Текст книги "Изобретение зла"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

– В одиннадцать – не позно? Все-таки ночь.

– До двенадцати безопасно. Мы справимся.

– Да?

– Да.

– Не нервничай так. Все в порядке, мне тоже здесь надоело.

Они обсудили детали и расстались. Пестрый шутил, не переставая.

А он совсем меня не боится, – подумал Черный, – значит, я правильно выбрал первого.

В одиннадцать ноль пять они вышли и сразу спрятались за темную дверь.

Невдалеке был стол Лариски.

– Что дальше? – спросил Пестрый.

– Дальше вниз и в женский туалет. Я открыл там окно.

– Ты не мог открыть окно в менее пикантном месте?

– В менее пикантном уже бы давно заметили.

– Девочкам ведь холодно, зима как никак? А если они себе некоторые места простудят?

– Потерпят.

– А если там кто-то будет? Я не умею отказывать девушкам, которые не вполне одеты.

– Это другой туалет, который в торце коридора.

– Ладно. Так бы и говорил, – согласился Пестрый. – Но как ты умудрился открыть окно?

– Мне повезло.

– Что-то слишком часто стало всем везти. Красному, тому вообще просто на подносике подожили – наш новый воспитатель открыл ему окно собственноручно. Или вы все сговорились?

По дороге они заглянули в раздевалку и взяли два плаща. Плащи оказались длинноваты, но подошли по цвету: черный и пестрый.

– Вот и мне повезло, – заметил Пестрый, примеряя плащ, – как будто на меня шили.

– Тебе это не кажется странным? – спросил Черный. – Вроде бы кто-то нас здесь ждал.

– Кажется. Особенно странным мне кажется то, что у тебя ключ от замка. И ещё бы я хотел знать, кто тебя так отдубасил. Никто из наших этого не делал, а чужих здесь нет. Что-то ты мне не нравишься. Ты случайно не мазохист?

– Я знаю, что я делаю, – ответил Черный.

– Я знаю, что я делаю, – сказал жаворонок, вырезая стене аппендикс.

Они надели плащи и вылезли в окно. Сияла полная луна и было довольно светло; было даже слишком светло для двенадцатого часу ночи. Они оказались во дворике, где больные обычно гуляли. Из дворика можно было просто выйти на улицу. Во дворике стояла полуразрушенная деревянная беседка, несколько скамеек, трансформаторная будка, от которой тянулось множество проводов. Все провода тянулись вверх. За аркой вспыхивали зеленые зарницы – отблески вечной немой войны. С тех пор, как перешли исключительно на лучевое оружие, война стала беззвучна.

– Что теперь? – спросил Пестрый. – Ты посадишь меня в машину времени или превратишь в сову?

– Теперь самое интересное. Ты что-нибудь знаешь про нулевой уровень?

– Ничевошеньки. Но могу догадаться, что если он нулевой, то он самый нижний, не считая отрицательных. Так в школе учат.

– Но ты самый умный, ты бы догадался первым. Поэтому я выбрал тебя.

– Спасибо за комплимет, я тронут и горячие слезы благодарности примерзают к моим ресницам, – сказал Пестрый, – но что мне делать сейчас?

– Сейчас расстегни плащ.

– На сколько пуговиц?

– На все.

– Это не лучшее время для двусмысленных предложений.

Черный уже сжимал в кармане ложку с ручкой, отточенной о камень проткнет ему бок не хуже финки. Но лучше, если плащ будет расстегнут надежнее.

Пестрый расстегнул плащ:

– Побыстрее пожалуйста, а то мне холодно.

– Совсем не холодно, всего градуса четыре; это к утру похолодает, сказал

Черный и ткнул лезвием.

Лезвие прошло сквозь воздух.

– Скажите, Холмс, – спросил однажды профессор Мориарти, – я столько раз пытался заколоть вас заточенной ложкой и все время промахивался. В чем тут дело?

Черный снова пырнул лезвием и снова не попал.

– Вам следовало бы затачивать вилку, дорогой профессор, тогда бы у вас было в четыре раза больше шансов.

Пестрый сделал быстрое движение и у Черного потемнело в глазах. Что-то слегка хрустнуло в плече.

– Я восемь лет проучился в спортинтернате, – сказал Пестрый, – и проучился именно этому. Заточенную ложку я вычислил ещё за обедом. Давай её сюда.

