Текст книги "Черный колдун"

Автор книги: Сергей Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Глава 6
ЕЛЕНА

– Хватит, благородный Рекин, – поморщился Чирс – Я понимаю твое состояние, но пора взять себя в руки. И запомни: управлять овцами в загоне не так уж сложно, достаточно показать им кнут и пообещать много свежего корма. После этого они будут радостно блеять при виде твоих грязных сапог. Нет здесь никакого колдовства, а есть точный расчет и знания, накопленные поколениями. К сожалению, эти знания вырождаются в откровенное шарлатанство. Ты видишь не рассвет Храма, а его медленное угасание.

Чирс придвинулся почти вплотную к Лаудсвильскому, темные глаза его холодно заблестели:

– Найди мне амулет, Рекин, и я осыплю тебя золотом с головы до ног.

Посвященный Чирс был сегодня уж слишком откровенен. Рекин и раньше догадывался, что возня вокруг утерянной реликвии Храма началась неспроста, но он никак не предполагал, что все это так серьезно. Скользкие мысли появились в голове владетеля, но, взглянув в холодное и насмешливое лицо Чирса, он от них отказался.

– Ты разумный человек, благородный Рекин, а мне всегда хотелось, чтобы разумных людей в этом мире было больше, а главное – чтобы они жили подольше.

Лаудсвильскому стало не по себе. Его пытались втянуть в заговор, целей которого он не знал, да и не хотел знать.

– Благородный владетель Лаудсвильский, один из самых могущественных владетелей Лэнда, в глазах нынешних заправил Храма не более чем пыль под солнцем, варвар, которого они в своем глупом самомнении никогда не признают равным себе. Тебя ведь так и не допустили к ногам посвященного Геронта, благородный Рекин?

Лаудсвильский помрачнел. Чирс был кругом прав: владетеля приняли куда менее любезно, чем он ожидал. А главное, цели, которые он ставил перед собой, никого в Храме не интересовали. Но сможет ли Чирс ему помочь, вот в чем вопрос.

Длинные полы расшитого серебром кафтана Чирса колыхались в такт шагам. Горданец, как успел заметить Рекин, не любил долго оставаться на месте. Разговаривая, он прохаживался по залу, ловко огибая тяжелую мебель, сделанную из неизвестных владетелю пород деревьев, и бросал время от времени на собеседника взгляды, в которых проницательность сочеталась с насмешкой.

Благородный Рекин предпочитал разговаривать сидя – хоть какая-то опора в мире, который засасывал его с неутомимостью Змеиного болота. Лаудсвильский на мгновение почувствовал удушье и торопливо расстегнул ворот рубахи:

– Я сделаю все, что в моих силах, посвященный Чирс.

Ответ ни к чему не обязывающий, но лояльный. Впрочем, конкретных предложений ему пока сделано не было, если не считать просьбы способствовать в поисках амулета.

– Было бы неплохо, если бы мальчишка хоть в чем-то мне помог.

– Я же сказал, что он ничего не помнит.

Чирс вдруг застыл на месте и прислушался. В этом странном зале не было окон, хотя солнечный свет проникал сюда в достаточном количестве, но какими путями, Рекин затруднился бы ответить. Владетель тоже напряг слух, пытаясь определить, что же так насторожило хозяина.

– Кажется, это она. Мой племянник называет ее Еленой. Быть может, она поможет нам.

Рекин пожал плечами, ему это имя ничего не говорило, но посвященному Чирсу видней, каким способом воздействовать на родственника.

– Жрец Ахай, Первый Меч Великого, просит твоего внимания, посвященный Чирс, – доложил слуга.

Лаудсвильский вновь стал мучительно вспоминать, где же он видел этого плосколицего гнома.

– Это Хой, – подсказал ему Чирс, – когда-то он служил Тору Нидрасскому. Я выкупил его раненого у степняков после разгрома меченых.

