Текст книги "Грозный эмир"

Автор книги: Сергей Шведов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– А что ты знаешь о самом Ролане?

– Ролан де Бове был посвящен в рыцари графом Раймундом Тулузским с благословения папского легата де Пюи при стечении огромного количества народа. Случилось это сразу же после взятия Антиохии. Я лично присутствовал при этом событии. Благородный Ролан вырвал из рук неверных драгоценную христианскую реликвию, особенно ценимую в Провансе. Что касается отца Ролана де Бове, то он отправился в паломничество еще в те времена, когда Иерусалим находился в руках мусульман. Попал в плен, вырвался на свободу, но так и остался жить на Востоке. Что же касается замка Бове, то мне удалось побывать там мимоходом. И сенешаль, и мажордом сразу же признали в Ролане хозяина, и у меня нет никаких оснований подозревать их в лицемерии.

– Остаются его связи с еретиками, – задумчиво потер рукой подбородок аббат. – Именно в этом его обвиняет шевалье де Музон.

– Ах вот в чем дело, – усмехнулся благородный Гуго. – Впрочем, этого следовало ожидать.

– Почему?

– Ролан де Бове сначала силой вырвал из рук неверных Жослена де Куртене графа Эдессы, а потом выкупил из плена короля Болдуин.

– И каков размер выкупа?

– Двадцать пять тысяч денариев. Сумма огромная, аббат Бернард, но ведь речь шла о короле. К сожалению, лотарингцы отказались выкупать благородного Болдуина, нам пришлось обратиться к баронам Антиохии и Триполи. Общими усилиями мы собрали необходимую сумму. Все деньги нашего ордена ушли на благую цель. О чем я нисколько не жалею. Никто не упрекал баронов и шевалье Иерусалима в равнодушии к судьбе короля, но они почему-то затаили на нас обиду, особенно на Бове, во второй раз пришедшему на помощь благородному Болдуину. Разумеется, Ролану пришлось затратить немало сил, чтобы помочь королю. Ему пришлось общаться с разными людьми, в том числе и с теми, которых при всем желании не назовешь праведниками.

– А среди мусульман есть благородные люди? – неожиданно спросил аббат.

– Есть, – твердо ответил Гуго де Пейн. – Многие эмиры и беки отличаются рыцарским поведением, как на поле брани, так и в мирной жизни.

– Спасибо, магистр, ты не только снял тяжесть с моей души, но и открыл мне глаза на мир, в чем-то непохожий на наш, но, тем не менее, близкий душе каждого христианина.

Рауль де Музон был очарован приемом, оказанным ему в Труа. Как и предполагал Андре де Водемон, далеко не все епископы и кардиналы одобряли новую затею папы Гонория. Немало было и тех, кто опасался ордена нищих рыцарей куда больше, чем еретиков и язычников. Епископ Жан Орлеанский считался в этом слаженном хоре главным запевалой. Многих пугал разгульный образ жизни епископа, но никто не посмел бы отказать ему в уме, пронырливости и умении ладить с сильными мира сего.

– Дело не только в храмовниках, – пояснил епископ Жан своему гостю. – Бернард Клевросский многих напугал своими призывами к отречению от земных благ. Послушать его, так все клирики и монахи должны ходить в рубищах и питаться черным хлебом. Монастырь Сито стал рассадником идей, будоражащих простонародье. Даже здесь в Труа иные обыватели публично упрекают достойнейших из своих пастырей в чревоугодии и содомии. А разве спасение души верующего христианина зависит от того, что ел его пастырь во время обеда, индейку или сухарь? Ведь это не я отпускаю грех кающемуся, а сам Христос моими устами. Но аббат Сито в своей непомерной гордыне не хочет этого понимать. А разве Христос отказывался от трапезы со своими учениками? Разве он не лобызал в уста самих милых его сердцу? Так по какому праву иные проповедники, возомнившие себя святыми, осуждают тех, кто следует примеру Спасителя?

