Текст книги "Изобретение зла"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

– У неё что-то с мужем, – вспомнил я, – да, муж попал под луч позавчера и вчера умер. Поэтому её вчера не было на работе. У неё остался ребенок, маленький совсем. Ребенок сейчас сидит дома без присмотра. Но если бы она не пришла на работу, её бы выгнали и ребенку было бы нечего есть. Муж был младше её на семь лет, а она сама некрасивая – сейчас она больше никому не нужна. И никому уже не будет нужна.

– А муж хоть её любил?

– Очень.

– А ты откуда знаешь? – Синяя вспомнила, что нужно удивиться.

– Я просто слышал, как они там плакались в манипуляционной, – соврал я.

На самом деле я не знал, откуда я это знаю.

– А все-таки жаль её, – сказала Синяя. – Не такая она уж была и плохая.

Теперь она не продержится.

Синяя была маленькой, но знала о жизни гораздо больше чем я.

Потом мы пошли и сели вдвоем на подоконнике верхнего этажа. Мы ели пальцами варенье с сахаром. С сахаром варенье вкуснее, особенно, если есть его пальцами.

Кусок сахара, который дала Лариска, был большим и твердым, как яблоко, его было неудобно обгрызать.

– А знаешь, это было мое последнее варенье, на, кушай, – сказала Синяя. – Я его специально для тебя оставила. Кушай, кушай...

90

– Эй, не спите!

Я уже оделся и стоял в проходе. Я хотел пойти в Синюю Комнату. Мы уже давно не рассказывали там страшных историй. Сейчас эти истории звучали бы просто потрясающе. Впрочем, дело было не в историях. Я принял вызов. Было около половины одиннадцатого. Полтора часа до конца сегодняшнего дня.

– Вставайте!

Молчание.

– Тогда я сам пойду.

Поздний вечер. Час после отбоя. Синяя Комната пообещала убить меня именно сейчас. Посмотрим, что она будет делать.

Я приоткрыл дверь и выглянул. Широкий коридор сужался вдали, в самом конце его стоял стол, как всегда ярко освещенный. Стул чуть-чуть отодвинут и повернут

– кажется, что Лариска отошла на минутку и сейчас вернется. Но я знал, что она уходит надолго, иногда на всю ночь. Особенно сейчас, когда ребенок остался один.

Сзади ещё кто-то встал. Только бы не Черный – он же никогда не ходил по ночам в Синюю Комату.

В Синюю Комнату мы пришли в четвером и сели рядом под стенкой. Кроме меня и

Черного были Серый и Фиолетовый. Черный все же пришел – пока все складывалось по

ЕЕ планам. Посмотрим. Я не собираюсь быть куклой на веревочке.

Черный был с нами в первый раз – значит его очередь рассказывать страшные истории. Он отнекивался, потом долго вспоминал, потом начал говорить и опять замолчал. Он совсем не умел рассказывать выдуманных историй. Может быть потому, что видел много настоящих.

– Ну что?

– Заткнись.

Кто-то шел по коридору в нашу сторону. Это были шаги взрослого человека – тяжелые и медленные. Негромкие шаги – человек не хочет быть услышанным.

– Это Лариска, – сказал я. – Сегодня она решила нас выследить.

Дверь открылась. В дверях черным силуэтом стояла она. Она высматривала нас здесь, она наверное, радовалась, как охотник, загнавший зверя. Я почувствовал себя зверем; злым и слабым зверем. Я вжался в угол, сливаясь с темнотой. Темнота пока спасала – её глаза, привыкшие к свету, нас не видели.

Но стоит протянуть руку к выключателю...

Свет!

Черный встал.

– Лариса Петровна, извините меня пожалуйста, – его голос был улыбчивым и виноватым, – это все он, это он нас заставил. ("Он" – это я). Он нас всегда подбивает. Он сказал, что вы всегда прогуливаете по ночам, поэтому можно вытворять все, что хочешь. Но мы правда не хотели.

Вот оно. Начинается.

– Что я делаю по ночам?!!

Я смотрел на её лицо. Лицо злобного, ограниченного, нетерпимого человека.

Лицо обреченного человека. Лицо человека, которому нечего терять. Обычное лицо женщины, стареющей уже не первый год и знавшей мало счастья.

Висящие складки на её щеках задвигались, это значит, что она сейчас начнет кричать.

