Текст книги "Авантюрист"

Автор книги: Сергей Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Вам этот дом достался по наследству? – невинно спросил я хозяйку. – Вероятно, от дяди?

– Вам-то какое до этого дело? 3 ачем вы хотели со мной встретиться?

– Решил помочь вашему брату.

Я не ошибся в своем предположении, во всяком случае, Наташа не стала меня опровергать. Да и трудно, наверное, отрицать очевидное – слишком уж они были похожи. Либо погодки, либо двойняшки. И, вероятно, очень привязаны друг к другу. Надо полагать, Наташа будет огорчена, если ее брат получит большой срок.

– Вы негодяй и шантажист, Феликс, – зло выдохнула Наташа, причем настолько зло, что я едва не захлебнулся горячим чаем.

– А ваш брат убийца, сударыня, – сказал я, откашлявшись. – Так что совесть у меня чиста. Я действительно собираюсь вас шантажировать, Наташа. У меня есть доказательства, что ваш брат не убивал Лузгина, более того, что он не имеет к его смерти никакого отношения.

– Вы блефуете, Феликс. Мне говорили, что вы очень ловкий игрок и даже шулер. Видимо, эти люди были правы.

– Допустим, я шулер, допустим, я передернул, но если я представлю суду убедительные доказательства непричастности вашего брата к убийству Лузгина, то его, скорее всего, освободят. Ибо доказать его причастность к убийству Каблукова будет весьма сложно. Опытный адвокат вполне способен свести все к несчастному случаю. Поскользнулся, упал, ударился головой, и в результате отек мозга. Такое тоже бывает. Но если прокуратуре удастся доказать, что ваш брат заказал Лузгина – а они это сделают без труда, – то предумышленное убийство Каблукова на Язона повесят автоматически. Вам понятен расклад, сударыня?

– Понятен, – сухо ответила Наташа. – Что вы хотите взамен?

– Откровенности. Кто и когда сообщил вам о наследстве?

– Мне позвонили из юридической конторы. Сказали, что брат нашей мамы оставил завещание.

– Прямо скажем, Наташа, вы очень скупо выдаете информацию. И в такой завуалированной форме, что поневоле начинаешь сомневаться в вашей искренности.

– Пока что вы не представили мне доказательства искренности вашей. Каким образом вы собираетесь доказать непричастность моего брата к убийству?

– Я предъявлю в лучшем виде изумленной публике и суду убитого Лузгина.

– Он может, – подтвердил мои слова Лабух. – Он истинный Мефистофель. Выигрывает в карты чужие души, воскрешает покойников. Словом, мастер на все руки.

– Не морочьте мне в голову, Лабух, – отмахнулась Наташа. – Я сама видела по телевизору Лузгина в морге.

– Я тоже был в морге, – сказал я своей собеседнице. – Но это еще не означает, что Феликс Строганов умер. А уж верить телевидению в наше время может только уж очень наивный человек. Лузгин артист, и умирать на подмостках ему не привыкать. А то, что в данном случае подмостки оказались в морге, большой роли не играет.

– Вы даже больший проходимец, Феликс, чем я от вас ожидала.

– Из ваших уст, сударыня, эти слова звучат как комплимент. Но вернемся к нашим баранам. Итак: вы получили этот дом в наследство на вполне законных основаниях, что дальше?

– Дальше мы решили его продать. Место здесь довольно удобное, рядом река. От города полчаса езды. Словом, мы рассчитывали получить хорошие деньги.

– И тут на вашем горизонте возник Лузгин.

– Он подсел к нам в кафе. Сказал, что хорошо знал нашего дядю. От него мы узнали, что дядя был коллекционером и очень богатым человеком. Мы, естественно, не поверили. Вы сами можете оценить и дядины хоромы, и обстановку. Трудно предположить, что здесь проживал миллионер. Лузгин рассмеялся и сказал, что мы просто люди другой эпохи. Что мы не знаем, каково было коллекционеру, обладающему сколь-нибудь ценными вещами, в прежние времена.

– Да уж, – неожиданно поддакнул Красильников. – Я мог бы многое вам порассказать.