Благородному Раулю ничего другого не оставалось, как кивать утвердительно головой в ответ на риторические вопросы хозяина. Ответить «да» ему мешал набитый рот, а выговорить слово «нет» не хватало духу. Тем более что проповеди Бернарда Клевросского не находили отклика в душе шевалье де Музона, любившего хорошо покушать и не проносившего кубка мимо рта. Смущало его, правда, лобызание, которым епископ Орлеанский собирался одаривать милых его сердцу гостей, но поскольку хозяин не собирался здесь же, немедленно, претворять свои смелые суждения в жизнь, благородный Рауль смирился и с этим.

– Ордену нищих рыцарей не бывать, – заверил епископ своего гостя, – хватит с нас бедных цистерцианцев.

– А если Бернард Клевросский будет настаивать на своем?

– Думаю, что после нашего разговора он не пустит Ролана де Бове на порог монастыря, – небрежно бросил епископ. – К тому же далеко не все зависит от настоятеля Сито, есть среди наших клириков не менее красноречивые проповедники.

– И все-таки нужно повидаться с аббатом еще раз, – с сомнением покачал головой Музон. – Сенешаль храмовников очень опасный противник. Что может помешать слуге дьявола прикинуться праведником?

– Вот, – вскинул перст к потолку епископ. – Замечательная фраза. Ее следует запомнить. Не станет слуга дьявола публично демонстрировать грехи, а воистину праведным может быть только грешник, изредка потакающий своим страстям.

Ничего подобного благородный Рауль даже в мыслях не держал и невольно ужаснулся, как ловко епископ Жан вывернул наизнанку его слова, сказанные сгоряча и по другому поводу. Еще недавно шевалье де Музон считал себя человеком умным и даже склонным к цинизму. Даже слегка бравировал этим. Но сейчас Рауль вдруг осознал, что по сравнению с епископом Орлеанским он всего лишь агнец, влекомый на заклание неведомой, возможно даже темной, силой.

– Я познакомлю тебя с аббатом, благородный Рауль, – сказал, отдуваясь, епископ. – Но постарайся хорошо покушать перед поездкой, ибо в Сито ты не получишь ничего, кроме заплесневелых сухариков.

Словно бы в опровержение слов епископа, Бернард Клевросский выставил перед гостями вареные бобы и рыбу. Пища хоть и простая, но сытная. Зато речь аббата разочаровала его гостей настолько, что у них разом пропал аппетит.

– Я получил письмо от преподобного Сегюра с подробными ответами на свои вопросы. Мне очень жаль, епископ Жан, но тебя подвела память. Аббат Сен-Жерменский заверил меня, что лично обвенчал вдову Гранье с Роланом де Бове. Так что их дочь, ныне благородную даму де Русильон, нельзя считать плодом греха. Что же касается смерти Этьена де Гранье и череды убийств, случившихся в его замке, то все обвинения, выдвигавшиеся против Ролана де Бове, были отметены ввиду их абсурдности. А Божий суд, состоявшийся с согласия и благословения епископа Парижского, снял с вышеназванного шевалье подозрения в ереси, чародействе и магии.

– Вряд ли кровь несчастного Пьера де Рошфора может служить оправданием Ролану де Бове, – проворчал недовольный отповедью Жан Орлеанский.

– Ты не веришь в Божий суд, епископ? – вскинул удивленно брови Бернард.

– Просто жалею благородного Пьера, он ни в чем не был виноват.

– Выходит, память к тебе вернулась, Жан, – усмехнулся аббат, – и мне не придется напоминать тебе имена убийц крестоносца Этьена де Гранье?

– Спасибо за ужин, Бернард, – поднялся с места обиженный епископ. – Да пребудет с тобой Господь.

Жана Орлеанского душила ярость, но у него хватило ума не расплескивать ее в сумрачных переходах Сито. Дар речи вернулся к нему уже за воротами аббатства, когда расторопные слуги помогли ему сесть в седло смирного и крепкого коня. Нельзя сказать, что епископ богохульствовал, однако, по мнению Музона, преподобный Жан мог бы воздержаться от некоторых крепкий выражений и не вводить тем самым души своих спутников в смущение. Сам благородный Рауль настолько болезненно воспринял отповедь Бернарда Клевросского, что даже не притронулся к ужину, которым его решил угостить епископ. Что же касается Жана Орлеанского, то на его аппетит не подействовала бы даже епитимья, наложенная папой, а упрямство какого-то там аббата он вовсе не собирался брать в расчет.

