Текст книги "Изобретение зла"

Автор книги: Сергей Герасимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

– это почти непереносимо.

– Ты говорила о пустынях.

– Но пустыни бывают разными. Есть холодные пустыни, и такие начинаются в двухстах километрах к северу отсюда. Там только снега и льды. Они красиво искрятся на солнце. Кое-где надо льдом поднимаются мерзлые дома, краны, корабли, вагоны поездов, упавшие самолеты. Есть такие места, где солнце не восходит по многу месяцев. Там бывает так холодно, что воздух становится жидким и собирается в голубые лужи, а лужи стекаются в озера. Эти озера начинают кипеть с первыми лучами солнца и это очень красиво. В самые холодные годы людям трудно дышать, потому что воздуха становится меньше. Может быть, ты помнишь такие зимы.

Есть горячие пустыни, в которых можно найти лужицы расплавленного олова.

Небо над такими пустынями коричневое, а земля покрыта горелой коркой. Камни так раскаляются днем, что продолжают светиться вечером, после захода солнца. В таких местах воздух постоянно движется, будто кипит, и поэтому ни в чем нельзя быть уверенным. Тебе кажется, что ты видишь гору, а на самом деле это ущелье. Ты смотришь вправо, а видишь то, что за спиной. Там железо выходит на поверхность и блестит, и светится изнутри. Оно не ржавеет, потому что воды там нет вообще. Там много кратеров, таких как на луне или других планетах, эти кратеры оставили метеориты, но ни дождь, ни ветер, ни люди не выровняли эти кольцевые горки – там нет ни дождя, ни ветра, ни людей.

Есть каменные пустыни. Они состоят из круглых камней, похожих на яйца, но даже динозавры не несли таких больших яиц – каждый камень весит десяток тонн.

Через такую пустыню невозможно перебраться, ты сразу застрянешь в щелях между камнями. Все камни стоят вплотную друг к другу. В жару такие пустыни накаляются и воздух над ними поднимается, закручиваясь в смерчи. Смерчи стоят как колонны, поддерживающие небо. Смерчи приносят много мусора и перебрасывают его с места на место. В таких пустынях можно было бы найти много полезных вещей – если бы кто-то сумел туда проникнуть. Иногда ветры выносят мусор из камней и люди роются в нем и часто находят кости своих предков, белые и чистые, как отполированные.

Есть зыбучие пустыни, которые постоянно движутся. Они неинтересны, потому что они совсем пусты. Есть высокогорные пустыни и есть низовые пустыни, вырытые

Мельницами последней войны. Есть подводные пустыни и пустыни, накрытые Тучей.

Есть обычные песчаные пустыни и ещё множество других. Кое-где среди этих пустынь остались поселения людей. Все это создали вы – единственным нажатием кнопки.

– И это все?

– Все. Я умею чувствовать очень далеко. Но наш горорд – единственное живое место на этом континенте, если не считать трех приморских поселков.

– Кто убил всех?

– Я.

– Но ведь ты любишь всех!

– Мне приказали.

– А если тебе прикажут убить меня?

– Тогда я убью тебя.

– Кто приказывает тебе?

– Люди. То есть, люди думают, что могут приказывать мне, на самом деле я приказываю себе сама. И я не могу ослушаться своего приказа.

Я помолчал, обдумывая её слова. Я понимал далеко не все, но я все помнил и надеялся понять потом, после долгого обдумывания. Или тогда, когда стану взрослым. Интересно, можно ли будет спрятаться, если ей прикажут меня убить?

– Ты прорастаешь в землю, как дерево корнями, да?

– Не только в землю. Во все.

В моем кармане лежали шесть шариков от подшипника; мне всегда нравились круглые гладкие вещи.

– А в шариках ты тоже есть?

– Тоже.

– Какие они изнутри?

– Бесструктурные.

– Тогда кто ты? – задал я главный вопрос.

Но Синяя Комната молчала.

Я приподнялся и сел на полу.

Снова начинала кружиться голова. Теперь я вспомнил: голова всегда кружилась перед тем, когда случалось неожиданное. В первый раз – перед тем, как умер Светло-зеленый; во второй – когда я не соскользнул с крыши; в третий – когда я не разбился, падая сквозь стекло. Каждый раз, когда внешняя сила вмешивалась в жизнь. Что случится сейчас?