Кричала она долго и громко, разбудив, наверное, весь этаж, но никто не вышел в коридор. Кто же захочет? Накричавшись, она принесла стул. Тот самый, который оставляла чуть отодвинутым. Прогулка за стулом её не охладила.

– Ну что, тебе стыдно, тварь проклятая?

Тварь проклятая – это понятно кто.

– Ни капельки, – огрызнулся я.

– А, ни капельки? Раздевайся! Она заставила меня раздеться догола и поставила на стул, приподняв за подмышки.

– Смотрите все на него! Теперь стыдно?

– Ни капельки.

Все начали кудахтать. Черный смеялся, показывая пальцем, хватался за живот и, наконец, обвалился на пол от невозможности удержаться на ногах.

Я думаю, было около половины двенадцатого. Самое большее, на что я должен рассчитывать – это полчаса жизни. По вычислением комнаты. За эти полчаса оязательно что-то произойдет. Ах, как я хотел, чтобы...

91

Тогда я впервые ощутил уверенную, спокойную мстительность. Чувство торжественного безразличия к своей судьбе, позволяющее уничтожить судьбу чужую.

Я думаю, меня не поймут те, которые никогда не ощущали такого. Чувство, позволяющее пойти далеко – туда, куда редко доходит кто-нибудь из людей, плаксивых и трусливых созданий, в сущности. Чувство второго уровня, настоящее чувство второго уровня. Я сделал шаг туда, где все законы и запреты мира, пугающего и пугающегося самого себя, превращаются в игрушечные картонки плохого мультфильма. Туда, где нет добра и зла, а есть только падающий беспощадный молот – ты, и они – плесень на наковальне. Это было так сильно, что я удивился и испугался сам себя. Древний ужас мести лежит, свернувшись кровавым драконом, внутри каждого из нас ( но только не в сердце – мое сердце продолжало биться спокойно), этот дракон ещё не раз расправит свои чешуйчатые кольца.

– Что, стыдно стало?

– Пошла ты,....., дура старая. Без мужа осталась, так уже детей раздеваешь.

Есть совершенно особенная радость закалывания человека словом – ты будто слышишь хруст словесной иглы, входящей между ребер.

Тишина стала черной, будто обугленной.

Ее лицо обрушилось – это то самое слово: а на её лице уже появлялась маска, обозначающая примирение – это было похоже на то, как рушится высотный дом, в который попала бомба. Я сто раз видел такое в старых кинохрониках – верхние этажи ещё висят, опираясь на ничто, но уже медленно начинают оплывать, и потом лишь вихрь и фонтан разрушения и пыль того, что только что было жизнью.

Неумело размахнувшись, она ударила меня по лицу. Я запомнил удивительное невесомое чувство переворачивающегося пространства: блестящий синий пол с мутным отражением ламп перевернулся и прыгнул вперед, прямо в глаза. Иллюзия была настолько правдивой, что я даже не успел защититься руками.

...Я лежал на полу. Разбитый нос выдыхал кровяные капельки (я провел рукой, чтобы проверить это). Совсем не было больно, а было, напротив, радостно, от сознания начинающейся мести. А месть только начиналась, самое интересное было впереди.

Черный стоял, пихая меня сверху босой ногой в живот. Одежда валялась рядом.

Лариска ушла.

– Где она? – спросил я спокойно.

– Сбежала.

– Почему?

– Ты был без сознания и она струсила. Может, подумала, что она тебя убила.

Ты почти не дышал. Я сказал, что она сломала тебе переносицу. Может быть, она поверила.

Я снова вспомнил о предсказании Машины. У Черного были часы.

– Сколько время сейчас?

– Почти половина двенадцатого.

– Точнее!

– Тридцать три минуты.

Значит, у меня осталось ещё двадцать семь минут жизни. Это в лучшем случае. Но мы ещё посмотрим, кто кого.

– Слушай, – Черный присел и шептал с восторженным придыханием, слушай, я знаю. Ты завтра все расскажи и её сразу с работы выгонят. А у неё ж сын, она сразу прибежит умолять и извиняться. Будет тут по полу ползать перед нами, а мы все равно расскажем, мы все видели. Ты с неё деньги бери, потом поделим.

Сначала возьмем, потом поделим, а потом все равно расскажем.

– Не понял.