– Не стоит впадать в уныние после первой неудачи, шевалье, – наставительно заметил епископ. – Бернард Клевросский популярен среди черни, но ведь не чернь будет решать столь важный вопрос. Обещаю тебе, что устав богопротивного ордена нищих рыцарей не будет утвержден никогда. Вся эта затея благородного Гуго де Пейна развалится в ближайшие месяцы.

Утешения красноречивого епископа произвели на шевалье де Музона некоторое впечатление, но он все-таки отказался от прогулки, предложенной ему преподобным Жаном. Благородного Рауля насторожил игривый тон епископа и его вдруг замаслившиеся глаза. Не хватало еще, чтобы этот распутник бросил тень на безупречную до сей поры репутацию доблестного рыцаря, слывшего благочестивым и смиренным мужем, свято соблюдавшим взятые на себя супружеские обязательства. Преподобный Жан втихомолку посмеялся над своим гостем, но неволить его не стал, опасаясь, что этот лицемер, прибывший из Святой Земли, помешает заслуженному отдыху много потрудившегося прелата. Епископ хоть и считал себя человеком свободных нравов, но приличия соблюдал неукоснительно и если грешил в собственным дворце, то только чревоугодием. Для телесных радостей он выбрал дом вдовы купца средней руки благонравной Шарлоты, нуждавшейся не столько в благословении, сколько в материальной поддержке служителя церкви. Получив причитающуюся плату, вдова сразу же слепла на оба глаза и глохла на оба уха, что как нельзя более устраивало преподобного Жана, любившего этот красивый домик на окраине Труа за уют и почти деревенскую тишину. Здесь епископ мог без помех встречаться с милыми его сердцу людьми, не стесняя себя при этом ни в чем.

– Клод уже приехал? – спросил Жан у слуги, склонившимся в почтительном поклоне.

– Он извещен о вашем желании, монсеньор.

Дабы скрасить ожидание сердечного друга, епископ присел к накрытому столу. И хотя он плотно покушал перед поездкой в дом Шарлоты, все-таки не смог устоять перед соблазном попробовать анжуйского вина, выставленного на стол заботливой хозяйкой. Возможно, этот кубок, опустошенный одним глотком, оказался лишним. Епископа стало неудержимо клонить в сон. Он все-таки успел добраться до спальни, чтобы почти без сил рухнуть на роскошное ложе. Спал преподобный Жан недолго, но проснулся совсем не там, где засыпал. В первую минуту ему показалось, что он видит страшный сон, и епископ в ужасе замотал головой, дабы отогнать от себя видение. Увы, видение не исчезло. Мрачный подвал, освещаемый чадящими факелами, мог вселить ужас даже в храброго человека, что же тут говорить о несчастном Жане Орлеанском, никогда не отличавшемся твердостью сердца. У ног епископа полыхал огонь, а вокруг очага кружил огромный человек в кожаном фартуке с раскаленными щипцами в руках.

– Сразу будем ребра ломать или для начала обойдемся бичеванием? – пробурчал палач, даже не потрудившись повернуться к своей жертве лицом.

Тут только окончательно проснувшийся Жан осознал, что висит на дыбе, голый и беспомощный, и это о его ребрах сейчас ведет речь громила с длинными руками.

– За что? – с трудом разомкнул пересохшие губы епископ.

– А мне все едино, – небрежно бросил палач, поднося алеющие щипцы к самому носу жертвы.

– Я буду кричать! – в ужасе залепетал Жан.

– Все кричат, – спокойно отозвался мучитель.

– Я – епископ! – возопил несчастный. – Я – служитель божий!

– Раньше надо было думать.

И хотя щипцы еще не прикоснулись к телу епископа, тот заверещал как заяц, пронзенный стрелой охотника. Палач посмотрел на свою жертву с видимым интересом – сначала на лицо, потом перевел взгляд ниже.

– Тебя ведь Флорой зовут?