Черный отдал.

– Теперь можешь вставать. У тебя точно был план побега или ты только голову морочил?

– Сбежать нельзя, – сказал Черный, – Мы в Машине.

– Только не пичкай меня детскими сказками. Никакой Машины нет. Вот уже двести лет, как она сдохла, ко всеобщему счастью. Или ты в школе не учился?

– Слушай, – сказал Черный, – я тебе расскажу. Мы все разных цветов, правильно? Задумайся об этом, очнись! Ведь люди не бывают разноцветными! Мы в игре, как пешки! Нами играют, пока не заиграют до смерти. Оглянись вокруг: переулки завязаны узлом – это для того чтобы мы не могли уйти. А кто подсунул нам цветные плащи в раздевалке? Они же видят каждый наш шаг! Ты знаешь, что бывает в таких играх? Нас десять, и мы должны убить друг друга. Из десяти остается один. Он будет играть дальше.

– Я не понял. Повтори ещё раз и помедленнее. Мы в игре? Машина играет с нами?

– Да.

– Зачем?

– Для развлечения. Играют всегда для развлечения.

– Какие наши шансы?

– Никаких. То есть, один к десяти. Один из десяти останется жив.

– Что можно сделать?

– Ничего.

– Допустим. Я и сам почти догадывался. Откуда ты знаешь?

– Я уже играл однажды.

– А синяки на твоем лице?

– Да.

– Зачем ты мне это сказал? Я же могу запросто тебя зарезать? Если поверю?

– Ты не сделаешь этого. Ты не станешь убивать девять человек ради удовольствия потом убивать ещё девять человек, а потом ещё девять человек и так далее. И ты никогда не убьешь девочку, поэтому тебе не нужно убивать и меня.

Ты не сможешь победить.

– Какую девочку? – удивился Пестрый.

– Маленькая Синяя тоже в игре. Ты же не станешь её убивать?

– Нет. А если мы будем тянуть время?

– Тогда включится первый уровень, протом второй, потом третий. На третьем уровне будут кусаться даже камни. Все равно останется один из десяти.

– Пускай, – ответил Пестрый, – но сам я убивать не буду. Даже тебя.

Подожду, пока тебя загрызет твоя собственная кровать, например. Или задушит твоя собственная тень, обмотавшись вокруг шеи. А вообще, я тебе не верю. Но допускаю твою правоту в качестве рабочей гипотезы.

– Можно проверить.

– Проверяй.

Они вышли из арки. Лунный свет был так ярок, что, казалось, можно читать газету. Лунный свет казался густым и текучим как сметана, он стекал по стенам.

Лунный свет гравировал каждую неровность и оттого вещи были видны яснее, чем днем. Как будто лунный свет усилили для удобства зрителей. Луна сияла так ярко что было больно на неё смотреть. Улицы совершенно пусты. Главный вход в госпиталь светлел слева.

– Странная сегодня луна, – сказал Пестрый.

– Ты все хорошо запомнил? – спросил Черный.

– Угу.

– Ты знаешь ближние улицы?

– Знаю.

– Что будет, если мы пойдем прямо?

– Мы вернемся в ту же точку, совершив кругосветное путешествие. Но восьмидесяти дней нам не хватит – воздушного шара нет.

– Я говорю серьезно.

– А если серьезно, то мы прийдем к моему дому, только нужно будет чуть свернуть в конце.

– Тогда пошли.

– Ко мне?

– К тебе.

Они пошли и дошли до темной части переулка; они шли по прямой.

– Что теперь?

– Теперь дойдем до фонаря и посмотрим на следы.

Они дошли до фонаря и увидели следы на тонком снегу.

– Да, это наши следы, – согласился Пестрый, – но нас здесь не было. Этого не может быть. Я думал, что он врет.

Он дошел до ближайшего поворота и снова увидел арку и рядом с ней вход в госпиталь.

– Здесь пространство закручено в какую-то улитку, – сказал он. – Куда ни иди, возвращаешься обратно. Антитопология.

Он уже расстегнул плащ и шел быстро.

– Я предлагаю вот что, – сказал Черный, – сейчас мы обойдем эту улитку, может быть в ней есть дырочка. Мы пройдем по всем переулкам. Но теперь ты мне веришь? Мы в Машине, мы всего лишь на экране; мы не можем выйти из него!