44

Вдруг что-то изменилось. Так быстро, что я едва успел заметить. Это было похоже на очень короткую вспышку голубого света – такую короткую, что ты не уверен, была она или нет. Будто дрогнула электрическая искра, разбавленная темнотой. Или газовое пламя, мгновенно полыхнувшее со всех сторон. Запахло чем-то, напоминающим паленую шерсть, и мимо окна проплыли несколько снежных хлопьев. В комнате стало холоднее, будто повеяло ветерком. Еще возник гул.

Когда-то я уже слышал подобный звук: пять лет назад мы проходили невдалеке от тепловозного депо, в котором неповоротливые зеленые гусеницы разогревали свои двигатели. Они издавали звук, и звук не был слышен ушами, потому что оказывался слишком тяжел для воздуха. Тот звук я слышал сразу всем телом. Сейчас я услышал то же самое.

– Что это? – спросил я.

Но изменилось и ещё что-то. Изменилось настроение тишины: до сих пор тишина была мягкой и теплой, как черный шелк подкладки пальто, теперь она стала жесткой, как черный отшифованный камень.

– Почему ты замолчала? – спросил я комнату.

Комната не ответила.

– Я тебе надоел?

Молчание.

– Ты чем-то занята?

Молчание.

– Тебя дали приказ меня убить?

Пауза.

– Не только тебя.

– Что-то случилось?

– Нет. Я выполняю программу. Включился первый уровень.

Включился первый уровень. Стены госпиталя стали толще, а коридоры темнее.

Потолки поднялись. Окна стали уже и выше – стали похожими на бойницы.

Армированные стекла двойным слоем наползли на окна всех этажей. В старом здании провалилась земля и образовала воронку; ворока вытянулась в шахту, в которой зашевелилось новорожденное существо, пока не осознающее себя. Небо ярче осветилось зеленым – это война пошла быстрее и жестче. С этого помента в городе стало вдвое меньше корыстных преступлений, но всемеро больше хулиганств и немотивированных преступлений против личности. В городской тюрьме, той, что стоит на холме, к западу, поднялось восстание и преступники захватили в заложники двух женщин из персонала. Они не собирались их выпускать. Они начали с того, что отрубили каждой фалангу мизинца и пообещали отрубывать ещё по одной каждый час. Они выполнят свое обещание. Процент выступивших за смертную казнь

(процент, полученный при еженедельном социологическом опросе) уже в ближайший понедельник увеличится с тридцати двух до девяноста восьми. Городской архитектор Перри Романский распорядился увеличить площадь общественного кладбища. Сами собою изменились ценники в столовых, развлекательных залах и магазинах – причем все цифры возросли, кроме одной, кроме цены на резиновые дубинки. Уже подписанный приговор в канцелялрии областного суда: "два года условно" на глазах у клерка Борисовского (ударение на первое "о") сменился на

"двенадцать лет каторги". Причем Борисовский, который был совершенно трезв, заметил шевеление букв на бумаге, но не заметил изменения смысла. Мать Равика

Бицци, шлепавшая свое непутевое чадо ладонью, взяла ремень с пряжкой, но чадо тоже не осталось в накладе и схватило утюг. Уже завтра обоих доставят в больницу, а неделю спустя они предстанут перед судом и будут осуждены.

В книжных лавках исчезнут все книги, которые рассказывают о доброте, причем одна из книг исчезнет прямо из руки читающей Виолеты Массимко, но упомянутая

Виолета не смутится исчезновением, а возьмет другую книгу и продолжит чтение с той же страницы, с семьдесят третьей, с завернутым уголком и чернильной кляксой в виде сердца с дырочкой. Из тех книг, которые не исчезнут, пропадут слова, обозначающие доброту, участие, состадание, слабость, сентиментальность, аппатию и восторженную мечтательность. А также терпимость, безмятежную удовлетворенность, потребность в людях в тяжелую минуту, приветливость, застенчивость и тихий голос. Слов, обозначающих агрессивоность в соревновании, храбрость в бою и стремление к власти станет так много, что они будат налезать друг на друга и на иные слова, агрессивно соревнуясь с ними, и мешать чтению.