– Жаном, – запротестовал епископ, пытаясь освободиться. – Ты что, не видишь?

– Темно, – задумчиво проговорил палач. – Да и какая разница.

– Но я же ни в чем не виновен! – закричал епископ, захлебываясь в слезах. – Как я сюда попал?

– Это ты у меня спрашиваешь? – удивился палач. – Сам должен знать. Без причины на дыбу не вздергивают. Если висишь, то, значит, виновен. Может тебя сначала ступнями в жаровню опустить?

– Зачем же, – взвизгнул епископ. – Я все скажу!

– Мне без надобности, – покачал головой палач. – Всех не переслушаешь.

– Я заплачу! Я отдам тебе все, что у меня есть!

– Молись лучше, – посоветовал громила. – Иным помогает.

Жан Орлеанский дошел до такой степени отчаяния, что едва ли не в первый раз в своей жизни воззвал к Богу. Это случилось в том самый момент, когда раскаленный щипцы уже почти коснулись его трепещущего в ужасе тела. И Бог откликнулся на призыв епископа. Два ангела, облаченные в белые котты, спустились с небес, дабы помочь ни в чем не повинному человеку избежать пытки, а возможно и смерти. От всего пережитого Жан почти потерял сознание. Его сняли с дыбы и поместили в горячую воду, смывая грязь и нечистоты с одеревеневшего тела. И только потом отнесли на ложе.

– Флора? – спросил один из ангелов, тот что был повыше ростом и пошире в плечах.

– Жан, – пискнул потрясенный всем пережитым епископ.

– Выходит, мы с тобой ошиблись, Антуан, – вздохнул рослый.

– Ошиблись, Томас – огласился второй, с нежным как у женщины лицом. – Придется вернуть его Жаку.

– Нет, – в ужасе закричал несчастный. – Я сделаю все, что вы прикажите.

– Считай, что мы посланы провидением, дабы оградить тебя от роковой ошибки, которую ты мог бы совершить. Нельзя безнаказанно перечить делу, угодному Господу. Гордыня даже более серьезный грех, чем содомия.

– Речь идет об ордене? – догадался епископ. – Я согласен! Я согласен на все.

Антуан де Мондидье и Томас де Марль ангелами не были, более того, они явили себя грешниками, не меньшими, чем преподобный Жан. Вслед за ужасом впадающий в соблазн служитель церкви испытал блаженство, правда, отнюдь не райское, но в его положении, увы, не приходилось выбирать.

Собор начался нервно. Святые отцы никак не могли прийти к соглашению по очень важному для всего христианского мира вопросу. Уже выступили аббат Бернард Клевросский и епископ Парижский, горячо ратовавшие за одобрение устава рыцарей, а умиротворение так и не наступило. Папа Гонорий, человек немолодой и от природы вспыльчивый, начал терять терпение, ибо многочисленные миряне, собравшиеся под сводами храма в качестве зрителей, уже успели выразить неодобрительным гулом свое отношение к развернувшейся между клириками дискуссии. Среди противников ордена особой непримиримостью выделялись два человека, аббат Адальберт и епископ Орлеанский. Но если аббат уже успел выплеснуть на магистра Гуго де Пейна весь сарказм, отпущенный ему Богом, то преподобный Жан пока отмалчивался, готовясь, судя по всему, обрушить на головы оппонентов свои несокрушимые аргументы. Благородный Гуго отверг все обвинения в корыстолюбии с негодованием. Он напомнил собравшимся, что все рыцари, вступившие в орден, отказались в его пользу от имущества, принадлежащего им по праву. Благородные шевалье без колебаний пожертвовали замки и земли на благое дело защиты Гроба Господня. Теперь им осталось только отдать жизни в борьбе с мусульманами, чтобы доказать маловерам чистоту своих помыслов.

– Каждый из нас беднее тех несчастных, что сейчас просят милостыню у стен этого храма, но все вместе мы будем богаты милостью божьей и благословением святой матери церкви. Милость божья всегда с нами, и теперь от вас, святые отцы, зависит, будет ли простерта над нищими рыцарями Христа длань папы Гонория, или мы останемся без его благословения сиры и босы перед сонмищем врагов истинной веры. Освобожденный Иерусалим взывает к вам, прелаты, моими устами. Так почему же вы отворачиваетесь от нас, гася надежду в благородных сердцах?!