– Непохоже, – сказал Пестрый, – я слишком хорошо себя знаю, чтобы быть нарисованным. Но все-таки проверим. Я такой настоящий, что просто дух захватывает. Я просто ас настоящести. Чемпион по настоящести в легком весе среди юношей. У меня даже волосы не накладные, можешь потрогать.

– Ты не можешь не шутить?

– Увы, нет.

Они прошли тем же путем ещё два раза, постоянно встречая собственные следы. Один из переулков не заканчивался госпиталем.

– Здесь пустота, – сказал Пестрый и протянул руку вперед.

Рука коснулась чего-то гладкого и скользкого.

– Похоже на стекло. Если стекло, то его можно разбить. Я попробую.

Он выломал из забора кирпич, согрел замерзшие пальцы и метнул в преграду.

Кирпич прошуршал сквозь воздух и ушел за территорию игры.

– Он не выпускает только нас. Конечно, остальные спокойно ходят на работу. Даже ничего не подозревают. Надо бы проследить за человеком, который будет здесь идти. Посмотреть, как он проходит сквозь это, – сказал Черный.

– Но нам это все равно не поможет.

– Может быть, это и есть экран?

– Экран? – Пестрый прислонился лицом к преграде и попытался разглядеть то, что за нею. – Экран? И сейчас какой-то изверг смотрит на меня, как я толкаюсь рукой в этот экран и потирает ладошки от удовольствия, и предвкушает, как он меня, к примеру, поджарит на сковороде? Прыгая по кравитатуре одной рукой, другой засовывает в рот жирный бутерброд, лоснясь от удовлетворенности собой? Все это – экран?

Он развел руками, будто пытаясь охватить все пространство вокруг.

– Все, что я вижу? Все это – ненастоящее? Да моя единственная мысль более настоящая чем все эти Машины вместе взятые! Все это я вижу – полная луна, а вон там созвездие Ориона, я его знаю с детства, это мое любимое созвездие. За два квартала отсюда – горка, с которой я катался на санках каждую зиму. А вон там, видишь? Вон там, там живет моя девушка. Я её целовал. Она была без ума от счатья, когда я её целовал! У меня уже есть своя девушка и она меня обожает.

Меня есть за что обожать! Плевал я на все эти экраны!

Он плюнул и слюна зависла в воздухе. Он сел и оперся спиной о невидимую стену.

– Слушайте, Холмс, я хочу вам сказать... Тише, Ватсон, тише, – граница близко. Что делать будем?

– Есть ещё один вариант, – сказал Черный, – но надежды мало.

– Валяй.

– Розовый придумал. Он хочет сделать крылья и улететь по воздуху. Вдруг экран не доходит до большой высоты?

– Нет, это явный бред, – сказал Пестрый. – Я умный, я сейчас буду думать.

Можно спрятаться в темноту, тогда нас не увидят. Ты сам как спасся?

– Вначале спрятался, а потом убил главного убийцу. Может, слышал? Но дальше первого уровня я не заходил.

– В лесу, что ли? Это был ты? Героическая ты наша сволочь.

– Я могу обидеться, – предупредил Черный.

– Не стоит, я же не для оскорбления. Просто утверждаю факт. Так говоришь, делать нечего?

– Нет.

– А если испортить им программу как-нибудь?

– Как?

– Да никак, если это и вправду Машина, то не нам с ней тягаться.

– Ага.

– Как-то наверное, можно. Но у меня не получится. И ни у кого не получится. Притвориться мертвым тоже не годится. Послушай! Ведь это значит, что я ими сотворен?

– Ну да.

– А как же бог?

– А какая тебе разница, кем ты сотворен? Он и есть твой местный бог.

– Действительно, разница только в масштабе. Бог тоже играет в какую-то игру?

– Но ведь все время кого-то убивают.

Пестрый снова встал и прижался грудью к невидимой стене. Потом он сбросил плащ.

– Я не хочу быть пестрым! Я хочу быть собой! – он начал срывать одежду.

– Замерзнешь и околеешь, – спокойно заметил Черный.

– Пусть.

– Ну как хочешь.

Черный вынул из кармана плаща вторую отточенную ложку и вогнал её в беззащитный голый бок. Пестрый упал на колени и обернулся, удивленно.