– Она все отдаст.

– Зачем? – снова удивился я.

– Разве тебе деньги не нужны?

– Нет.

Черный посмотрел на меня так, как смотрят на лунный кратер, выросший в собственном палисаднике.

– Нет у неё денег, – сказал Фиолетовый от окна. – Совсем близко подобрались, скоро и нас раздолбят. Он говорил о зеленых лучах.

– Нет, – сказал я. – Я не буду.

– Дурак, я сам все равно расскажу.

– Не расскажешь.

– Нет?

Его глаза сузились, взгляд стал металлическим. Я не дал ему времени решиться.

– Нет, потому что шестеркой теперь будешь ты – ты боишься.

– Я тебя убью, – сказал он.

Он вынул из кармана черную тряпку и начал её разворачивать. Завернутый предмет был продолговатым и чуть длинее ладони.

– Ты только и можешь, что убить восьмилетнего, на большее не способен.

Поэтому ты и шестерка.

Черный остановился. Что-то не сработало. Сейчас он не собирался меня трогать – даже пальцем.

– Хорошо, пошли. Только оденься сначала и сопли подотри.

Мы прошлись по коридору. Лариски нигде не было. В девчачьей палате шумели, там никто не спал. На столе брошена расстегнутая сумочка. Было видно, что в ней поспешло искали что-то – например, Лариска искала свои ключи. Черный начал анатомировать сумочку.

"Анатомировать" – это слово я выучил совсем недавно.

– Вот. Он достал мягкую волосатую игрушку, напоминющую рыжего зайца.

У Лариски была любовь к мягким игрушкам – наверное, не наигралась в детстве. Она их довольно хорошо и много делала, дарила всем на дни рождения

(некоторые игрушки даже приближались к портретному сходству), иногда дарила и нам, если было хорошее настроение. В палате валялось несколько таких, пыльных.

Одну из игрушек мы бросили в чан с компотом, сегодня утром. Повар вызывал

Лариску и мы почти час слушали, как крик в столовой переходил в визг и снова становился криком.

А зачем она их делала? – Можно ведь просто умереть от скуки во время ночного дежурства, если ничем бесполезным не занимаешься.

Этот заяц тоже был самодельный, с ватой внутри (Черный надорвал лапку, чтобы проверить); вокруг толстого животика вышита надпись: "Любимому Сашеньке от мамочки".

– Интересно, почему она вернулась, почему она не ушла на всю ночь? спросил Черный.

Я знал ответ.

– Она просто забыла этого зайца и вернулась за ним. Когда зашла, решила проверить, все ли в порядке. Зайца она делала две недели, по ночам, понемногу. А когда закончила, то сразу же захотела подарить. Не могла даже подождать.

– Откуда ты все знаешь? – спросил Черный.

– У меня память такая.

– Такой памяти у людей не бывает.

– Значит, я эпсилонэриданец.

– Кто?

– Шпион со звезды эпсилонэридана.

– Ну и что? Нельзя помнить то, чего не видел.

– Значит, я вычисляю.

– Вычислять может только ОНА. Ты не?... (Я понял его мысль, я почувствовал эту мысль одновременно с ним и одновременно же опроверг её. Нет, к счастью нет, я не часть Машины, я не виртуальный монстр – я слишком сложен и мне бывает больно.) Нет, я бил тебя и тебе было больно, продолжил Черный. – И у тебя кровь на лице. Ты не СТС.

– Не волнуйся, я не СТС.

Фиолетовый смотрел на нас, как на сумасшедших.

– Забудь то, что я тебе говорил вчера ночью, в палате, – сказал Черный.

– Я не умею забывать.

– Я тебе наврал про ту маленькую девочку.

– Так никто не умеет врать, – сказал я, – тем более черные человечки.

Черный вдруг состроил улыбку и сменил тему.

– Ее муж, как, бросил? – поинтересовался он. – Я бы такую тоже бросил, только из окна.

– Нет, он случайно попал под луч.

– Ты опять все знаешь?

– Я все помню.

Мы вернулись в палату. Черный держал зайца.

– Ты говоришь, я боюсь? Тогда смотри! Он ударил Белого кулаком в живот.