Некоторые из таких слов даже будут напечатаны в два слоя. На месте пропавших слов останутся пробеллы, но ни один человек не заметит этих пробеллов, а так же не заметит нарушеной связности фраз. Награда "За Мужество" сама собою переименуется в награду "За бесстрашие" и пять минут спустя в награду "За беспощадность". Уже завтра – в награду "За беспощадную жестокость", а к вечеру завтрашнего дня – совершенно обесценится – оттого, что к награде будет представлен каждый пятый, имеющий оружие. Завяжутся семьсот семь супружеских скандалов и усилятся девятьсот семь уже завязавшихся. В реку будет сброшен весь запас городских нечистот, свора беспризорных собак загрызет спокойно спящего пьяного по фамилии Аннушкин. Из слов исчезнут ласкательные суффиксы. Семь пациентов центральной психиатрической лечебницы объявят себя вампирами и покусают друг друга, а также медбрата Яшинского Федора. Прийдя домой после смены, Яшинский Федор покусает свою жену Настасью, а та укусит престарелого отца. Отец укусит кошку, а из кошки будет выделен вирус нового заболевания под названием "псевдоваскулярный вампиризм на почве укуса".

Универмаг детской книги превратится в универмаг военной книги и, так как в обоих словах одинаковое количество букв, все буквы поместятся в новое название заведения – пять из семи пластмассовых букв опадут как пластмассовые листья и на их месте вырастут пять новых. Одна из букв упадет прямо на слесаря Митрошу и сильно его ранит. Слесарь не заметит ранения и лишь спустя три с половиной часа занеможет и сляжет. Когти Веллы станут на 2,2 миллиметра длиннее; саблезубый кот перестанет позорно искрить, ходить по кругу и болтать языком, а на его небе наметится второй ряд зубов. Хариусы в аквариуме кабинета директора госпиталя превратяся в щук, а щука, пойманная ночным рыболовом Сеней Троеросовым превратится в неопознанное, по причине темноты, существо и преспокойно оттяпает рыболову полтора пальца. В лесах послышатся непонятные, но тревожные звуки, и дикие звери станут выходить из лесов, плача на все лады человечьими голосами.

Все термометры города в эту ночь будут скакать и пульсировать – от минус тридцати до плюс пятнадцати, – а дежурные работники метеостанции поголовно впадут в тихое помешательство. Непризнанный поэт Гурлико, уже собравшийся сравнить музыку с облаком сиреневых цветков, сравнит её с облаком сиреневых демонов.

Все бутерброды станут падать только маслом вниз, все несчастные случайности, имеющие вероятность случиться, обязательно случатся. Взорвутся все изношенные котлы. Прорвутся все старые линии водоснабжения. Циркач Дени Ведро упадет с каната и подвернет левую лодыжку. Люди будут колоться иглами при шитье, оружие будет стрелять само и само ранить, каждый, вышедший на улицу без шарфа, простудится, а многие получат восполение легких. Все болезни станут протекать тяжелее, а те, которые имеют вероятность летального исхода, закончатся смертями. Высотники перестанут пристегивать пояса. Пьяницы станут резаться бутылочным стеклом. Каждая деревянная вещь будет оставлять занозы.

В парке будут прогуливаться люди, точнее, люди будут прогуливать собак.

Собак будет очень много, больше, чем людей. Люди будут спускать собак с поводков потому что будут знать, что в это время парк принадлежит только им и их собакам. Собаки тоже будут знать это, и если бы чужой человек случайно забрел в парк, они бы стали с ним играться, возможно, закусав насмерть. Может быть, они бы разорвали его, а может быть – отпустили. Но никто и никогда не нашел бы ту собаку, которая начала эту игру. Люди, имеющие собак, будут специально искать одинокого прохожего чтобы спустить четвероногого друга с поводка. Много других странностей случится в городе, но никто не заметит их.

Смотрительша библиотеки Миронина не заметит, как у неё на глазах со страницы исчезнут слова. Настасья, укусившая отца, ничуть не удивится и не огорчится своей ярости, а продолжит мыть посуду. Укушенный отец протрет укушенное место ваткой, смоченной в растворе бриллиантовой зелени, укусит кошку, перевернется на другой бок и уснет. Человек, получивший двенадцать лет каторги, не удивится изменению приговора. Но это лишь на первый взгляд кажется невероятным. Ведь изменится не только мир, изменятся сами люди. И люди изменятся ровно настолько же. Если человек ростом два метра ложится спать, а просыпается увеличенным вдвое, он не заметит изменения, если весь мир увеличится вдвое. Любое сравнение скажет ему, что он не изменился. Он все так же пригнувшись будет проходить в ту же дверь, и чистить зубы той же щеткой, которая царапает десны. Если человек за время ночного сна станет вдвое хуже, то он не заметит изменения, когда наутро весь мир станет вдвое хуже. Он ничего не заметит даже если искажение случится быстрое, явное и в светлое время суток.