– Да, – сказал Черный, – я украл две ложки, на всякий случай. Это тебе урок – не считай себя умнее других. Жаль, что урок тебе уже не пригодится. Мне не хотелось тебя убивать, но ты был опасен. Поверь, я не хотел.

– Луна, – прошептал Пестрый, – выключите эту луну...

Луна погасла, как лампочка. Небо стало страшным от звезд.

Черный взглянул на то место, где только что сияла луна, ткнул ещё несколько раз, для верности, отвернулся и ушел. Было почти двенадцать, приближалось опасное время и зеленые вспышки уже перемещались от окраин к центру.

Итак, осталось ещё восемь. Следующим будет, например, Белый, он слишком действует на нервы. Остальные – так, в среднюю силу. Серый, тот послабее. А эта романтическая парочка: Розовый с Синей пусть пока поживут.

Хотя, можно начать и с них. С ними же будет совсем просто.

Он шел в произвольном направлении, зная, что обязательно прийдет ко входу.

Несколько раз он прошел один и тот же фонарь. Дважды он проходил мимо умирающего Пестрого – что-то уж слишком закручена улитка. Нет, сейчас Пестрый был уже мертв, явно мертв.

Наконец увидел нужную арку.

32

Арнольд Августович проснулся от необычного ощущения. Ему показалось, что погасла луна. Подобно древнему поэту он увидел сон, в котором не все было сном.

Это из-за полнолуния, – подумал он, – луна сегодня разгулялась. Он прокрутил в голове последние картинки сновидения и попытался подойти к делу с позиции психоаналитика. Что бы это означало? Ничего, просто в комнате слишком темно.

Почему вдруг так темно?

Когда Арнольд Августович засыпал, свет луны падал треугольником на стену.

Было около одиннадцати. Сейчас темно, значит, сейчас не меньше часу ночи. Душно.

Нужно открыть шторы.

Он накинул халат и подошел к окну. Отодвинул штору, ещё не до конца проснувшись, и понял, что продолжает спать – небо над городом дымилось звездами, воздух был кристально ясен и прозрачен, между звезд летели две зеленых точки спутников, тут и там падали метеоры, можно столько желаний назагадывать, что на всю жизнь хватит. Но луны не было. Луна пропала. Улицы освещены лишь звездным сиянием, который как лампа в операционной, не дает теней. Сколько же сейчас времени? – подумал Арнольд Августович и на этой мысли проснулся окончательно.

Проснулся и похолодел.

Если в одиннадцать вечера луна только поднималась, то она будет видна до самого утра. Это азбука. Светила движутся по кругу с постоянной скоростью. Луна смещается на пятнадцать градусов в час по небесной сфере. Дугу в сто восемьдесят градусов она проходит за двенадцать часов. И нет такой силы, которая могла бы остановить или изменить это движение. Но ведь сейчас ночь?

За окном послышались голоса. Несколько человек пробежали под окнами. Они что-то выкрикивали о луне. Ах, да, – подумал Арнольд Августович, конечно, это просто затмение луны. Затмения ведь всегда происходят в полнолуние. Особенно в такие яркие полнолуния как это. Яркость происходит от того, что солнце освещает луну перпендикулярно поверхности и мы видим перпендикулярно отраженный свет, но это значит, что Земля своей тенью Луну накрывает. Элементарная логика. Что это я себе подумал?

Он вышел в кухню и налил воды из графина. Потом добавил газа из сифона. Выпил. Его часто мучила жажда по ночам. Принес графин в спальню. Его кровать была широкой, но пустой. За двадцать шесть лет, со времени смерти жены, сюда приходили только три женщины и ни одна из них не задержалась надолго. Он помнил свою жену, хотя и перестал любить её за годы одиночества.

Но сейчас кровать не была пустой.

– Здесь есть кто-то? – спросил он.

– Есть, – ответил молодой женский голос.

– Если это шутка, то советую прекратить. Я имею зарегестрированный лучевик и имею право его использовать в целях обороны.

– Вот как? – спокойно спросила женщина и перевернулась на спину. Включи ночник.

– Подожди немного.

Он снова вышел в кухню и достал лучевик из шкафчика. Снял с предохранителя.

Прибор тихо пискнул – батарея включена.

– Эй, что там за крики на улице? – спросила женщина из спальни.

– Сегодня затмение. Наверное, смотрят.

– Затмение?

– Да.