Бес вошел в зал уверенным шагом. Рукояти мечей угрожающе торчали над его плечами, да и во всем облике чувствовались сила и уверенность в своем праве презирать мир вообще, и сидевшего в кресле варвара в частности. Меченый сильно подрос – ростом он теперь не уступал ни брату Гарольду, ни покойному отцу. Зато глаза Бес унаследовал от дяди Чирса: холодные, как провал колодца из ночного кошмара, в который летишь и летишь, задыхаясь от леденящего душу ужаса.

– Я рад видеть тебя, жрец Ахай, – Лаудсвильский поднялся и с достоинством поклонился.

Бес чуть повернул в его сторону голову и ответил небрежным кивком. В глазах его Рекин увидел только обычное для горданцев высокомерие и равнодушие. Неужели он, Рекин, ошибся тогда во дворе? Быть может, его ослепила собственная ненависть к меченым? Он узнал Беса сразу, как только увидел, и ему показалось, что и тот его узнал.

– Благородный владетель прибыл к нам из Приграничья, – пояснил Чирс, – это рядом с крепостью, где ты родился.

– Я помню, – ответил Бес, – кажется, их называют духами.

На лице Лаудсвильского появилось довольно кислое выражение. Чирс засмеялся:

– Это не совсем так, достойный Ахай. Приграничье расположено несколько дальше.

Бес пожал плечами, лицо его сохраняло брезгливо-скучающее выражение. Он явно не собирался напрягать память по поводу столь ничтожного субъекта, как прибывший неведомо откуда варвар. Лаудсвильского порадовало такое не внимание меченого.

– Посвященный Халукар, Чуткое ухо Храма, шлет тебе привет, посвященный Чирс, и заверяет в вечной дружбе.

Тень набежала на лицо Чирса, похоже, он не был обрадован этим приветствием:

– Я рад, что мой племянник удостаивается внимания первых лиц Храма.

– Я виделся с Геронтом, – самодовольно ухмыльнулся Бес – он подарил мне этот камень.

– Не забывай прикладывать руку к сердцу, когда произносишь имя наместника Великого. – Чирс взял из рук Беса камень, засверкавший всеми своими гранями в свете только что зажженных светильников. Кажется, посвященного удивило и насторожило внимание первых жрецов Храма к племяннику, во всяком случае весь его облик выражал скорее неудовольствие, чем восторг.

– Что ты помнишь об острове на озере Духов? Бес поднял на Чирса удивленные глаза:

– Я не помню острова.

– А женщину?

– У меня было много женщин, – равнодушно бросил Бес – Какую именно ты имеешь в виду?

– Речь не о потаскушках, – брезгливо поморщился Чирс – Я говорю о женщине, которую ты любил.

– Я никого не любил и не люблю, – глаза Беса холодно блеснули. – Я и мать свою не помню.

– Твоя мать умерла, когда ты был еще младенцем, – поспешно сказал Чирс.

– Ну, вот видишь, – успокоился Бес – Воспоминания мешают сосредоточиться, а с пешками не так-то просто управляться, особенно когда их не десять, а пятьдесят. Посвященный Геронт сказал, что я самый способный кукловод из всех, кого ему довелось видеть.

Чирс в раздражении прошелся по залу. Лаудсвильскому еще не доводилось видеть властного горданца в столь отвратительном состоянии духа. Неудержимое самохвальство мальчишки приводило его в ярость. Похоже, у Чирса были свои виды на Беса, и вмешательство посвященных Геронта и Халукара могло разрушить далеко идущие планы. Одно из двух: либо мальчишка действительно был незауряден настолько, что восхищал даже посвященных, либо от внимания верховных жрецов не ускользнула возросшая активность Чирса. Рекин плохо знал внутреннюю жизнь Храма, зато далеко не был новичком при нордлэндском дворе, и как бы ни различались системы управления в разных мирах, люди везде одинаковы, со всеми их страстями, подлостью и склонностью к авантюрам. Лаудсвильскому стало легче от этого мудрого вывода, он почувствовал себя увереннее и спокойнее в этом липком, как паутина, краю.