В вагон метро войдет милая девушка и мило улыбнется глухому от наушников юноше; она подойдет к нему и попытается найти рукой его пояс, чтобы за пояс держаться. Ее рука пройдется несколько раз, не попадая, и зацепится за петельку на штанах юноши. Юноша обернется, сделает кислую улыбку на лице и ничего не скажет. Они простоят так ещё две остановки, после чего освободится место; юноша быстро сядет – так, чтобы никто не занял; девушка обернется и посмотрит на него, с выражением укора. Но по её глазам будет заметно, что она привыкла прощать, что она уже многое простила этому юноше и что ей ещё многое предстоит ему простить.

45

– Ничего не случилось. Включился первый уровень, – сказала Комната.

Я снова задумался о приступах тошноты. Конечно, это не болезнь. Надо будет пораспросить других, что они чувствуют. Неожиданное. Да. Неожиданное.

Приступы начинаются тогда когда что-то неожиданное происходит со мной или с другими людьми. Если с другими людьми – то все чувствуется иначе: это даже не головокружение, а... Я в точности вспомнил момент перед смертью

Светло-Зеленого. Именно это: отделение реальности. Та жизнь идет сама по себе и нечто внутри меня тоже идет само по себе. Тогда все становится чужим. Внутри меня чужой, но тоже я. Я – как два ручья, текуще в одном русле, но не желающие смешиваться. И это не происходит мгновенно. Твоя жизнь катится по собственному пути, но вдуг ты замечаешь, что она раздвоилась, и совсем близко с тобою катится ещё одна твоя жизнь и удивляешься этому параллельному движению. Потом ты начитаешь сомневаться которая из этих жизней твоя и, пока сомневаешься и думаешь, оказывается, что ты уже пересел в другой поезд. Новая колея сворачивает в сторону, ты катишься по ней, неспособный свернуть, и вскоре теряешь из виду свою прошлую жизнь. За этим процессом несложно проследить, но на него нельзя повлиять.

Когда неожиданное случалось с вещами, то я не ощущал совершенно ничего. А когда неожиданное случалось со взрослыми людьми или с с девочками из девчачьей палаты? А Синяя? Ведь я чувствую, что что-то с кем-то произойдет сейчас. И это будет связано со мной. Вот рядом с моей жизнью идет поезд жизни, тоже моей.

Пока две колеи параллельны и близки, но они разойдутся, как только я окажусь в другом вагоне. В комнате никого нет. Значит, сейчас кто-то войдет. Я хочу, чтобы вошла она.

Дверь приоткрылась и вошла Синяя.

– Ты тоже?

– Да.

– Что "да"?

– А что "тоже"?

Наши мысли соприкоснулись и зазвучали как бокалы.

Она вошла необычно, будто стесняясь.

Мы сели на подоконнике друг напротив друга. Тапочки соскользнули и её нога наехала на мою.

Она отдернула ногу так, будто её ужалила змея. Странно, я всего лишь притронулся тапочком к её ноге. Может быть, просто мой тапочек грязный?

– А откуда у тебя курточка? – спросила Синяя с обычной женской внимательностью к вещам.

– Да так, прятал под матрасом.

– Ты молодец. Будешь в ней убегать. Я все время хотела сказать тебе про одежду, но все время забывала. Но ты так хорошо все придумал...

– Нет. Я передумал. Отсюда не сбежишь.

– Правильно. Помнишь, я обещала тебя поцеловать?

– Я все помню.

– А я вот не помню за что. Но все равно, давай я тебя сейчас поцелую.

– Целуй, – сказал я очень тихо, но она услышала.

Почему-то в этот раз её поцелуй казался таким же невозможным, как выигрыш в лотерею автомобиля. Это слишком много для такого замухрышки как я.

– Тогда ты сядь вот так, только не подвигайся слишком близко.

– Почему? – не понял я. – Помоему, лучше поближе.

– Да потому. Не подвигайся и все.

– Ладно, целуй.

Но она почему-то медлила.

– Ну, что еще? – спросил я.

– Я не умею целоваться.

– Подумаешь, сложности! Просто прилепиться губами.

– Да?

– Да.

Она быстрым движением коснулась губами моей щеки.