Он включил ночник, сделанный в виде цепочки голубых бабочек, включающихся попеременно, так что казалось настоящая светящаяся стеклянная бабочка порхает в темноте. Включил и направил оружие на гостью.

– Ты будешь в меня стрелять?

– Нет.

Он опустил ствол. Девушка, лежащая на кровати, не могла существовать. Она была лишь его сном, его подправленным за почти полвека воспоминанием. Такая, какой она была сейчас, она не существовала никогда.

– Велла?

– Это я.

Велла была его детским воспоминанием, первой его наивной любовью в возрасте двенадцати примерно лет. Он ещё сейчас живо помнил то напряжение чувств, то предчувствие совершающегося чуда, то ощущение свой единственности и уникальности того, что может произойти. Ничего не произошло. Та, давно исчезнувшая Велла, была слишком хороша, чтобы обращать внимание на наивного мальчика двумя годами младше себя. За нею всегда ходила стая кобелистых подростков, высунувших языки от вожделения. Может быть, и не высунувших языки, но бедному маленькому

Арнольдику хотелось так думать. Единственное, что сблизило их, произошло на районном сборе грибов. Грибов тогда было больше, чем сейчас, да и выезжали за ними чаще. Тогда он попробовал её обнять и, как ни странно, получилось. Всего один раз. Потом они играли в цветы и он выбирал только её. Несколько парней из своры его хорошенько отколошматили за это. Тем все и закончилось, почти.

Проходили годы и он встречал её, мстительно радуясь её вянущей красоте. Велла тучнела, становилось дряблой, с бородавкой на щеке, из бородавки вырастал волос, потом этот волос седел. Арнольд Августович спокойно и с интересом наблюдал этот процесс. Это было похоже на ускоренную киносьемку – один кадр в месяц или год – где человек стареет в сто раз быстрее. Однажды он узнал, что Велла умерла и не особенно расстроился, потому что настоящей была Велла только из его детского воспоминания. И вот воспоминание лежит перед ним.

– Что значит "это я"? – спросил он. – Ты состарилась и умерла от диабета.

Твоя взрослая дочь много пьет и путается с кем попало. Я это знаю, потому что она живет в семи домах от меня. По ночам она орет, даже сюда слышно. Ты не очень-то о ней заботилась, правда? Или это не ты?

– Ну и что же? Разве я не похожа?

– Похожа, даже слишком. Похоже все, кроме перчаток.

– Ах, вот эти. Но это же мелочь, правда?

– Велла не стала бы носить таких.

– Да откуда ты знаешь? Ты ведь ничего о ней не знал. Она была для тебя тайной, ты даже не пошевелил пальцем, чтобы эту тайну разгадать.

– Мне она больше нравилась в виде тайны.

– Да? Ну это дело минувшее. Почему ты не ложишься?

– Откуда ты взялась в моей постели?

– Если я объясню, ты же не поверишь. Пришла.

– Попробуй.

– Ты меня вызвал сам, ты слишком сконцентрировал свое воспоминание. Ты никогда не задумывался о том, что память не исчезает, что она только уходит?

Уходит – значит есть куда. А там с нею...

– Дальше можешь не объяснять, я все равно не верю. Мне уже давно не двенадцать лет.

– Как знаешь. Но я пришла.

– Вы все точно расчитали, – сказал Арнольд Августович и присел на край кровати. – Я бы мог сейчас пристрелить любого, но не такой прекрасный призрак, как ты. Что тебе от меня надо?

– Пока ничего.

– Звучит как обещание.

– Это и есть обещание.

– Сними перчатки.

– Нет.

– Ей было четырнадцать, а тебе не меньше восемнадцати. Почему?

– Тебе ведь сейчас пятьдесят семь. Что бы будешь делать с девочкой?

– А с тобой?

– Со мной у тебя получится. Снимай пижаму и ложись.

– Сначала сними перчатки.

– Ты действительно этого хочень? Смотри как они красивы! И они так хорошо сочетаются с твоими голубыми бабочками... Принеси мне вина.

– Ты любишь пить?

– Конечно. Велла ведь не была паинькой. Помнишь?

– Нет.

Он вышел и принес графин с настойкой.

– Слива?

– Да. Другого нет. Налить?

Она протянула руку. Белая шелковая перчатка вспыхивала, отражая свет порхающих бабочек. Он взял её за руку.