Хой ввел в зал закутанную в дорожный плащ женщину, Плащ был бурым от пыли, лицо незнакомки – бледным от усталости. Лаудсвильский покосился на Беса, тот с любопытством разглядывал подаренный Геронтом злополучный камень и, казалось, не обращал на женщину внимания. Чирс сам помог незнакомке освободиться от плаща. Женщина была красива, но не особенно молода, лет на десять старше Беса, как отметил про себя Рекин.

– Я знала, что он меня забудет, – сказала женщина Чирсу с едва уловимой горечью. – Вы изуродовали его душу.

– Моя душа мне вполне по вкусу, – холодно заметил Бес, – но меня удивляет, что посвященный Чирс позволяет своей наложнице оскорблять гостя.

– Я приготовил эту женщину для тебя, – спокойно отозвался Чирс.

Бес поднялся, подошел к женщине и взял ее за подбородок. Глаза их встретились. Лаудсвильскому показалось, что рука Беса дрогнула. Женщина отступила на шаг и отвернулась. Чирс знаком отпустил незнакомку и повернулся к Бесу:

– Ты поедешь в Приграничье вместе с владетелем Лаудсвильским и этой женщиной. Такова моя воля, жрец Ахай.

Бес равнодушно пожал плечами:

– Меч Храма всегда готов к походу.

– Благородный Рекин проводит тебя до места. Ты должен вспомнить, где находится пещера. Ты был там с женщиной. Черноволосой, с нежными руками.

Глаза, Чирса буквально впились в лицо мальчишки. Лаудсвильский поежился от прихлынувшего страха.

– Я вспомнил, – кивнул головой Бес, – там были стол, очаг, лежанка и эта женщина.

– Нет, это другая пещера. Вспоминай: пещера и два скорпиона.

Лицо Беса исказила гримаса:

– Они находятся за каменным идолом. Она положила их туда.

– Кто она? – спросил Чирс, и голос его прозвучал хрипло, а глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит от напряжения. Лаудсвильский сжался в кресле: пропади они пропадом, эти храмовики, со всеми их фокусами.

– Елена, – облегченно вздохнул Бес, – пусть она вспоминает.

Чирс бессильно опустился, точнее, упал в кресло:

– У тебя голова из чугуна, это тяжело даже для меня.

– Я сделал все, что мог, посвященный, – усмехнулся Бес – Я вспомнил женщину, а об остальном она расскажет тебе сама.

– Она не расскажет, – покачал головой Чирс. Беса слова посвященного удивили:

– Я займусь ею сегодня ночью, и к утру она вспомнит даже час своего рождения.

Лаудсвильский поморщился и бросил на Чирса вопросительный взгляд. Горданец в ответ только передернул плечами. Этот жрец Ахай, судя по всему, мог дать сто очков вперед меченому Бесу, так что совсем не случайно на душе благородного владетеля после разговора остался неприятный осадок.

Бес сидел в кресле у камина, вытянув длинные ноги, и бездумно смотрел на огонь. Его расслабленная поза, как и обветренное худое лицо, выражала откровенную скуку. Пожалуй, в нем мало что осталось от того мальчика, каким Елена знала его два года назад.

– Ты звал меня, достойный Ахай?

– Я знаю, что ты здесь, – небрежно бросил он через плечо, – но время для сна еще не наступило.

– А ты уверен, что не спишь сейчас?

Бес резко обернулся: женщина была одета так же, как тогда, на острове. Он помнил ее руки и помнил, что их прикосновение было ему приятно. Но его раздражало ее поведение, слишком напористое и независимое для обычной наложницы.

– Я помню тебя, Елена. Помню, как мы шли по подземному потоку твоей пещеры.

– Это была не я, Бес, – она вдруг уткнулась лицом в его плечо и заплакала, – это была твоя мать.

Наверное, следовало оттолкнуть ее, а может быть, просто выставить за дверь, но он почему-то не сделал этого, а стал гладить ее мягкие длинные волосы.

– Меня зовут Ахаем, женщина, и моя мать умерла много лет тому назад.

– Неправда, она умерла недавно. Ты должен вспомнить, Бес.