– Тебе понравилось? – озабоченно, так спрашивают о вкусе приготовленного тортика, если сомневаются в рецепте.

Действительно, мне понравилось. Даже после того, как это случилось, я не верил, что это могло случиться. Всякие поцелуи и нежности до сих пор были слишком далеки от меня. Они существовали теоретически, как звезда Эпсилон

Эридана и имели не больше шансов свалиться мне на голову, чем эта звезда. Но мне не просто понравилось. Это была лавина, которая прокатилась по моей прошлой жизни и погребла её под снегом. Лавина продолжает катиться и кажется, что большего счастья уже не может существовать, но с каждым толчом пульса оно продолжает усиливаться, кажется, сейчас я начну сходить с ума от счастья, все, большего я не выдержу, но вот, оно стало ещё больше. От прошлой жизни осталась лишь пустая колея, которая имела привести меня к некоторой моей станции, теперь та станция навсегда стала чужой – кто-то перевел стрелки. Когда я немного пришел в себя, то понял, что она поцеловала меня неправильно, твердыми кончиками губ. Так аквариуная рыбка кусает крошку хлеба.

– Понравилась, – ответил я, – но ты неправильно целуешься, как будто кусаешься.

– Тогда покажи ты, – предложила она.

– Нет, лучше ты ещё раз попробуй.

Она попробовала, на этот раз медленнее, её дыхание было теплым, а верхняя губа мягкой. Нижняя была твердой и все равно кусала.

– А теперь?

– Теперь лучше. Мне даже так больше нравится, когда целуют с прикусом.

Только, смотри, не зубами, – сказал я.

– А вообще-то целуются в губы, – заметила она. – В щечку только маленькие детки целуются.

Подумаешь, большая детка нашлась.

– Давай в губы, – снова согласился я.

Синяя поцеловала.

– На что это было похоже? – спросила она.

– Ой, я не понял. Это было как-то неправильно.

Она поцеловала ещё раз, долго и со стоном; её губы двигались.

– А сейчас?

Сейчас я точно знал на что это было похоже.

– Сейчас это было похоже на такой большой бутон розы, который показыают на ускоренной сьемке, понимаешь? (Синяя кивнула.) Бутон розы, он раскрывается и выбрасывает лепестки, много лепестков. Это от того, что ты двигала губами.

– А ты был как деревянный. Ты тоже должен двигать губами. Ты совсем не умеешь.

– Давай ещё попробуем? – предложил я.

– Только в последний раз, – сказала она.

– Ну почему?

– Ну потому!

Мы поцеловались ещё раз. Я старался все делать правильно. В этот раз я тоже знал на что был похож поцелуй. Он был похож на вулкан – вулкан взрывается и из него выбрасывается горячая светящаяся лава. Это было точно как лава – один к одному.

Я захотел продолжить, но Синяя отодвинулась и села в самом углу подоконника. Ну и пусть, не понимает она своего счастья. Я же от своего просто кипел и лопался и удивлялся тому, что ещё цел.

– Скажи, а сегодня правда вчерашний день? – спросил я.

– Что?

– Какое сегодня число?

– Нашел о чем спрашивать! Девочкам обычно комплименты говорят.

– Ну скажи.

– И не проси даже.

– Но осмотр будет завтра или вчера?

– Конечно завтра.

Я успокоился. Сегодня действительно была вчерашняя ночь. Значит, все хорошо.

Свет внизу не горел. Казалось, Синяя Комната молчала, как человек, который хочет заснуть, но не может и беспокойно ждет приближения утра. Оказывается, её настроение тоже может прокиснуть.

Мы сидели молча. Снежное пространство снаружи было единственно реальным, нет, реальной была и темнота, но иначе – темнота – и ничего в ней. Мы примостились на жесткой узкой грани, отделяющей свет от тьмы, бытие от небытия, будущее от прошлого, картинку на экране от бога. Ведь бог есть любовь, и любовь есть бог.

Или бог – она, которая все может, которая создала меня, которая создала даже себя и котороя снизошла до разговора со мной? Комната?

Близкая невидимость её волос сливалась с невидимостью стены, но мне казалось, что я могу рассмотреть нечто. Я любовался её невидимыми волосами, любовался спокойно и расслабленно, впервые за свою короткую жизнь просто любовался чем-то.

На что ты смотришь?

Я смотрю на твои волосы.

Но ты же не можешь их видеть?

Я вижу их не глазами.