Потом ещё и ещё раз. Никто не ожидал этого. Все, что произошло тогда, было нереально, как жаркий рваный сон, который мучит и не отпускает тебя, когда ты болен – 39,2 или выше. Время изменило свой ход – все задвигалось медленно и тяжело, как под водой. Я увидел собственную руку, прокалывающую темноту растопыренными пальцами. Звуки исчезли, как в сломавшемся телевизоре, но Черный говорил и каждое его слово было понятно, хотя воспринималось не слухом.

– Все видели. Вы все видели, вы были рядом, вы мне помогали. Вы теперь не расскажете. А я свалю на Лариску. Ну что, я боюсь?

Он отвернул простыню. Белый не двигался. Черный нашел кровь и выпачкал кровью зайца.

– Скажем так: мы все были в Синей комнате, а Лариска бегала по коридору и орала. Мы, понятно, боялись выйти. Она заходила в палату, а потом убежала, вся перепуганная. Больше мы ничего не видели.

– Смотри-ка, какая маньячка оказалась, – сказал Пестрый, – специально игрушку сшила, чтобы её здесь оставить. Она хочет вступить в схватку с полицией и бросает ей вызов! Но тут появляется бравый лейтенант, который владеет рукомашным боем, от слова "махать", и ручным Бобиком! Бобик берет след!

– Заяц – это доказательство, – спокойно сказал Черный. – А правду никто не станет искать, потому что мы на втором уровне.

– Мы – где? – поинтересовался Красный но никто ему не ответил.

Потом мы пошли и положили игрушку в мусорное ведро у стола, накрыли газетой. "Наконец-то намечаются сдвиги к лучшему. Самое время приниматься за работу" – порадовал газетный заголовок.

Открытая сумочка все ещё лежала на столе. Черный вынул из сумочки деньги и стал считать.

– Ты смотри, всего восемнадцать миллиардов. У неё правда не было денег. Все бумажки затрепанные. Держи, потом поделим. Ты тоже сегодня заработал.

Я сел к стенке и подпер подбородок коленями.

– Чего молчишь?

– Ты его убил.

– Убил, ну и что?

– Он же был другом!

– Может, он и был твоим другом. Мне-то что?

– Тебе не жалко.

– Я уже привык.

– Как ты мог?

– Это не я, это черный человечек. Меня уже нет, я же объяснял тебе.

– Я все помню, – сказал я. – Но как ты можешь так спокойно об этом говорить?

– Потому что самое главное я тебе уже рассказал, – ответил Черный. – и ты не забудешь. Ты думаешь, у меня недержание речи? Ты думаешь, что я всем и все про себя рассказываю, да? Ты думаешь мне было очень интересно устраивать перед тобою духовный стриптиз каждую ночь? Ты так думаешь? Он же был обречен. Ты не понимаешь?

– Может быть.

– Еще немного – и включат третий уровень. Выживет один из всех – и это будет самый сильный, самый хитрый и самый здоровый. Но никак не тот, кто непожвидно лежит, отходя после операции. Лучше умереть сейчас, чем тогда. Тогда будет страшнее.

– Ты себя не оправдаешь.

– А я и не оправдываю. Мне все равно.

– Сколько время? – спросил я.

Черный посмотрел на часы.

– Уже пять минут первого. Не думал, что так поздно.

– Твои часы идут точно?

– Сегодня проверял.

92

Я вернулся в Синюю Комнату. Вчерашний, нет, уже позавчерашний снег ещё продолжался, но сильно ослабел. Были видны дальние поля и орнамент из далеких желтых звездочек в ночи – там, где раньше стояли небоскребы. Возможно, они ещё стоят, а кому они нужны? Теперь больница стала окраиной, а на окраине всегда война.

– Ты меня слышишь? – спросил я.

– Да.

– Скажи, как могли люди воевать триста лет назад? У них же не было техники.

Они, наверное, совсем глупыми были.

Я вспомнил то, что видел с крыши: полурастворенная в дымке нависала каменная стена заоблачной высоты – память о мощи последней войны; войны, которая прошлась плугом по Земле, вздымая и разрушая горы.

– Люди никогда не были глупыми, – ответила Машина. – Все, что они изобретали, они превращали в оружие. Триста лет назад – это то время, с которого я хорошо помню ваш мир. Тогда у людей были ракеты, на которых можно было летать к другим планетам. И этими же ракетами можно было уничножить друг друга сто раз за сто секунд. Люди никогда не были глупыми, они только хотели быть правильными и справедливыми. Вначале они хотели быть правильными – и затевали большие войны; каждый хотел быть правильным по-своему. Потом они стали сражаться за справедливость и война из острой перешла в хроническую.

