как, объясни, если можешь?

– Объянить не могу... Но факты есть. И не попрешь ты против фактов... Ну, тебя я не виню... Только вот они... стеной всполошились... все против одного...

– Глупости все это... Отравили его... Смерть же мгновенная... Что-нибудь вроде цианистого калия, не знаю уж, где раздобыли...

– А как докажешь?

– Да почему я должен что-то доказывать? Это пусть Mусатов доказывает...

– Да подозревают-то тебя...

– А ты-то откуда знаешь?

Пимен кривовато и загадочно усмехнулся.

Входная дверь внезапно распахнулась и на пороге показалась женская фигура в платке, замотанном так, что открытыми оставались только глаза.

– Вот он где, мой Васечка... Дай мне его сюда, Пимеша... Он сегодня мой... Пойдем, Васечка!.. От людей подальше... Сердце подсказало...

Женщина скинула с головы платок и Красноморов узнал свою троюродную кузину Мику Золотову, но остался сидеть, пригвожденный пименовской медовухой.

– Ты что ему поставил? – строго спросила Микеша Пимена.

– Сама знаешь, что. Наше, мужицкое... Поддержать надо парня. Ведь всем миром навалились...

– Да не то ему сейчас надобно, вот ведь дурные головы...

В глубине пименовского дома стабой трелью зазвенел колокольчик телефона.

– Дядюшка, вас до аппарату просят, – выглянула в дверь одна из хозяйских племянниц.

– Пошли, Васечка...

Микеша помогла Красноморову вздеть на плечи полушубок и они с Микешей снова нырнули в бешено крутящуюся слепую метель. Они покатились по заснеженной улице, грубо подгоняемые в спину ветром. Красноморов послушно держал маленькую ручку в шерстяной варежке и шел, спотыкаясь: медовуха горячим свинцом тяжелила ноги.