Он медленно поднялся и отошел от камина к столу. Эта женщина заслуживала хорошей порки, поскольку пыталась залезть в душу достойного Ахая, но в ее облике было нечто, мешавшее ему развернуться и ударить. Наверное, он очень любил ее в той, прежней, жизни. Но сейчас он Меч Храма, достойный служитель Великого, и любовь этой женщины ему не нужна. Зачем посвященный Чирс прислал ее?

– Я не хочу возвращаться в прошлое. Я помню, как плохо мне было тогда, и этого достаточно, чтобы все забыть. С тобой мне было хорошо, – он неожиданно ласково улыбнулся ей и даже обнял за плечи.

Он возвышался над ней на целую голову, а два года назад они стояли вровень. И плечи его стали шире, и руки сильнее. Жрец Ахай. Он был почти чужим, а Елене нужен был прежний Бес, мальчик, ставший ей дороже всего на свете.

– Ты должен вспомнить, Бес.

– Хватит, – он оттолкнул ее почти с ужасом. – Я не хочу вспоминать!

Губы его дрожали, а в глазах была такая боль, что ей стало страшно за него. Он не хотел вспоминать, потому что там, за черным занавесом, он оставил столько крови, ненависти и предательства, что возвращение в прежнюю жизнь было бы для него равносильно возвращению в ад. Храм отнял у него память и подарил другую, убогую жизнь, и он цеплялся за навязанные ему призрачные образы, как цепляется за пустоту человек, балансирующий на краю пропасти. Он боялся самого себя, меченого Беса из Ожского бора, в душе которого поселились ужас, боль и черная ненависть к миру. И все-таки он не стал жрецом Ахаем, пустой и холодной куклой, совершенной машиной убийства. Пока не стал. Он любит ее даже сейчас, когда она причиняет ему страшную боль. Она вернет ему самого себя, вылечит страшную рану в его душе, и, наверное, они еще будут счастливы.

Глава 7
КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЕТСЯ…

Лаудсвильский оглянулся: Бес ехал рядом с женщиной, а пятьдесят его пешек пылили позади. Путешествие близилось к концу. Нельзя сказать, что оно прошло спокойно. Благородный Рекин поежился, вспоминая меч степняка просвистевший в считанных сантиметрах от его шеи. Миг, и не было бы на свете владетеля Лаудсвильского, с его честолюбивыми замыслами и почти безумными надеждами. Рекин не раз смотрел в лицо смерти, но с каждым разом выдерживать взгляд косоглазой становилось все труднее. Жажда жизни не убывает с годами, наоборот – с каждым прожитым днем она возрастает до боли в истрепанном сердце, до рези в слезящихся глазах. Спас владетеля Крол, разваливший степняка одним ударом от плеча до пояса. Рекин в порыве благодарности подарил ему золотой перстень, чем вызвал приступ веселья у достойного жреца Ахая. Этот молодец пугал Лаудсвильского даже больше, чем бескрайняя степь по ночам, когда в почерневшем мире слышатся крики таинственных и невидимых существ. Это души людей прежнего загубленного мира плачут о своей несостоявшейся жизни, так, во всяком случае, объяснял ему старый друг жрец Кюрджи, оставшийся в Храме еще на некоторое время. А жаль – обратный путь бок о бок с разумным человеком и прекрасным собеседником показался бы короче.

Лаудсвильский с надеждой вглядывался в горизонт, где вот-вот должна была появиться громада храмовой крепости. Он ждал конца путешествия как спасения, как избавления от опасного соседства. Благородный Рекин никому бы не желал такого спутника, даже лютому врагу. Мальчишка оказался дьяволом, и владетель молил Бога, чтобы память никогда не вернулась к этому подонку. Бедная женщина. Она бледнела от одного его прикосновения. Рекина так и подмывало вмешаться и пресечь ночные забавы этого безумца, но, встретив взгляд его темных холодных глаз, владетель обмякал душою и терял всякую охоту к спорам. В присутствии Лаудсвильского этот ублюдок едва не убил несчастного обывателя, вся вина которого состояла лишь в том, что он недостаточно поспешно снял шапку перед достойным Ахаем. Рекину никогда не забыть почерневшего от удушья лица несчастного. Достойный выкормыш Храма убивал людей взглядом, и кривая ухмылка играла при этом на его губах. Лаудсвильский поежился, вспоминая страшный крик Елены. Этот крик, как ни странно, остановил монстра, и он оставил жертву в покое.