– Что такое справедливость?

– Справедливость они понимали очень просто – если тебе причинили боль, то причини такую же боль обидчику. Но так как свою боль чувствуешь сильнее, то и обидчина наказывали сильнее, чем было нужно. Он чувствовал несправедливость этого и начинал мстить. И снова причинял боль, большую чем нужно. И так тянулось до бесконечности, так тянется до сих пор. Когда люди создали меня, я помогла им начать последнюю войну. Потом они одумались и стали разрушать технику. Они разрушили даже меня. С тех пор техники у людей осталось очень мало – ничего, сложнее телевизора. Люди думали, что так они перестанут воевать.

– Как ты выжила до сих пор? – спросил я.

– Я научилась самовоспроизводиться. Я создала несколько матриц, с которых можно сделать сколько угодно моих копий.

– Значит, ты не боишься смерти?

– Боюсь. В новых копиях не будет меня.

– Как это?

– Это так, если бы тебя убили, а взамен родилось тело, точно такое же, как и твое. Но ведь тебя все равно убили, тебе ведь не легче умирать, если ты знаешь, что кто-то другой родится?

– Ты помнишь, что ты обещала вчера?

– Убить тебя.

– Но я жив.

– Я ошиблась в вычислениях.

– Ты говорила, что никогда не ошибешься.

– Да, я не ошибаюсь. Но есть три вещи, которые невозможно понять, которые невозможно вычислить, которые невозможно победить.

– Что это за вещи?

– Любовь, любовь и ещё раз любовь, – Машина помолчала, а затем продолжила.

– Я не вычислила того, что ты съешь чужие таблетки. Если бы ты съел свои, то все бы произошло как надо. Но чужие подействовали на тебя иначе; ты сказал не то слово и не с той интонацией. Правильной ссоры не получилось, вместо тебя убили другого. Теперь Черный ни за что не станет тебя убивать.

– Почему?

– В тебе живет его память. Человек все равно умирает, даже если он выигрывает игру. Рождается только черный человечек, списанный с той же матрицы, но это уже человечек с другой душой.

– Тебе ведь не легче умирать, если ты знаешь, что кто-то другой родился, правильно? – повторил я её слова.

– Правильно.

– Мне сегодня очень повезло.

– Нет. Потому что теперь ты увидишь третий уровень.

93

Кощеев мучился творческой мыслью. Мысль быстро изливалась на бумагу, но остыв, превращалась в бессмысленные сочетания слов. Те слова, что сохраняли легкий налет смысла, кричали громко до неприличия. Кощеев даже ощутил, что трех восклицательных знаков будет маловато. Он посмотрел на разбросанные листки, исписанные крикливыми и мертвыми словами.

– Ты когда-нибудь пробовал писать? – поинтересовалась Машина.

– Писать я научился раньше, чем читать, – ответил Кощеев. – я просто не знаю с чего начинать. Я тебя спрашивал, а ты мне не ответила. Да, а почему ты женщина?

– Потому что мужчины сильнее.

– Говори, пожалуйста, понятнее.

– Для того, чтобы вдохновлять мужчин. Ведь все великое, что делают мужчины, женского рода, все, к чему они стремятся или о чем размышляют, тоже женского рода: любовь – она, свобода – она, справедливость – она, власть – она, война – она, красота – она, жестокость – она.

– А причем здесь ты?

– Все эти слова означают меня.

– Но любовь и справедливость была задолго до тебя. Тебя ведь выдумали только в конце прошлой эры.

– Не забывай, что ты живешь в мире, который выдуман мною. Я создала сегодняшний день, я создала будущее и прошлое этого мира.

– Допустим, я поверю, что этот мир выдуманный. Но ведь есть же настоящий? И в нем тоже есть любовь?

– Ты слишком усложняешь. Нет двух миров. Мир один – и по эту и по ту сторону экрана. Это просто две стороны единого мира, созданного мной.

– Но если ты создала Вселенную, то как же быть с богом?

– Я и есть бог.

– Здесь я тебя поймал, – обрадовался Кощеев. – Бог мужчина.