– Ты все-таки хочешь снять?

– Да.

– Тогда я сама.

Она сняла перчатку и расставила пальцы. Несколько раз втянула и выдвинула когти.

– Ну как?

– Пальцы кажутся совершенно нормальными. Это врожденный дефект?

– Конечно врожденный. Я ведь родилась двадцать минут назад, из твоего воспоминания.

Она снова выдвинула когти. Когти были похожи на кошачьи и выдвигились как у кошки. Каждый коготь сантиметра по два.

– Почему ты их не стрижешь?

– А зачем? Они ведь такие красивые. И с ними я могу взобраться по вертикальной стене, как кошка по стволу. Ты думаешь, как я сюда попала? На шестой этаж?

– Ты лезла по стене голая?

– Но ведь там выключили луну – меня никто не видел. Ты боишься за свою репутацию?

– По-моему, ты преувеличиваешь.

– Дай мне графин.

– Лучше я сам налью.

– Дай.

Он протянул ей графин; Велла сняла вторую перчатку и провела когтями по стеклу. На стекле остались царапины.

– Видишь?

– Ты могла бы резать стекла. Иди в стекольщики, тебе цены не будет.

– Я могу не только резать.

Она сжала ладонь и горлышко графина лопнуло, не выдержав давления. Настойка выплеснулась на постель и потекла вниз.

– Такое красное, – сказала Велла, – совсем как кровь. Я ведь могу сделать это не только с горлышком графина, но и с любым другим горлышком. Теперь я хочу тебя попросить об услуге...

Арнольд Августович поднялся с кровати и отошел к стене.

– Ты будешь стрелять?

Он поднял лучевик и выстрелил. Загорелась простыня и Велла потушила огонь ладонью.

– Я на тебя не сержусь, – сказала она, – но я настоятельно прошу тебя об услуге. Ты ведь не откажешь мне, правда? Конечно, ты не откажешь.

– О чем ты просишь?

– Ерунда. О чем может просить любящая женщина? Я просто хочу быть рядом с тобой. Всегда быть рядом с тобой. И если тебе придется принимать важное решение, ты вначале посоветуешься со мной. Я тебе помогу, правда, помогу.

33

В ночь затмения Кощеев имел ночное дежурство, первое на новом месте работы.

Дежурство состояло, собственно говоря, ни в чем, кроме бесполезного проведения времени. В холле госпиталя, у центрального входа, распологалась будочка вооруженной охраны с одним охранником из двух, положенных по штату. У этого охранника была книжка, в которой Кощеев старательно расписался. В холле было холодно, гуляли сквозняки и шевелили уголками старых плакатов. По плинтусам время от времени пробегали механические тараканы механические не боялись холода, а обычные, видно, давно ушли. На полу замерзла лужица. Кощеев взглянул на неё и поежился. Холода он не переносил. Здесь же, рядом, распологалась комнатка, предназначенная для ночного проведения времени.

– Ты тут не нужен, – сказал охранник, – расписался и давай. Утром распишешься снова.

Кощеев побродил по коридорам госпиталя и ненароком забрел к двери с с надписью "морг". Дверь была приоткрыта. За нею слышалось пение.

– Привет, – сказал санитар Федькин, окончив строку припева. – Ты кто будешь?

– Я новый работник. Дежурю ночью.

– Охраняешь?

– Ага.

– Ну тогда охраняй. А я песни сочиняю. Ходишь по коридорам?

– Нет, просто так хожу. Мне утром расписываться.

– В шахматы играешь?

Кощеев обрадовался. Он умел играть только в шахматы и в дурака. В дурака всегда проигрывал, зато в шахматы играл просто блистательно.

– В какие – в трехцветные или обычные? Я и в цилиндрические умею.

Федькин удивился. Он сам только слышал о цилиндрических шахматах и знал, что эта игра не имет себе равных по сложности.

– Умеешь?

– Да. И в сферические тоже.

О сферических Федькин даже не слыхал. Расставили фигуры и быстро сыграли дебют. Кощеев играл стандартно, но сильно. Противник тоже был не промах.

– Здорово. Где учился?

– В детдоме, – ответил Кощеев, – у нас кружок был. Шахматы ведь самый дешевый спорт.

Звякнул телефон.