Пешкам достойный Ахай отдает приказы иной раз, не раскрывая рта, и не было случая, чтобы они замешкались с их выполнением. А ведь пешек не назовешь безумными, во всяком случае, они боятся смерти и боли. Тот же Крол в бою действует вполне самостоятельно, и голову владетелю он спас по собственной инициативе. Достойный Ахай и пальцем бы не пошевелил ради благородного Рекина. Оберегал он только Елену, и горе было тому, кто оказывался вблизи его длинных рук. Такого бойца Лаудсвильскому встречать еще не приходилось. Тор Нидрасский, с которым Рекину едва не пришлось драться на поединке, был искусным фехтовальщиком и прекрасным воином, но Тор был человеком, наверное, лучшим из всех окружавших его друзей и недругов. Многие упрекали владетеля Нидрасского во властолюбии, но никто и никогда не упрекал его в жестокости. Откуда же тогда взялся этот монстр? Робкий внутренний голос нашептывал Лаудсвильскому, что, быть может, он сам приложил к этому руку, и тогда Рекину становилось не по себе.

– Крепость! – воскликнул Лаудсвильский. – Наконец-то.

Ахай и Елена догоняли его. Вид у достойного жреца был невозмутимый, а на лице женщины владетель прочел громадное облегчение. Плащ Елены посерел от пыли, щеки ввалились, а большие глаза смотрели на мир с болью и, показалось Рекину, с испугом – похоже, путешествие с этим ублюдком измотало ее.

– Кажется, кто-то едет нам навстречу.

– Это Санлукар, комендант крепости, – поспешил успокоить спутников Рекин.

Лаудсвильский обнял дорогого друга с таким пылом, что тот даже слегка растерялся от столь бурного проявления чувств. Бесцветные глаза Санлукара скользнули по лицу высокомерного горданца, который был плотно окружен отрядом пешек. Последних было слишком много для одного кукловода, и достойный Санлукар удивленно озирался по сторонам в поисках его товарищей.

– Я один, – усмехнулся Ахай, верно угадавший причину растерянности коменданта крепости.

Санлукар вопросительно посмотрел на владетеля Рекина, но тот лишь обреченно кивнул головой.

– Я привез тебе письмо от посвященного Чирса, достойный. – Жрец Ахай небрежно протянул бумагу коменданту.

– Я рад, что посвященный вспомнил о таком ничтожестве, как я.

– Нам нужен отдых, – скривил губу достойный Ахай. – Моя женщина устала.

Санлукар покраснел от обиды и гнева. Этот высокомерный горданец не потрудился слезть с лошади, разговаривая с достойным жрецом, Мечом и Оком Храма в Северных землях.

– Это племянник Чирса, – шепнул ему на ухо Лаудсвильский.

Санлукар мгновенно остыл – юнец, конечно, нагл без меры, но с посвященными лучше не ссориться.

– Моя крепость к твоим услугам, достойный.

Жрец Ахай небрежно кивнул коменданту и поехал вперед в полной уверенности, что никакая сила не способна остановить ход коня, управляемого столь твердой рукой.

– Наглец, – просипел ему вслед Санлукар.

– Ему покровительствует сам посвященный Вар, Левая рука Великого, – Лаудсвильский со значением посмотрел на неосторожного приятеля. – О посвященном Чирсе я уже не говорю.

Конечно, благородный владетель прав: в Храме не любят невыдержанных и опрометчивых. Кому как не достойному Санлукару это знать. Терпение и послушание во славу Великого – самые важные достоинства воина и жреца. Гости приезжают и уезжают, а Санлукар остается хозяином этих Богом забытых мест. Впрочем, комендант крепости настолько обжился в диком краю, что его совсем не тянуло в Хянджу, хотя он не признался бы в этом никому, даже дорогому другу Рекину Лаудсвильскому, который один из немногих, быть может, понял бы его.