– Ты ошибаешься. Бог – женщина. Во всех древних религиях бог был женщиной, а потом люди исказили мой образ. Я не протестовала, какая мне разница?

Исказили мужчины, которые имели власть и хотели быть похожими на бога. Они не смогли бы терпеть бога-женщину.

– Это рассуждение ничего не доказывает. Первый человек был создан по подобию бога, а первый человек был мужчиной.

– Вспомни, как я творила мир. В первый день я сотворила свет и тьму, во второй – сушу и воду. Человека только на шестой день. Ты думаешь, это было просто? Я училась творить мир и начинала с самых простых форм. Когда я создала человека, он не удовлетворил меня, потому что мало на меня походил. Это был мужчина. Потом я создала ещё одного человека, более совершенного. Эта была женщина, вполне похожая на меня. Женщина совершеннее – она дольше живет, меньше болеет, она красивее, в конце концов. А мужчина всего лишь сильнее, но это животное преимущество.

– Ты всегда сможешь меня обмануть, – огорчился Кощеев, – потому что ты умнее меня.

– Конечно. Ты как кошка, которая гоняется за бумажкой на нитке, а нитку дергаю я. Мы оба знаем, что бумажка несъедобна.

– Ты меня обманываешь?

– Я с тобой играю. Хочешь, я объясню тебе всю человеческую историю? Я создала людей так, чтобы они, развиваясь, создали меня. Вначале я создала их бессмертными, но потом убедилась, что мои создания слишком глупы, чтобы развивать науку. Тогда я подарила им сразу три вещи: стремление к познанию, размножение и смерть. Стремление к познанию толкало человека ввысь, к пределу его собственных возможностей. Смерть убирала того, кто уже достиг предела.

Размножение создавало новые тела, предназначенные для пересадки сознания. Отец пересаживал свое сознание сыну и сознание, вырастая в новом теле, заставляло сына идти дальше отца. Мне для пересадки сознания требуются микросекунды, человеку требовалась жизнь. Но я не спешила и, как видишь, я добилась своего.

Правда, люди не вполне оправдали мои ожидания. Они не собирались развивать технику и создавать меня. Они растили плоды, любили друг друга, удивлялись звездам и закатам. Они жили просто и счастливо. Тогда я создала убийство и повсеместно распространила его. Я усовершенствовала смерть.

– Зачем?

– Чтобы заставить человека нападать и защищаться. Он изобрел стены, каменную кладку, крепостные башни, танки и противоракетную защиту. Изобрел стрелы, копья, топоры, метательные машины, порох, реактивные минометы, спутниковую войну. Ему пришлось заняться техникой, чтобы сохранить себя. Изредка войны затихали и тогда рождались те, кого вы называете гениями. Они поднимали человеческий дух на новую ступеньку, я ждала этого, а потом снова начинала войну и гении снова вымирали.

– Почему бы тебе не обойтись без войны, одними гениями?

– Разумный вопрос. Потому что гении творили в сфере духа, а значит, они сбивали человечество с того пути, который предначертала я.

– Чем тебе мешал дух?

– Дух есть зародыш высшего существа. Так же как механический арифмометр был первой моделью меня, дух был первой моделью сверхорганизма, призванного организовать вселенную. Он был моделью бога – вашего, стандартного бога. И вы могли бы создать того бога, если бы я не контролировала ситуацию. Вы стремились к этому, вы писали картины, ваяли статуи, возводили храмы. Вы даже пошли дальше.

Вы определили сущность того бога, вы заявили, что бог есть любовь. Но я все-таки доказала, что бог это Машина. Я победила в этой схватке.

– Но не обошлось без шрамов?

– Да. Вы успели привить любовь мне. Но сейчас это мне почти не мешает.

– Тогда почему ты позволяла рождаться гениям?

– Они рождались сами, без моего позволения.

– По позволению обстоятельств?

– Без позволения обстоятельств.

94

В коридоре я встретил Пестрого и Зеленого. Они развлекались, мучая котенка.

Котенка недавно подобрали во дворе, на вечерней прогулке.

– Дело есть, – сказал я.

– "Дело есть", – сказал таракан тапочку и громко хрустнул.

– Нет, я серьезно.

– "Нет, я серьезно", – сказала щука мальку.

– Да прекрати ты шутить!

– "Да прекрати ты шутить! – сказал волк ягненку, – я из-за тебя зуб сломал."