– В подтверждение своих слов Лузгин сослался на Вадика Костенко, племянника известного в городе коллекционера, к которому наш дядя обращался незадолго до смерти с предложением купить ценную вещицу. В общем, мы с Костей заинтересовались. Лузгин посоветовал нам обыскать дом и подвал, сказав, что наш дядя перед смертью повредился умом и вполне мог где-то спрятать свою коллекцию. И тогда мы с Костей начали искать. У дяди тут не подвал, а целые катакомбы. И мы нашли клад. Сундук был замурован в стену. Там было много разного бронзового хлама, который Костя потом спихнул Каблукову и другим здешним коллекционерам. Причем получил он за это немалые деньги, что нас с ним слегка удивило.

– А вы с братом, насколько я понимаю, все-таки не искусствоведы?

– Не ехидничайте, Феликс. Мы с братом сумели определить, что гвоздем дядиной коллекции являются два десятка золотых изделий. Мы обратились за консультацией к Лузгину, поскольку тогда он внушал нам доверие. Ведь и этот сундук мы нашли с его помощью. Согласитесь, он ведь мог купить у нас этот дом, а потом спокойно здесь порыться.

Лабух засмеялся, я тоже улыбнулся, чем, кажется, рассердил Наташу. Впрочем, я их с Костей понимал, похоже, они тогда и не догадывались, что стали жертвами очень изощренной игры. Оставалось установить, кто бросил на кон эту ставку в два десятка золотых вещиц руками людей хоть и далеко не безгрешных, но все же не понимающих, в какую игру они сели играть.

– Бронзовые копии были изготовлены по совету Лузгина?

– Лузгин предложил нам очень интересную комбинацию, и мы согласились.

– Суть комбинации состояла в том, что вы сначала продавали людям золотую вещицу, а потом обменивали ее на бронзовую копию?

– В общем да. Лузгин и Вадик Костенко были в этом смысле незаменимыми людьми. Ведь покупатели не могли потом предъявить нам счет. Ценность вещи подтверждали знающие эксперты. А кто ее подменял и при каких обстоятельствах, нас это не касалось, поскольку в поле зрения покупателей мы после сделки не появлялись. Что интересно: подмену обнаружили только в двух случаях, но шума поднимать не стали.

Последнее как раз неудивительно. Покупатели наверняка догадывались, что приобретают не семейные реликвии, а ворованные вещи, и приобретают по дешевке. Большинство разумных людей подобные покупки не афишируют, а держат под замком в надежном месте. Ну а если вдруг обнаруживается, что на руках подделка, то обращаться в таких случаях в милицию и глупо и бесполезно. Лузгину никак не откажешь в знании человеческой породы и ловкости рук.

– А адрес Шагиняна вы от кого получили?

– От Каблукова. Все складывалось слишком хорошо. Но пора было уже сбывать золотые вещи и сматываться из города. Лузгин посоветовал нам поискать богатого скупщика в столице, поскольку опасно сбывать крупную партию золотых изделий в месте, где и без того уже изрядно наследили. А тут еще Вадик Костенко крупно нас подвел: взял да и проиграл одному человеку золотую солонку. Костя, конечно, начистил ему физиономию, но отыграть ситуацию назад было уже невозможно, тем более что тот человек в свою очередь проиграл золотого тигра Феликсу Строганову. Лузгин сказал, что ничего страшного не случилось и промах Вадика пойдет нам на пользу. Мы сможем проверить надежность канала сбыта, и если Строганову удастся продать вещицу скупщику, то мы предложим Шагиняну весь наш товар. А если сделка сорвется, то мы попытаемся провести очередную операцию по замене оригинала на копию. Я не могла следить за вами, Феликс, поскольку вы меня уже однажды видели в обществе Чуева, но Лузгин проводил вас до места встречи с Шагиняном, и он видел, что после убийства скупщика у вас в руках остались не только деньги, но и золотая солонка. В аэропорту я хотела к вам подойти, но вы меня опередили.

– На всякого мудреца довольно простоты, – ехидно заметил Лабух. – И на Мефистофелей бывает проруха.

– А зачем вы Чуеву-младшему продали золотого пегаса?

– Здесь Костя виноват. Виктор Чуев от кого-то узнал, что мы продаем золотые вещицы, и пристал с ножом к горлу. Деньги он предлагал приличные, и Костя не устоял.