Речь магистра ордена произвела впечатление, как на мирян, так и на клириков, правда далеко не всех. Аббат Адальберт уже готов был вновь ринуться в бой, но его остановил мягким жестом епископ Жан Орлеанский. Замерли все, как противники ордена, так и его сторонники. Одни – в предвкушении победы, другие – в предчувствии поражения.

– Нет в этом зале человека, более терзавшегося сомнениями, чем я, скромный служитель церкви, – начал свою речь епископ. – Но разве могу я, червь земной, перечить гласу Господа. Ни речь благородного Гуго, ни слова аббата Бернарда не затронули моего сердца. Только сам Христос мог наставить меня на путь истины. Он явился ко мне и сказал: отдай им все, бедный Жан, ибо души их столь же чисты, как и помыслы. А потому говорю я вам, возлюбленные мои братья, поступайте так, как хочет Спаситель. Следуйте примеру моему, бедные и богатые, клирики и миряне, благородные шевалье и простолюдины, ибо нет на этом свете дела более угодного небесам, чем служение Христу, возлюбившему свое грешное стадо.

Епископ Жан достал из-за пояса вместительный кожаный мешочек и высыпал его содержимое в стальной шлем, подставленный расторопным Томасом де Марлем. Золотые монеты призывно звенели в наступившей мертвой тишине, понуждая благочестивых людей к щедрости. Шевалье в белом сюрко шествовал по залу со стальным шлемом в руках, а золото все звенело и звенело, заполняя сосуд, показавшийся многим присутствующим бездонным. Аббат Адальберт, бледнея от ненависти, бросил под ноги Орлеанскому свой опустевший кошелек. Епископы Пизанский и Миланский метали в двурушника полные возмущения и ярости взоры, но преподобный Жан стоял среди людского моря чистый и непорочный, неподвластный как хуле, так и похвалам.

Рауль де Музон был настолько потрясен провалом своей миссии, что слег от огорчения. Не исключено, правда, что он простудился на сквозняке, когда в толпе мирян ожидал решения Собора. Епископ Жан явил миру еще один пример христианского милосердия и смирения, лично ухаживая за своим гостем.

– Я видел ангелов мой, дорогой друг, – со вздохом поведал праведник благородному Раулю. – Небесный свет пролился мне на голову, и душа моя возликовала в предвкушении чуда.

– И чудо случилось, – хмыкнул шевалье де Музон.

– Не богохульствуй, благородный Рауль, – предостерег его епископ. – Никто не может знать наперед, где и как Господь выразит нам свою волю. Нам же остается смиренно принять как дары его, так и кару.

– Значит, ордену быть?

– Папа Гонорий уже подписал устав, – усмехнулся епископ Жан. – Храмовники по всей Европе собирают подношения. Мой тебе совет, благородный Рауль, не опоздай с дарами. Дабы тебя не сочли еретиком и не записали в пособники дьявола.

Глава 10. Смертельный удар.