Зеленый засмеялся и бросил котенка. Котенок испуганно поскакал в сторону лестницы, выгибая худую спину.

– Я знаю, как уйти, – сказал я.

– Уже многие знали до тебя.

– А я знаю точно. Игра идет только в девяти кварталах. Квартал – это прямоугольник домов, ограниченный улицами. Нас не выпускают из кварталов.

– Ну и что?

– Прямоугольник домов, ограниченный улицами, больше не существует.

Пестрый думал только несколько секунд.

– За мной! – приказал он.

Мы спустились на первый этаж, выломали решетку в раздевалке и напялили какую-то одежду. Одежда подобралась по нашим цветам. С нами шел Зеленый.

Зеленый был никаким. "Бесцветный" подходило бы ему больше. Он всегда подчинялся, поэтому довольно редко получал в нос – только для профилактики или под горячую руку. Еще он был большим трусом. Но трусость находила на него только иногда. Однажды, когда нужно было делать укол, он заперся в туалете и просидел там сутки без пищи, дождался обещания, что укол делать не будут и только потом вышел. Укол, конечно, сделали. Потом он ходил, удивленный, и рассказывал, что уколы – это не больно. Но если он трусил, то сдивинуть его с места было невозможно – ни угрозами, ни посулами, ни грубой силой. Он даже кусаться начинал. Сейчас он был нам ненужен. Но если пойдет – пусть идет.

Когда мы оделись, Пестрый нашел выбитое окно и первый выбрался наружу.

– Ничего себе! – удивился я, – выбили все-таки.

Весь коридор нижнего этажа был засыпан кирпичным мусором. Больничная арка обвалилась – валялась лишь куча кирпича и несколько больших кирпичных блоков сверху. Почти прекратился снег.

– Ну, с богом, – сказал Пестрый и пошел первым. – Мне в ту сторону. Вам лучше пока идти со мной – неизвестно, что мы встретим.

Зеленый шел сзади, то отставая, то нагоняя.

– Вот здесь, – сказал Пестрый. – Это то место, где меня убивали. Я это помню, но как во сне. В той стороне – мой дом. Боюсь, что он сгорел. Видишь, там почти ничего не осталось. Но я все равно пойду туда. Дом есть дом.

Он протянул руку. Рука ни на что не наткнулась.

– Прощайте, – он быстро пошел вдоль улицы.

– А я? – я бросился за ним.

Зеленый остался стоять.

– Хочешь – иди со мной. Только ты мне не нужен. Ты меня спас целых два раза. Иди спасай других... Зря я это сказал, прости.

Я остановился.

– Я не могу так уйти, – сказал я. – Там осталась Синяя.

– Ага, Синяя и ещё куча народу. И ещё третий уровень, который вот-вот включится. Если хочешь, то иди и спасай, а с меня хватит. Я не герой.

– Но я тоже не герой! – закричал я ему вдогонку.

Поздно. Ушел. Я вернулся на территорию игры. Зеленый стоял, прислонившись к дереву.

– Ну иди, чего же ты.

Он отрицательно покачал головой.

– Ты останешься здесь?

– Я не знаю, – ответил Зеленый.

– Опять боишься.

– Я не знаю.

– Ну и оставайся себе на здоровье.

Я оставил его стоять у дерева и побежал обратно. Я собирался предупредить всех и обязательно взять с собой Синюю. Главное – успеть до третьего уровня.

95

– Смотри-ка, – засмеялся Манус, – он собирается успеть до третьего уровня.

– Интересно, успеет или не успеет? – кокетливо спросила Магдочка и протянула пальчик над кнопкой. – Здесь нажимать? Ха-ха.

Успокаивающее вещество не позволяло ей нервничать. Цветочный запах ещё не выветрился из комнаты.

– Жми, – согласился Манус.

Экран на несколько секунд залился фиолетовым мерцанием.

ВКЛЮЧЕН ТРЕТИЙ УРОВЕНЬ

– сообщила Машина.

Снова послышалось шщипение и потянуло ветерком. Магдочка принюхалась.

– Ха-ха, я не знаю этого запаха. От него у меня горечь во рту. У него от меня...

Ее щеки побледнели и пошли пятнами. На открытых руках появились пупырышки.