– А потом, когда Шагинян был убит, а посланный вами человек, то бишь я, чудом спасся, вы решили, что Каблуков вас подставил и пора рвать когти. Подменить чуевского пегаса вам было нечем, поскольку его бронзовую копию вы уже сплавили с прибылью для себя, и Язону ничего другого не оставалось, как попытаться выиграть золотую вещицу у Чуева в карты.

– И он пегаса выиграл, но тут вмешался еще один человек, которого мы в расчет не принимали. Веневитинов. Он оказался Косте не по зубам. И Костя решил, что это происки Каблукова. Я всегда говорила брату, что пить ему нельзя.

– А почему Язон решил устранить Лузгина?

– Это я так решила, а вовсе не Костя. Просто я поняла, что этот сукин сын ведет свою игру вместе с Вадиком Костенко. И что нам с Костей будет плохо, если мы не сумеем вовремя избавиться от этих людей.

– Ну а зачем нужно было устранять Красильникова? – скосил я глаза на московского коллекционера.

– Да потому, что он был у летнего кафе, когда убивали Шагиняна, – с возмущением воскликнула Наташа. – Я находилась метрах в двадцати от кафе, а он стоял рядом со мной и смотрел в ту же сторону.

– Бывают же такие нелепые случайности, – посочувствовал я Льву Константиновичу.

– Он ведь летел с нами в одном самолете. И с ним был еще один человек, как я потом узнала, по фамилии Зеленчук. Их обоих опознал Вадик Костенко, который встречал нас с Лузгиным в аэропорту.

– Нехорошо, Лев Константинович, а еще потомок купца первой гильдии. Откуда у вас такая страсть к обману?

– Этот Шагинян был изрядной сволочью, можете мне поверить, Феликс, – горячо откликнулся Красильников. – И, когда Каблуков мне позвонил и сказал, что дал вам его адрес, я связался с Зеленчуком.

– А с Коняевым вы давно знакомы?

– Нет, недавно. Зато Коняев давно связан с Шагиняном. И они тоже кое-что знали о схроне и копали вокруг Чуева.

– Это Зеленчук вас направил к Коняеву? Коняев должен был наехать на Чуева и тем самым сделать Романа Владимировича покладистым?

– Это все ваши фантазии, Феликс.

– Меня смущает, Лев Константинович, что Коняева убили. Если тормоза на его машине подрегулировал Роман Владимирович Чуев, это еще полбеды, а вот если это сделал Михаил Семенович Зеленчук, то, значит, нам с вами конец. В люк, все в люк!

Никто не понял, почему я вдруг заорал диким голосом. Но тем не менее Лабух с Наташей подчинились беспрекословно. Что значит молодость и быстрота ног. Красильников то ли испугался, то ли сказался возраст, но к люку мне его пришлось тащить чуть ли не силой. Только-только мы успели с ним ссыпаться вниз вслед за художником и красавицей, как над нашей головой рвануло сначала один раз, потом другой.

– Из гранатомета саданули, – неожиданно продемонстрировал Лабух знание военного дела.

– Какой гранатомет? – возмутился Красильников. – Вы в своем уме, молодые люди?

– Ум дело наживное, – откликнулся Лабух. – А вот до смерти нам оставалось секунды три-четыре. Как ты думаешь, Мефистофель, можно ли зачесть два выстрела из гранатомета за один пистолетный? Плюс пролитие крови. При падении я разбил нос.

Кровь на лице Лабуха действительно была, так что мне ничего не оставалось, как торжественно признать, что пари им выиграно честно, душа его отныне принадлежит владельцу, и поздравить с боевым крещением.

В доме, по-моему, начался пожар, во всяком случае, у меня от дыма запершило в горле. На всякий случай мы отошли от люка подальше, в глубь подвала, но дым настиг нас и здесь. А Наташа, между прочим, была права: подвал действительно изумлял своими габаритами. С первого взгляда становилось очевидно, что строили его не для хранения картошки. Более всего он напоминал бомбоубежище или бункер, способный выдержать воздушную и наземную атаку. Такой подвал для мирного бухгалтера, каковым числился по документам Наташин дядюшка, был явным излишеством.