Как и предполагал Андроник, эмиру Тимурташу даже в голову не пришло оспаривать власть у атабека Зенги, присланного в Халеб самим султаном. По городу ходили упорные слухи, никем не опровергаемые, что Махмуд, благодарный почтенному Иммамеддину за поддержку в войне с халифом Мустаршидом Биляхом, передал под его начало не только Месопотамию, но и Сирию. Вряд ли султан это сделал по доброте сердечной, просто Зенги за считанное количество месяцев превратился в фигуру, с которой приходилось считаться всем, включая и молодого Махмуда. Андронику пришлось приложить массу усилий, чтобы найти подходы к могущественному атабеку, чья армия, и без того многочисленная, увеличивалась едва ли не с каждым днем. Многие мусульмане, ненавидящие христиан, увидели в Зенги вождя, способного избыть заразу, проникшую в Сирию, Ливан и Палестину с запада. Даис уже не единожды пожалел, что в неуемном раже передал аль-Кашабу списки едва ли не всех ассасинов, обитавших в Халебе, а кади шиитов не нашел ничего лучше, как бросить несчастных приверженцев шейха Бузург-Умида под ножи головорезов Бурзука. Впрочем, и аль-Кашаб и Бурзук уже поплатились жизнями за свою неосмотрительность. Их смерть, надо полагать, послужит уроком тем, кто осмеливается бросить вызов новому Повелителю Времени. Почтенный Андроник не чувствовал в себе достаточных сил, чтобы на равных бороться с бывшим федави – сказывался возраст. Его цели были скромны, а желания исполнимы. Следовало только подчистить за собой следы и пополнить казну, дабы провести остаток дней в покое и благоденствии. Для этого ему, во что бы то ни стало, нужно было встретиться с атабеком, не подпускавшим к себе даже правоверных мусульман, не говоря о слугах шайтана ассасинах. После долгих наблюдений и размышлений Андроник пришел к выводу, что его проводником в покои атабека вполне может стать бек Сартак, поселившийся во дворце покойного Саббаха. Почтенному Сартаку уже исполнилось тридцать пять лет, добрую половину из которых он звался Эркюлем де Праленом. Каким образом нищий провансалец, не успевший получить рыцарского звания, оказался в плену у мусульман, Андроник не знал. Так или иначе, но Прален почти пять лет провел в рабстве у атабека Ильгази. Потом стал мамелюком султана Махмуда. Чем этот Сартак смог угодить привередливому Зенги можно было только догадываться. Но, судя по всему, услуга была существенной, коли атабек выкупил Эркюля из рабства и сделал не просто беком, а начальником своих телохранителей. Будь у Андроника побольше времени, он бы конечно сумел выяснить всю подноготную провансальца, но, к сожалению, время поджимало, и даису пришлось действовать почти вслепую. Обнадеживало уже то, что Сартак согласился на встречу с незнакомым человеком, хотя и догадывался, что под скромной личиной портного Андроника скрывается очень опасный и влиятельный человек.

– Ты агент византийцев? – прямо спросил он у гостя, скромно застывшего у порога.

Какие-нибудь два года назад на этом помосте возлежал почтенный Саббах, просвещенный каирец, один из самых образованных людей своего времени. Помещение с тех пор почти не изменилось, даже персидский ковер был, кажется, тем же самым, вот только хозяин у всех этих красивых и дорогих вещей поменялся. Почтенный Сартак, хоть и уступал своему предшественнику в образованности, зато явно превосходил его в готовности к действию. Андроник с первого взгляда оценил сухую подвижную фигуру бека, его насмешливые острые глаза и доброжелательную усмешку на губах, не обещавшую, однако, собеседнику ничего хорошего.

– Можно сказать и так, – не стал спорить Андроник. – Кроме того, я даис исмаилитов, именуемых еще и ассасинами, здесь в Сирии.

– И ты пришел ко мне вымаливать прощение? – вскипел бек Сартак. – Клянусь Аллахом, я не прощаю убийц своих единоверцев.

– Ты, видимо, запамятовал, дорогой Эркюль, что правителем Халеба является Иммамеддин Зенги, и только он имеет право карать и миловать, – насмешливо отозвался гость, не убоявшийся гнева хозяина. – Атабек, вероятно, слышал обо мне много хорошего и много дурного. Это я предупредил султана о возможном союзе халифа Мустаршида и шейха Бузург-Умида.

– Так ты еще и предатель, даис?

– А разве ты, благородный Эркюль, не пошел той же дорогой?

– На меня снизошло откровение! – вскричал бек, приподнимаясь с ложа.

– На меня тоже, – охотно поддержал его в религиозном рвении Андроник. – Я пришел к выводу, что Бузург-Умид предал веру и не захотел следовать его примеру.

– Чего ты хочешь от меня? – нахмурился Сартак.

Андроник, пристально следивший за хозяином, решил, что Эркюль де Прален, человек умеющий сдерживать свои порывы, в противном случае участь даиса оказалась бы незавидной. У хитроумного портного появилась надежда на обстоятельный разговор не только с Сартаком, но и с атабеком Зенги, умеющим, судя по всему, подбирать людей не только преданных, но и умных. Редкое качество в сельджукских эмирах, привыкших ставить собственный каприз выше интересов ислама.