– Кому это не спится? – удивился Федькин. – Только ненормальные среди ночи в морг звонят. Хочешь расскажу? Было такое, один маньяк звонил каждую ночь, выпрашивал тело умершей подруги. А тело-то давно закопали. Так он мне...

Телефон зазвонил снова.

– Я возьму трубку?

– Не бери, – сказал Федькин. – Кому надо и так нас найдет. Тут им морг, а не справочная. А ещё бывает, что дети балуются. Пугают меня налоговым инспектором. Говорят, что я трупы продаю. У меня ведь на все документы есть, так что зря пугают.

Третий звонок.

– Не бери. С третьим звонком только в театр пускают. Вот это ход! Я запишу.

Федькин записал ход.

– А если это меня? Охрана на входе?

– А ты сказал, куда пойдешь?

– Нет.

– Значит, здесь тебя нет. Твоего ферзя я съем. Зря отдавал.

А ведь точно, зачем отдавал? – подумал Кощеев. – Вроде бес попутал. Совсем глупый ход.

Его рука потянулась к ладье и сделала следующий ход – против всех установлений теории. Федькин обрадованно заерзал на табурете. Пошел пешкой, стандартно. Рука Кощеева потянулась к королю и переставила его с белой клетки на черную. И в этот момент он вдруг ясно увидел всю комбинацию.

– Вот это сила! – удивился Федькин. – Но у меня здесь есть учебник, там такой комбинации не приводится. Сам ты бы такого не придумал.

– Я не сам, мне подсказали.

– А вот такого тебе не подсказывали! – Федькин снова пошел пешкой.

Кощеев понял. Он поднялся и подошел к телефону. Снял трубку.

– Слон С1-А3, подсказал тонкий женский голос. В следующий раз подходи к телефону сразу.

Голос был тем же.

– Понимаю.

Он сделал ход и вернулся к телефону.

– Это вы мне подсказывали?

– Да. Это я подсказывала. Не я сама, конечно, а Машина. Надо же было тебя как-то разбудить. Держись за столик, а то упадешь. Готовится убийство.

– Я знаю, мне уже говорили.

– Ничего ты не знаешь. Это следующее убийство. Первое случмлось два часа назад. Знаешь Синюю из второй женской палаты?

– Знаю. Я же воспитатель.

– Сделай так, чтобы она осталась жива.

– Как?

– Как хочешь.

– Кто виноват?

– Мы, конечно.

– Тогда зачем этот звонок?

– Без неё нам будет скучно.

Повесили трубку.

Федькин вернулся из соседней комнаты.

– У меня есть запись твоего разговора, – сказал он, – я тут приловчился и поставил магнитофон. После того случая с маньяком, который каждую ночь звонил.

Мы тогда его почти поймали. Ты думаешь, они не шутят?

– Это очень странно. Они подсказывали мне шахматные ходы. Прямо в руку, минуя голову. Почему они не захотели...

Но Федькин уже не слушал. Он ушел и вернулся с двумя кусками арматурной проволоки.

– Бери. Если что, то сойдет за оружие. Знаешь куда идти?

– Да.

Они поднялись на третий этаж и Кощеев постучал в дверь палаты девочек.

Никто не ответил.

– Может быть, неприлично входить?

– Входи.

Он вошел в темноту, споткнулся о банку, нащупал ближайшую кровать и потормошил лежащую.

– Привет, – сказала лежащая совсем не сонным голосом. – По делу или в гости?

– Мне нужна Синяя.

– А Синей нет. Что-то она всем нужна. Нужненькая наша.

– Почему её нет в четыре часа ночи?

– А она у нас большая. Она с мальчиками гуляет.

– Сразу с двумя, – добавил ещё один голос от окна.

– Где она может быть?

– Поищите и найдете. Ее недавно позвали. Может полчаса.

– Кто позвал?

– Мальчик, конечно, а кто ж еще?

Кощеев вышел и зажмурился от света.

– Ну что?

– Ее нет. Приходил мальчик и она пошла с ним.

– Понятно. Сколько ей?

– Лет восемь или девять.

– Тогда изнасилование исключается, – задумчиво сказал Федькин. – Разве что какой-нибудь псих. Возможно корыстное престуление. Выкуп, например. Что ты думаешь насчет выкупа?

– Я не знаю. А если любовь?

– Какая тебе любовь в восемь лет!

Они подошли к столику дежурной по отделению. Столик, как обычно, пустовал.