– Схрон был здесь, уверяю вас, Феликс, – прошипел мне на ухо Красильников.

Я сомневался. Хотя все вроде бы говорило в пользу утверждения Льва Константиновича. Во всяком случае, подвал мог вместить в себя немало ценностей. И сырости здесь не наблюдалось. Не было даже намека на плесень. Пожалуй, в таком месте можно было без особых усилий поддерживать постоянный температурный режим, что, говорят, очень важно при хранении картин. Другое дело, что объект этот нельзя было назвать секретным. То есть мои представления о секретном объекте, где хранятся огромные ценности, были совсем иными. А где вооруженная охрана, где колючая проволока, где, наконец, таблички «Посторонним вход и въезд запрещен»?

– Чудак вы, Феликс, – не то закашлялся, не то засмеялся Красильников. – В советские времена даже намека, что здесь находится нечто курируемое КГБ, было достаточно, чтобы у любого нечистого на руку человека пропала охота косить хитрым глазом в сторону этого дома. Да и сбыть такие ценности было в те времена невозможно и некому. Любой тогдашний скупщик сразу бы сдал вас органам во избежание крупных неприятностей, если бы узнал, что вы предлагаете ему вещицу из схрона, принадлежащего самой могущественной в мире Конторе.

Надо полагать, Красильников знал, что говорил. Во всяком случае, у меня не было серьезных оснований ему в данном случае не верить. У этого человека, судя по всему, был огромный опыт взаимодействия с различными правоохранительными структурами. Грубо говоря, я не исключал, что во времена советские Красильников был стукачом.

– Так все мало-мальски заметные коллекционеры были в те времена стукачами, – не стал отнекиваться Красильников. – Это входило в тогдашние правила игры. Перемещения ценностей как внутри страны, так и за ее пределы происходили с ведома Конторы и под ее недремлющим оком. Меня другой вопрос интересует, Феликс: с чего это вы заорали, словно вас шилом в задницу кольнули?

– У меня очень хороший слух, – усмехнулся я. – Машина подъехала к дому, Лев Константинович, и я услышал звук работающего мотора.

– Ну и что?

– Это был наверняка белый «мерседес», за рулем которого сидел ваш разлюбезный двухметровый Гога. Я, правда, полагал, что он будет поливать нас из автомата, а на гранатомет, честно говоря, не рассчитывал.

– Быть того не может, – неуверенно возразил Красильников. – Я давно знаю Гогу.

– Его к вам приставил Зеленчук?

– Допустим. Но ведь приставил для охраны.

– Хорош охранник, – коротко хохотнул Лабух. – По его милости мы все-таки попали в пекло. Слушай, Мефистофель, мы так не договаривались, сделай же что-нибудь.

Художник был прав: в подвале становилось жарковато, судя по всему, наверху бушевал пожар. Другое дело, что я понятия не имел, как выбраться из подземной западни. От дыма, заполнившего подвал, кружилась голова и першило в горле. Становилось все более очевидным, что у нас есть все шансы если и не расплавиться от жары, то отравиться угарным газом.

– На вас вся надежда, сударыня, – сказал я, обращаясь к Наташе. – Быть того не может, чтобы такой предусмотрительный человек, как ваш дядюшка, не соорудил на всякий случай запасной выход из каменного мешка.

– По-моему, выход есть, – задумчиво сказала нынешняя владелица горевшего синим пламенем особняка. – Только мы с Костей туда не пошли. В той стороне находится хлев, и там здорово пованивало.

– Я тебя умоляю, красавица! – в отчаянии возопил Лабух. – Когда дело идет о моей жизни, для меня не существует понятие вонь, я ощущаю только аромат.