Достойный Ахай чувствовал себя не слишком уверенно в густом лесу. Он покосился назад, где слуга Лаудсвильского помогал Елене спрыгнуть с седла.

– Это здесь, – сказал слуга и бросил испуганный взгляд на Беса.

Жрецу Ахаю место не нравилось, и вообще поиски таинственной пещеры казались ему глупостью. Он ничего не помнил и не хотел вспоминать. Пусть посвященный Чирс сам ищет свои сокровища, а Мечу Храма нечего делать в чужих краях. Если бы не Елена, Ахай давно бы повернул коня в жаркие степи и не стал бы слушать в непривычном и пугающем месте крики ночных птиц.

– Мы остаемся здесь, – сказала Елена.

Жрец Ахай сердито хлопнул плетью по голенищу кожаного сапога. Он боялся леса, а уж тем более леса ночного, но никакая сила не заставила бы его сознаться в этом. Он с трудом удержался от того, чтобы не сорваться с места и не броситься прочь, куда глаза глядят. Счастье еще, что сгустившаяся мгла мешала женщине видеть его испуг.

Слуга низко поклонился Елене и поспешил к своему коню. Достойный Ахай выразил по этому поводу неудовольствие, но Елена успокоила его: – Я выведу тебя обратно.

Лес встревоженно шелестел зелеными листьями, пытаясь запугать чужаков, бесцеремонно вторгшихся в его пределы. В таинственном мраке могучие исполины распахивали ветви-руки, чтобы задушить в объятиях неосторожных путников. И шепот листьев, и крики птиц, и треск сухих ветвей под чьими-то крадущимися шагами – все это было смутно знакомо достойному Ахаю и одновременно пугало его новизной. Шепот леса казался ему и угрожающим, и одновременно успокаивающим, словно сквозь враждебную какофонию звуков прорывалась знакомая мелодия. Он на конец слез с коня и присел на землю рядом с Еленой. Та взяла руки молодого человека в свои и крепко сжала. Для Елены лес не был врагом, она погрузилась в его зачаровывающую глубину, как погружается усталый путник в освежающую прохладу медленно бегущих вод. Лес был ее стихией, он принял женщину как родную и убаюкивал сейчас с нежностью матери.

Достойный Ахай ощутил причастность Елены к таинственному миру и прижался к ее трепетавшему от прихлынувших чувств телу. Она вдруг запела тихую протяжную песню, которая, сливаясь с мелодией леса, становилась его неотъемлемой частью, как будто была рождена единым дыханием горячих губ, прильнувших друг к другу в порыве страсти и безграничной нежности. Жрец Ахай, убаюканный этой мелодией любви, затих, прижавшись щекой к ее коленям, благодарно принимая тепло рук, ласково гладивших его плечи.

Он уснул почти сразу, полностью вверяя ей свою жизнь, и спал долго без ставших уже привычными страшных сновидений. Елена ласково перебирала его мягкие волосы и смотрела в спящее нахмуренное лицо с нежностью матери, отыскавшей давно потерянного сына. Нет, пожалуй, еще не отыскавшей. Он принадлежал ей только спящим, а наяву поспешно ускользал в чужой, силой навязанный ему мир. И этот мир терзал и коверкал его душу. Этот красивый мальчик с нежным, почти девичьим лицом был жесток, и даже не просто жесток – он был чудовищем. Он утратил меру добра и зла и убивал с пугающей простотой и бессердечием, не зная ни жалости, ни сострадания. Чужая боль скорее забавляла, чем пугала его, и он шел по телам убитых с такой же легкостью, как другие по опавшим листьям. Чудовищная машина раздавила его душу, и только она, Елена, может спасти его от вечного мрака холодного черного колодца, в который он скользит с пугающей быстротой.

– Бес, – тихо позвала она, – нам пора.

Он открыл глаза, но не проснулся. Жрец Ахай продолжал спать, и это Бес, меченый из Ожского бора, всматривался сейчас в темноту.