На столике стоял пустой графин и внутренний телефон, без диска.

– Слушай, – сказал Федькин, – а почему ты подошел к телефону, который не звонил? И номера ты не набирал. Как же ты мог разговаривать? Еще немного и стану тебя подозревать.

– Я не имею полномочий тебе рассказывать.

– Ну ладно, как хочешь. Но я подозреваю.

– Не веришь, попробуй сам.

– Что, прямо так?

– Да, просто подними трубку.

Федькин поднял трубку. Его лицо изобразило крайнее удивление, затем недоверие, затем профессиональную озабоченность.

– Что там?

– Ничего. Уже.

– Как?

Кощеев никогда не сталкивался со смертью лицом к лицу и в глубине души считал смерть выдумкой или, на крайний случай, особенной болезню стариков. Он не мог представить себе, что способен умереть сам, не мог представить, что исчезнет какое-нибудь из знакомых лиц.

– Уже убита. Лежит в старом здании. Мертвых видел?

– У тебя, под простыней.

– А еще?

– В кино.

– Тогда не надо туда идти. Ты не представляешь, что с ней.

– Что?

– Тут есть легенда, о раздирателе. Не слышал? Вроде он живет в старом здании и раздирает каждого, кто туда войдет. Конечно, никого там нет, но и люди там не появляются. Он каждого раздирает на две половинки.

– И ее?

– Нет, её восемь раз проткнули заточенной ложкой. Так мне сказали по телефону. Теперь прут тебе не нужен, отдай.

– Да я сам понесу.

– Давай, давай сюда.

Федькин протянул руку и отобрал прут. Потом бросил его в угол и завернул руку Кощеева за спину. Кощеев закричал и удивленно прислушался к своему голосу.

– Что, больно? – спросил Федькин. – А будет ещё больнее. Ты у меня узнаешь, как детей убивать!

– Но почему я?

– Они мне все рассказали. О том как ты украл ложку, как ты её точил, как завлек ребенка обещаниями и заколол. Они знают все подробности!

– Но это не я!

– В другом месте объяснишь!

Он ударил Кощеева по затылку, взвалил на плечо и оттащил в морг. Там запер в одну из выключенных холодильных камер. Потом позвонил и вызал спецотряд.

Спецотряд прибудет минут через десять, так они сказали. Ну что ж, за десять минут не помрет, – подумал Федькин, – а помучиться успеет.

И Федькин включил холодильник. Кощеев очнулся и стал стучать изнутри.

– Стучи, стучи, изверг. Может, согреешься.

34

Спецотряд прибыл с опозданием, минут через сорок. Десяток отборных ребят с боевыми лучевиками и майор, совсем не боевого вида. Майор был толст, медлителен и обращался с собственным животом, как с наибольшей ценностью. Майор отодвинул ногой табурет и попросил мягкий стул. Федькин стул предоставил и майор стал усаживаться, располагая свой живот поудобнее. Потом вздохнул и сказал Федькину приказательно:

– Уйди.

Отборные ребята с лучевиками в это время бесшумно двигались по коридору, выходили и входили в подотчетное помещение.

– Не могу, – ответил Федькин.

– Тебе шо, письменный приказ дать? Э, Скворец, подай ручку, я ему приказ выпишу!

Скворец повиновался.

– И шоб я тебя тут не видел!

– А как же девочка? Я должен принять тело.

Майор повернул голову и пристально посмотрел на Федькина.

– Какая девочка? – сказал он. – Какая девочка, пошел ты к черту! Все девочки живы и на месте. А парня да, закололи, и закололи острым продолговатым предметом. Да, только не у тебя в хате, а на улице. Он вмерз в лед и лежит, понятно? Я двух ребят так поставил. Или двух много? спросил он сам себя и забыл о Федькине.

– А девочку не убивали? – спросил Федькин, но вопрос остался без ответа.

Федькин,опечалясь, выбрел из подотчетного помещения. Лихие парни с лучевиками передвигались по коридору – как тени, без единого звука. Чем они все занимаются? – подумал Федькин и нащупал в своем кармане кассету с записью телефонного разговора. Ага! Так я тебе и покажу, пузатый!

Спустившись к центральному входу, он встретил дежурного и поговорил с ним.

Потом вошел в комнатку для персонала и позвонил районному психиатру, Арнольду