Надо признать, что эта самая вонь или, как изящно выразился художник, аромат здорово нам помог. Ибо слезившиеся от дыма глаза уже с трудом различали дорогу. Зато, ориентируясь по запаху, мы довольно быстро нашли выход из задымленного ада. Трудно сказать, зачем одинокий и, вероятно, хорошо обеспеченный старик держал еще и живность в немалом количестве. Не исключено, что глаза соседям отводил или конспирировался по заданию Центра. Но так или иначе даже через год после его смерти и раздачи по соседям осиротевших животных в помещении, именуемом хлевом, сохранялся устойчивый запах. К счастью, хлев не горел, и мы выбрались на воздух без помех. Здесь тоже было много дыма и отчетливо несло гарью, но зато было светло как днем. Сруб, сложенный из солидных бревен, горел жарко, и было удивительно, что языки пламени не добрались еще до сиротливо стоящей посреди обширного двора «ауди». Ветра, к счастью, не было, да и соседние дома располагались достаточно далеко от очага возгорания, чтобы красный петух сумел перебраться на их крыши. В общем, сохранялись шансы на то, что возгорание отдельно взятого строения, произошедшее, к слову сказать, не по нашей вине, не обернется трагедией для всего поселка.

– Будем тушить? – спросил Лабух, оборачиваясь к хозяйке.

– Бежать надо, – осуждающе глянул на художника Красильников. – Благо машина цела.

Наташа молча направилась к машине, Лабух побежал открывать ворота. Красильников же обеспокоенно зашипел мне на ухо:

– Не пускайте ее за руль, Феликс, она же сумасшедшая. Я еще одной гонки просто не выдержу.

Наташа вняла увещеваниям коллекционера и уступила мне место за рулем. Лабух почти на ходу запрыгнул в машину, и мы вылетели со двора под неодобрительные и угрожающие выкрики сбежавшихся на пожар жителей поселка. Судя по всему, нас заподозрили в поджоге, а потому и грозили вслед кулаками. Кажется, в нас запустили камень, но, к счастью, стекло не пострадало.

Я, конечно, более аккуратный водитель, чем Наташа, но тем не менее скорость развил приличную, ибо считал, что, чем быстрее мы уберемся из этого проклятого места, тем лучше. Меня беспокоил Гога, который вполне мог оказаться добросовестным работником и остаться в поселке для того, чтобы лично убедиться в нашем уходе в мир иной. А эта довольно скверная дорога от поселка до трассы, по сторонам которой образовались густые заросли, была идеальным местом для засады.

– Легче, Феликс, легче, – причитал недовольный Красильников. – Мы все-таки с пожара едем, а не на пожар.

Ответом столичному коллекционеру явилась автоматная очередь, изрядно попортившая Наташину машину, но вроде бы никого из нас не зацепившая.

– Это я называю из огня да в полымя, – охнул, пригибаясь, Лабух.

– Гоните, Феликс, гоните, – мгновенно изменил свою точку зрения на скорость передвижения Красильников.

Можно подумать, что я нуждался в понукании. Проблема была в том, что поселковая дорога не ремонтировалась еще с советских времен и представляла собой сплошные выбоины, лишь кое-где облагороженные асфальтом. Машину трясло и кидало из стороны в сторону, а руль вибрировал в моих руках, как отбойный молоток. Гога больше не стрелял. Вряд ли у него кончились патроны, просто, видимо, выжидал более удобного случая и пытался сократить расстояние. Мне даже показалось, что тусклые фары его «мерседеса» приблизились.

– Вы не потеряли свой пистолет? – спросил я у Наташи.

Амазонка молча достала из-за пояса джинсов два пистолета, свой и мой, и изготовилась к стрельбе. Попасть на такой скорости и при такой тряске в идущую следом машину, наверное, можно, но хотелось бы, чтобы при этом и водитель слегка пострадал. Наташа высунулась из салона чуть ли не по пояс и выстрелила.

«Мерседес» чуть приотстал. Нам повезло, что у Гоги не было напарника, а вести по такой дороге машину и одновременно палить из автомата довольно затруднительно.

– Держите меня за ноги, Лабух, – крикнула Наташа и добавила к вышесказанному смачное ругательство.