– Я собираюсь на покой, благородный Эркюль, – печально вздохнул даис, – но мне бы не хотелось бросать своих людей без присмотра. Тем более что своими успехами я обязан именно им. Речь идет о людях, занимающих разное положение в обществе и способных обеспечить атабека ценными сведениями о положении в Антиохии, Иерусалиме, Триполи, Дамаске, Хомсе и даже Каире.

– Ты настолько благороден, что собираешься подарить своих агентов атабеку? – насмешливо спросил Сартак.

– Слово «продать» мне нравиться больше, – спокойно Андроник. – Десять тысяч денариев меня бы устроили, дорогой Эркюль.

– Ты в своем уме, даис, – засмеялся в полный голос бек.

– А сколько, по-твоему, почтенный Сартак, стоят глаза и уши? – нахмурился гость. – Атабек Зенги пришел в чужую землю. Чтобы создать сеть осведомителей, ему потребуются годы упорного труда и такое количество денег, перед которыми сумма, названная мной, просто меркнет.

– Допустим, даис, твои люди стоят очень дорого, но кто мне поручится за тебя, почтенный? – покачал головой Эркюль. – Об атабеке Зенги я даже не говорю. Он никогда не подпустит к себе ассасина.

– Но это же смешно, Сартак, – развел руками Андроник. – Я старый больной человек, не обладающий ни силой, ни умением наносить удары.

– Не прибедняйся, даис, – поморщился Эркюль. – Я слышал о тебе достаточно много, чтобы понять, с каким хитрым и коварным лисом имею дело.

– У меня есть враг, – сказал Андроник. – Он является препятствием на пути атабека Зенги. Пусть голова этого человека ляжет в основание нашего договора, бек Сартак.

– О ком идет речь, даис?

– О коннетабле Антиохии Глебе де Руси, – понизил голос почти до шепота Андроник. – После его смерти Антиохию можно будет брать голыми руками.

– А граф Боэмунд?

– Самовлюбленный мальчишка, мечтающий о славе своего отца, но не имеющий и десятой доли ума и дарований графа Тарентского.

– Хорошо, даис, – кивнул Эркюль, – я поговорю с атабеком. Но не взыщи, если его решение будет не в твою пользу. В этом случае, мне придется снести тебе голову и бросить твое тело на съедение собакам.

– Я уже слишком стар, Эркюль, чтобы бояться смерти, – обворожительно улыбнулся собеседнику Андроник. – К тому же умный атабек своего не упустит.

– За десять тысяч денариев? – не остался в долгу Сартак, показавший гостю великолепные зубы.

– Для человека такого масштаба, бек, это мелочь. Величие души не измеряется деньгами.

Возвращение Андроника в Антиохию можно было бы назвать триумфальным, если бы не скверные новости, пришедшие из Иерусалима. Папа Гонорий Второй утвердил устав ордена нищих рыцарей Христа и позволил им собирать средства на свои нужды по всей Европе. Количество уже собранных денег поражало воображение. А ведь храмовникам дарили еще и земли и замки. Похоже, религиозное безумие в очередной раз охватило Запад, что очень скоро должно было аукнуться на Востоке. Почтенный Андроник нисколько не сомневался, что Ролан де Бове найдет этим сокровищам нужное применение. Орден храмовников, и без того уже вызывающий головную боль у разумных людей, вполне способен стать угрозой не только для мусульман, но и для христианских государей Святой Земли.

– Надеюсь, ты объяснил благородному Боэмунду, какую опасность таит в себе орден лично для него? – спросил Андроник у Санлиса.

– На него мои объяснения не произвели должного впечатления, – усмехнулся барон. – Его куда больше волнует беременность Алисы, о которой она во всеуслышанье объявила недавно.

– Какая удача! – всплеснул руками даис.

– А чему ты, собственно, радуешься, Андроник? – возмутился Санлис. – Можно подумать, что Алиса забеременела от тебя.