– Пещера, – напомнила ему Елена. Бес пригнулся к земле и бесшумно скользнул вверх по склону. Он крался меж кустов, прячась за камнями, окруженный сотнями врагов, и их выползающие из темноты оскаленные личины смеялись над тщетностью его усилий. Но они явно поторопились с выводами, Бес снова обманул всех своих врагов, и вздох разочарования, вырвавшийся из ненавистных глоток, стал для него наградой.

Елену поразило, с какой легкостью он отыскал вход в пещеру. Камень, который, казалось, не сдвинули бы с места и десятки рук, легко откачнулся в сторону, пропуская их внутрь. Бес толкнул его плечом, и камень с такой же удивительной легкостью встал на место. В пещере было темно, но Елена предусмотрительно прихватила факел, и сейчас он освещал небольшое пространство перед входом. Елена покосилась на Беса, но тот неподвижно стоял на месте, закрыв глаза. Она схватила его за руку и потащила в глубь пещеры, поражаясь тому, как равнодушно он переставляет ноги, не предпринимая попыток взять инициативу в свои руки. Ноги Елены погрузились в воду, и она остановилась, не зная, что делать дальше. Вероятно, это и был тот самый подземный поток, о котором Бес так часто вспоминал в бреду.

У двух валунов он остановился и принялся спокойно раздеваться. Елена последовала его примеру – сбросила с себя одежду и положила на камень. Бес не пошел в воду, он протянул ей руку и замер. Иначе и быть не могло. Это Данна вводила его в свой таинственный мир, а он только послушно шел следом, полностью ей доверяя. Судя по всему, идти надо вперед, не пугаясь и не оглядываясь назад. От обжигающей холодной воды у Елены перехватило дыхание. Дно медленно уходило вниз, и вскоре вода сомкнулась над их головами. Елена подняла руку и обнаружила над головой каменный свод пещеры. Ее охватила паника, но она быстро взяла себя в руки. Данна не раз ходила этим путем, поэтому надо терпеть, чтобы не погубить себя и Беса. Ей не хватало воздуха, казалось, что этот путь не закончится никогда – поднятая рука все так же безнадежно упиралась в каменный свод. Был момент, когда она почти потеряла сознание и только чудом не наглоталась воды. К счастью, дно стало подниматься. Елена с всхлипом потянула и себя воздух. Рядом тяжело вздохнул Бес. Эта часть пещеры была освещена: слабый лунный свет падал сверху, высвечивая стоявших в углу каменных истуканов. Елена вздрогнула, увидев их, но тут же взяла себя в руки.

Бес устало опустился на камень, тело его подрагивало от холода. Елена подошла к очагу и зажгла приготовленное чьей-то заботливой рукой топливо. Огонь занялся быстро, осветив все уголки пещеры. В двух шагах от себя она обнаружила то, что искала: два черных скорпиона, сцепившись в смертельной схватке, безжалостно вгоняли острые жала в тела друг друга. Чирс будет доволен. Но она шла сюда не только за этим. Бес перестал дрожать, его большие темные глаза бессмысленно уставились на ближайшего истукана. Он спал и не спал, пытался и не мог вспомнить что-то важное. Елена бросила в очаг найденный здесь же порошок, и пещера сразу же заполнилась удушливым дымом. Бес тяжело задышал и сполз вниз, на каменный пол пещеры. Елена подхватила его обмякшее тело и сжала ладонями виски. Ей было плохо, она задыхалась, но упрямо продолжала удерживать меченого. Бес дрожал всем телом и отчаянно тряс головой, пока не затих, прижавшись затылком к ее животу.

Елена не знала, сколько прошло времени, дым медленно рассеивался, но Бес продолжал все так же неподвижно сидеть на полу, уронив голову на грудь. Ей стало страшно, и она встряхнула его изо всех сил. Бес наконец поднял голову и посмотрел на женщину.

– Это я виноват, – голос его звучал хрипло. – Я испугался. Я все видел, но ничего не сказал Данне.

– Это ничего, – сказала Елена, обнимая его за шею. – Это пройдет. Все будет хорошо.

– Мне никогда не будет хорошо, Елена, – Бес то ли засмеялся, то ли заплакал, – ни во сне, ни наяву. Никогда.