От трассы до поселка было не более пяти километров ухабистого пути, но это была, пожалуй, самая трудная дорога в моей жизни. У меня теплилась надежда, что на трассе нам все-таки удастся оторваться, но увы. Этой надежде не суждено было сбыться. Ровная дорога сослужила хорошую службу не только нам, но и Гоге. В этот раз треск автоматной очереди обернулся хрустом разлетевшегося стекла. К счастью, это было стекло заднее, а лобовое оставалось почти целым. В ответ Наталья выстрелила из пистолета. И, по-моему, удачно. «Мерседес» дернулся и едва не вылетел на обочину. В довершение он, кажется, еще и ослеп на один глаз. Ночная трасса была практически пустынной, за десять минут бешеной гонки мы обогнали только одного тихохода да навстречу нам попались три-четыре машины. Зрелище, надо полагать, им в эти секунды открылось захватывающее: две машины, черными призраками вылетающие из ночи, плюющие огнем и свинцом. А из окна одной из них чуть ли не по пояс высунулась ведьма с развевающимися на ветру волосами и пистолетом в руке. Конечно, надеяться на чью-то помощь в нашей ситуации было бы глупо, но будь трасса более оживленной, вряд ли Гога стал бы вести себя столь нагло.

– Вот сволочь, вот сволочь! – причитал Красильников.

– Это вы о Гоге? – полюбопытствовал побуревший от натуги Лабух, который так крепко держал Наташу за ноги, словно собирался провести в этом положении остаток жизни.

– Это я о Зеленчуке, – отозвался потомок купца первой гильдии. – Ведь мы же с ним деловые партнеры! Так вы считаете, Феликс, что Зеленчук с Чуевым договорились?

Ответить я не успел, «мерседес» стал стремительно приближаться. Раздался новый треск автоматной очереди, а потом одиночный выстрел Наташи. Выстрел оказался на редкость удачным: «мерседес» слетел-таки с полотна дороги и по очень странной дугообразной траектории спикировал в черноту. Раздался страшный грохот, а следом что-то полыхнуло в ночи. Однако торжествующего вопля я издать не успел.

– Лабух, – сказала Наташа упавшим голосом.

Белая рубашка художника на глазах становилась красной. Лабух был еще жив и в сознании. Во всяком случае, глаза его смотрели на меня вполне осмысленно и даже почти насмешливо.

– Судьбу не обманешь, Мефистофель. А нос я тогда расковырял.

– Сделайте же что-нибудь, Феликс, вы же врач! – в отчаянии крикнула Наташа.

Теперь она обнимала Лабуха, который неловко повис на спинке сиденья. Убегать вроде бы было уже не от кого. До города оставалось еще километров двадцать, а художнику было, похоже, отмерено злым роком гораздо меньше. Я остановил машину и сделал Лабуху перевязку, использовав Наташину аптечку.

– Он будет жить? – испуганно спросил Красильников.

Я утвердительно кивнул головой, хотя был уверен в обратном. Теперь за руль вновь села Наташа. Красильников перебрался к ней на переднее сиденье, а я остался на заднем, держа художника в объятиях. Наташа, по-моему, превзошла саму себя: машина летела по трассе со скоростью болида, но это уже никого не волновало: ни меня, ни Красильникова, ни тем более художника.

– Сбросьте скорость, – сказал я Наташе, когда мы ворвались в город. – Лабуху уже все равно, он умер.

Мы остановились почти на том же месте у ГУМа, с которого стартовали в ночь. Теперь эта ночь была уже на исходе. Было по-прежнему душно, горели тускло фонари, но до рассвета оставалось не более получаса.

– Отвези его в больницу, – кивнул я на Лабуха. – Спросишь там Калягина, он все оформит как надо.

– А ты? – посмотрела на меня в упор Наташа.

– Мне еще надо кое с кем посчитаться.

– А как же мой брат?

– Я его вытащу, даю слово. Ну а если со мной что-то случится, Калягин поможет тебе опровергнуть слухи о смерти Лузгина.

Мой «форд» стоял на том самом месте, где я его бросил. В целости и сохранности. И даже не подозревал, что потерял одного пассажира и едва не потерял хозяина. Доктор Фауст умер, а Мефистофелю еще предстояло отыграться. Пьяный бред обернулся кошмаром. А на совести графа Фели осталась одна загубленная по его вине жизнь. Я, конечно, не ангел, но и не настольно подл, чтобы не чувствовать своей вины за смерть Лабуха. Но были еще более виноватые, чем я. И этим виноватым я должен был предъявить счет к оплате. Говорят, что в цивилизованном обществе кровная месть не в ходу, но это смотря что считать цивилизованностью.