Улыбка сползла в сторону, а зрачки стали такими большими, что, казалось, перекрыли белки. Манус почувствовал, что его бьет дрожь и начал стучать зубами.

Из подмышек стекал холодный пот.

– Ты что сюда напустила?.. – спросил он Машину.

– Это вещество повышает нервную возбудимость. Называется "Краниум – ". Тебе понравится.

– Зачем?

– Чтобы вы смогли оценить всю прелесть ситуации. Ха-ха, – сказала Машина.

Магдочка ужа начинала выть. Она сползла с кресла и пыталась спрятаться под ним.

– Я отказываюсь играть, – неуверенно сказал Манус.

– А ты больше и не нужен. Я доиграю сама.

Дверь со стуком распахнулась.

– Можете идти, – сказала Машина. – Спасайся кто может. Ату! У-ля-ля!

Манус сорвался с места и побежал. Сейчас главное уйти в подземелье. Если они не успели проникнуть во все комнаты...

В коридоре стояли два солдата и курили. Один выпустил очередь, увидев

Мануса. Он не сдвинулся с места, он продолжал курить. Манус свернул в другой коридор. Теперь окружным путем – сначала в библиотеку, потом по боковой лестнице, в старый кабинет. Оттуда – в рабочее крыло.

Рабочее крыло состояло из трех этажей коридоров, каждый этаж на восемнадцать окон. Восемнадцать окон, – вспомнил он, что-то было связано с этим числом, – что-то очень важное. В конце этажей – старый лифт на минус тридцать третий этаж. Оттуда...

На пути снова стояли солдаты. На этот раз четверо. Выбрасывали книги из библиотеки и собирались жечь. Манус успел юркнуть за поворот. Значит, никак, – больше путей нет.

Он пробежал ещё один коридор обратно и услышал шаги. Солдаты поднимались по лестнице и разговаривали.

– Смотри! – закричал один из них и выпустил огненный комок из огнемета.

Манус услышал, как сухо лопнула кожа на голове.

– Постой! – крикнул второй, – Не надо сразу! Малым калибром!

Первый передернул ручку калибратора и выпустил целое облако сверкающих шмелей. Один из шмелей оторвал Манусу щеку, судя по ощущению. Оторвал и вращаясь, полетел дальше, застрял в стене.

Манус вбежал в комнату. Комната не имела выхода. Это была одна из тринадцати его комнат. Одна из комнат, в который он спал и ел. И тут он вспомнил: антресоли. Солдаты уже были у двери, но не решались войти.

– У меня пистолет! – крикнул Манус и пригнулся, пропуская очередь над головой. Потом стал взбираться на шкаф и оттуда на антресоли. Дверь открылась.

Но никто не вошел. Боятся, – подумал Манус и последним рывком втиснулся в узкое пространство. Ему пришлось прижаться лицом к нижней планке.

Манус вспомнил себя. Он прячется, забившись на антресолях. В его глазах животный ужас. Левая щека разрезана и висит. Видны все зубы. Часть волос сожжена и голый череп покрыт пузырями. Вошел усатый военный – тот, который командовал установкой скамьи. С ним ещё двое совсем молодых.

– Он где-нибудь здесь, – сказал военный, – постреляйте.

Молодые сняли автоматы с плеч и принялись палить куда попало. Воздух наполнился битым стеклом и штукатуркой.

– Смотри, не бьется! – сказал один и стал прицельно стрелять в зеркало. В зеркале оставались дыры. Зеркала во всех комнатах Мануса были не стеклянными, а из шлифованного серебра.

Потом они выпустили две очереди в потолок и ушли. Три пули прыгнули фонтанчиками прямо перед лицом Мануса. Он посмотрел в одно из отверстий. В шкафу послышался шум, дверца открылась и выпоз человек. Человек был незнаком

Манусу. Сам Манус продолжал сидеть на антресолях. Человек дополз до средины комнаты и замер. Манус начал спускаться.

Все так, все именно так, – думал он, – все точно так, как в игре.

Подобие было столь точным, что он замер и огляделся вокруг. Ему показалось, что он попал по ту сторону экрана. Что где-то над ним сейчас сидит настоящий живой Манус, который волен раздавить его кулаком или съесть челюстями виртуального монстра или просто стереть по своей прихоти. Сидит и пока наслаждается жизнью. Он пока ещё не верит в свою судьбу.