– Неважно, от кого она забеременела, важно, что подумает об этом Боэмунд.

– Но прошло уже семь месяцев, как мы вернулись из Иерусалима, – пожал плечами Санлис. – Алиса, по моим сведениям, находится на втором месяце. Так что понести от Сабаля она могла только с помощью божьего чуда.

– Я ценю твой юмор, благородный Ги, – вздохнул Андроник. – Но голубки вполне могли встретиться здесь в Антиохии, в каком-нибудь тайном убежище.

– Ты отлично знаешь, что они вообще не встречались, ни здесь, ни в Иерусалиме, – рассердился Санлис.

– А какое это имеет значение? – удивился даис. – Через несколько месяцев Алиса родит Боэмунду наследника, и это в данном случае главное. Графу угрожает опасность, и ты должен раскрыть ему на это глаза. Мы просто обязаны нанести удар раньше, чем заговорщики начнут претворять свои грязные замыслы в жизнь.

– Заговорщиками мы объявим барона де Сабаля и коннетабля де Руси, – сообразил Санлис.

– Вот именно, – ухмыльнулся Андроник.

– А если Боэмунд нам не поверит?

– Поверит, если ты представишь ему новые доказательства неверности жены. Для начала тебе следует найти уютное гнездышко, где ворковали голубки два месяца тому назад. Ну хотя бы вот этот дом. Боэмунд ведь не знает, что он принадлежит тебе?

– Дом записан на одну вдовушку, – пояснил Санлис. – Весьма почтенную женщину.

– Почтенные женщины очень часто выступают своднями, – поделился даис жизненным опытом со старым другом. – Надеюсь, тебе удастся разговорить вдову на дыбе. Если Боэмунду этого будет мало, найди еще одну свидетельницу встречи благородного Гуго с Алисой. Для этой цели подойдет любая служанка.

– Не надо меня учить, портной, – обиделся Санлис.

– Я рад, благородный Ги, что ты схватываешь все с полуслова, – расплылся в улыбке даис. – Ты должен любым способом вырвать у Боэмунда письмо к коннетаблю с предложением, поохотиться в окрестностях замка Баграс.

– Зачем?

– У меня есть сведения, что разбойники-сельджуки готовят набег как раз в те места. Было бы неблагородным, оставлять их без добычи.

– А я полагал, что начать следует с Сабаля, – задумчиво почесал затылок Санлис.

– Нет, дорогой Ги, – покачал головой Андроник. – Боэмунд не должен иметь к смерти барона Латтакии ни малейшего отношения, дабы не бросать тень на репутацию Алисы и не портить отношения с королем. Благородного Гуго устранит его ревнивая жена, которую граф потом примерно накажет.

– А что будет с Латтакией?

– Я подарю портовый город тебе, дорогой друг, – пообещал Андроник. – Ты заслужил этот дар своим усердием.

– Есть о чем подумать, – согласился Ги.

– Думать уже поздно, Санлис, – возразил ему даис. – Пришла пора действовать.

Боэмунд решил лично посетить место, где благородная супруга наставляла ему рога с негодяем Сабалем. Ревнивый граф с трудом сдерживал ярость, рвущуюся из груди, и Санлису пришлось затратить массу усилий, чтобы предотвратить вспышку страстей. Если Боэмунд и был чем-то похож на отца, так это необузданным нравом и мстительностью в отношении своих врагов. А вот лицом и фигурой он пошел в свою французскую родню, отличавшуюся склонностью к полноте. Конечно, до короля Людовика Толстого ему еще далеко, так ведь и годами Боэмунд много моложе своего дяди.

– Кому принадлежит этот дом? – хмуро спросил он у Санлиса.

– Формально он числится за вдовой купца Аршака, но истинной владелицей дома является благородная Тереза, супруга барона де Сабаля. По Антиохии ходят упорные слухи, государь, что именно в этом доме Тереза отравила своего любовника Танкреда.

– За что? – удивился Боэмунд.

– За то, что он бросил ее ради благородной Сесилии. Поговаривали также, что руку к этому отравлению приложил Рожер Анжерский, но так это или нет, я судить не берусь.