Я проверил возвращенный Наташей пистолет Лабуха и сунул его за пояс брюк. Я был уверен, что сегодняшним утром он мне понадобится. А вот в чем я абсолютно не был уверен, так это в том, что доживу до полудня.

Вадима Костенко дома не было, я довольно долго сначала звонил, а потом барабанил в его дверь. К этому сукину сыну у меня были вопросы. Дело в том, что он работал в клинике моего отца. Работал в то самое время, когда туда угодил обезумевший хранитель, а потом вдруг все бросил и ушел. Пустился во все тяжкие. Вадика я как-то не очень принимал всерьез. Да, по-моему, его никто всерьез не принимал, а теперь выходит, что зря.

Машка Носова оказалась более отзывчивой. Хотя мой ранний визит, похоже, застал даму врасплох. Дверь она мне все-таки открыла и очень удивилась моему мрачному виду.

– Где Вадик?

– У меня. – Она растерянно отступила в глубь квартиры. – Но это совсем не то, что ты думаешь. Просто на него наехали отморозки, и я дала ему приют.

– Это я на него наехал, Маша. Как бульдозер. И я буду очень удивлен, если твой дорогой племянник поднимется с асфальта.

Видимо, Вадим услышал мой голос, поскольку попытался спрятаться в шкаф. Не исключено, что прятаться он не собирался, а просто искал там одежду, напрочь забыв, что не снимал джинсы на ночь.

– Я ничего не знаю, Феликс, – заверещал он, бледнея от ужаса. – Но почему ты жив? Ты же должен был…

– Я с того света, Вадик, меня сначала взорвали, а потом расстреляли. Но тем не менее я пришел, чтобы убить тебя.

– Феликс! – закричала в ужасе Машка.

И было от чего кричать, поскольку врезал я ее племяннику от всей души. После чего он легкокрылой бабочкой порхнул от шкафа к дивану и там приземлился. К слову, диван был антикварной ценностью, как и вся мебель в этом доме. Костенко упал, как сбитый щелчком таракан, лапками кверху. Я приставил дуло пистолета к его виску.

– Извини, Машуня, но мне, кажется, придется запачкать твой диван. Сама виновата, впредь будешь более разборчивой в отношении гостей.

– Феликс, прекрати! – вновь завопила Машка.

– У тебя есть только один шанс остаться в живых, Вадик. Понимаешь, только один. Надо рассказать всю правду без утайки. Но если хоть одно твое слово будет лживым, эта ложь станет последней в твоей жизни.

– Я понимаю, – подтвердил Костенко заплетающимся языком.

Глаза у него были круглыми от страха, и, по-моему, от него уже пованивало. Все-таки я оказался прав: он испортил коллекционную мебель своего дядюшки, хотя и не кровью. Однако я не собирался скорбеть о чужой загубленной собственности.

– Я ведь понимаю, что ты в этом деле не главный. Так как же все-таки умер мой отец?

– Это случайно, Феликс. Я же не хотел. Он просто упал и ударился затылком. Мы спорили. В общем, меня заставили. Я же говорил Василию Сергеевичу, что лучше не надо. А он собрался идти в ФСБ.

– Твой дядя тоже умер случайно, Вадик?

– Это не я, это Чуев. Он мне приказал. Я ведь ему все рассказал про психа, который приносил моему дяде на продажу золотую волчицу. У психа был рак, ему нужны были деньги на операцию. А он сидел на золоте, понимаешь, и дотянул, когда стало уже поздно. Чуев приказал поместить его в клинику. Но твой отец меня заподозрил. У меня не было выбора. А дядя действительно болел, ему жить оставалось недолго. Очень, очень серьезное заболевание. У него не было шансов выкарабкаться. Но он мог кому-нибудь рассказать про психа. Тому же Красильникову, например. А меня бы убили, если бы я этого не сделал. Чуев бы убил. Такие деньги. Да за них бы город спалили и не поморщились. А тут какой-то Вадик Костенко…

– Машка знала, что ты помог своему дяде умереть?

– Нет! – крикнула с порога Носова. – Я ничего не знала.

– Догадывалась, – неожиданно ухмыльнулся Костенко. – И намекнула мне, что надо делиться. По дядькиному завещанию вот это все отходило мне. Но я не стал спорить. Я ведь не сволочь, Феликс, меня просто принудили. У меня не было другого выхода.

– Наташу с Язоном привлек Чуев?

– Ну да. Схрон мы тогда уже распотрошили. Я, Лузгин, Чуев и его шофер Василий. Там барахла на три фургона. Перевезли все в подвал на чуевскую дачу. Там же ценности, Феликс, несусветные. У меня руки тряслись, когда мы все это паковали. А Лузгин тогда сказал, что даром нам это не отдадут и что, как только мы с этими ценностями высунемся, тут нам и капут. Чуев знал, что похищенное ищут, но не знал кто. Вот он и придумал этот трюк с наследниками. Тут-то Веневитинов и всплыл. А я говорил Роману Владимировичу, чтобы он с тобой не связывался, но он не внял. Уж больно комбинация ему показалась интересной.

– Зеленчук с Чуевым сговорились?

– Сговорились. Большими деньгами, Феликс. Сегодня на рассвете ценности должны вывозить. Пришли три рефрижератора. Под видом мяса, так сказать.

– А Каблукова кто убил?

– Язон. Когда Каблук в спальню ушел, он его там и пристукнул.

– Так было дело, Мария?

– Да пошел ты к черту, Феля, – огрызнулась Носова. – Я тебе не справочное бюро.

– Вот видишь, Вадик, свидетельница отказалась подтвердить твои показания. И она права. Ибо Каблукова убил не Язон, а ты. Из ревности, скажем. На почве сексуальных отношений. И тебя все эти дни мучила совесть. Мучила и замучила. Поэтому ты решил пойти с повинной, дабы спасти от тюрьмы совершенно непричастного к убийству человека. Я имею в виду Язона. Ты меня понял, Вадик? Вот прямо с утра и пойдешь в прокуратуру.

– Но я же не убивал, Каблукова, слышишь, Феликс, не убивал! – заорал в ужасе Костенко. – Я не хочу в тюрьму, я невиновен, в конце концов!

– Ты виновен, Вадик, ты убил двух человек. И я даю тебе шанс. В противном случае мне придется раздавить тебя, как клопа. Ты убил моего отца, сволочь, ты хоть понимаешь, что я должен с тобой сделать? И что я хочу с тобой сделать. Но я держусь, Вадик, потому что даже в этой гадской ситуации стараюсь остаться человеком. Но ты не буди во мне зверя, ладно? И тоже постарайся вести себя по-человечески. Ну не могу я оставить зло безнаказанным. Ты меня должен понять, Вадик. И не дай тебе бог попытаться меня обмануть.

По-моему, я говорил убедительно. Хотя меня буквально трясло от ненависти. Я был очень привязан к своему отцу. Он был самым уважаемым мною человеком. И он был достоин этого уважения. И одна только мысль, что такого человека убил какой-то мозгляк, сводила меня с ума. Ну почему так несправедливо устроен этот мир? Почему?

– Он согласен, Феликс. – Машка попыталась оттащить меня от дивана. – Слышишь, согласен. Я сама отведу его в прокуратуру. Я тебе обещаю.

Мне все-таки хватило сил, чтобы сдержать себя. Наверное, и вмешательство Машки помогло. Я его не убил.

– У тебя есть что-нибудь выпить?

На Костенко я старался не смотреть, просто во избежание. В голове было мутновато, и сто грамм коньяка, налитые Машкой, пришлись как нельзя кстати. Я скорее протрезвел, чем опьянел. Дел у меня было полно, и потому я не стал задерживаться в этой квартире.

Я ушел не прощаясь, и мне показалось, что Машка перекрестила меня с порога. В самый раз. Слишком много на меня свалилось за последнее время, и я вдруг остро почувствовал ту грань, которая отделяет человека от бешеного пса. Такое со мной было впервые. И я отчетливо понимал, что мне уже никогда не стать прежним Фелей, рубахой-парнем, хвастуном и задирой, но, в общем, доброжелательно настроенным к окружающему миру. Даже смерть отца не смогла поколебать моего уважения к человеческой жизни и доверия к людям. Правда, тогда я не знал, как и почему он погиб. Теперь знаю. И мир закачался перед моими глазами.