А так лучше? – она откинула волосы назад.

Нет, хуже. Я не хочу, чтобы что-то менялось.

Я не буду меняться.

Никогда?

Никогда-никогда.

Она пошевелилась немного и наваждение исчезло. Но что-то осталось, что-то более сильное, чем наваждение.

– На что ты смотришь? – спросила она.

– Я смотрю на твои волосы.

– Но ты же не можешь их видеть?

– Я их вижу не глазами.

– А так лучше? – она откинула волосы назад. Я совсем не удивился абсолютной правильности чтения мыслей. Так, значит, и должно быть. Наши мысли будто танцевали парный танец, свиваясь и сплетаясь доуг с другом.

– Нет, так хуже. Я не хочу, чтобы что-то менялось.

– Ой! – вскрикнула она.

Внизу вдруг зажегся свет. Свет проплыл снизу, наискосок, коснулся по пути её лица, коленей со скрещенными тонкими-тонкими руками на них, и ушел глубоко ввысь Синей Комнаты. Отразившись от потолка, он закружился мелкой снежной пылью, покрыл сиянием её волосы, плечи, выступающие складки на рукавах халата.

Я понял – именно этот её образ, один из всех, останется со мной на годы.

– Слушай?

– Да.

– Знаешь, мне кажется, что это уже было.

– Что было?

– Ну вот сейчас, когда зажгли свет, и свет попал тебе в глаза, и они сразу стали глубокими, мне показалось, что это уже было, что я это уже видел.

– Правда?

– Правда.

– Не ври.

– А, ты ничего не понимаешь! – я пытался выразить словами чувства, но чувства бегали впереди слов, слова их абсолютно не догоняли.

– Так что ты вспомнил? – спросила она, будто издалека.

– Я вспомнил, что мы с тобой встретимся. Тогда будет лето. Будет тихо в комнате. Там будут ездить автобусы и машины, но их будет еле слышно. Звук не будет мешать. Будет большое окно, а за окном – пожар. Но пожар нам тоже не будет мешать. То есть, будет сначала парк, а пожар уже за парком. Где-то будет играть музыка, очень простая музыка. Мы опять поцелуемся. Это будет точно так, как сегодня. А потом зажгут фонари за окном. И свет войдет снизу, наискосок, точно как сейчас, лучи света войдут в твои зрачки и расплывутся в них. Я помню, что это будет...

Я замолчал и продолжал говорить молча.

Что с тобой? – молча спросила она.

Ничего. Я люблю тебя.

Что это? Наша жизнь, наполненная поисками и тоской, тоской и поисками, мелкими удовольствиями от подарков судьбы – зачем все это? Что ищем мы смысл справедливость, истину?

Счастливые люди находят друг друга, несчастным достаточно истины. Нечто нелогичное, неправильное, неподдающееся разуму приходит вдруг и истина становится ненужной.

– Смотри, что-то горит, – сказала Синяя.

– Магазин. Воюют уже совсем близко.

– Какой большой огонь...

– Он только разгорается.

– Что с тобой?

– Ничего. Я люблю тебя.

Она спрыгнула в тень и ушла к средине Синей Комнаты. Что-то оборвалось в душе.

– Ты же говорила, что не будешь меняться, никогда.

– Я не говорила, это ты сам придумал.

Она поняла, что я хотел сказать.

– Прости, ты меня вообще правильно, жутко правильно понимаешь.

– Не ври. И не ври мне про свое чтение мыслей. Так не бывает. Подумаешь, отгадал три слова. И про будущее ты тоже выдумал.

– Нет, правда...

– И не подлизывайся теперь. Пошли отсюда. Когда светло, уже нентересно.

– Пошли.

Я подошел и взял её за руку, как в детском саду. Кто-то засмеялся за дверью. Быстрый шепот, лопотание убегающих тапочек.

– Это наши. Они говорят, что я в тебя влюбилась...

Синяя помолчала и вздохнула выжидательно, помолчала ещё раз и снова вздохнула – но все равно молчала и вздыхала она бестолку.

– Давай ещё раз придем сюда утром? – предложила она. Это будет наше с тобой место. Ты хочешь, чтобы у нас было свое место?

– Утром будет осмотр.

Она задумалась, погрустнела и стала как-то по-особенному красивой.

46

Я вернулся в палату. Было половина одиннадцатого, но все лежали спокойно.

Из-за тишины гул был слышен довольно отчетливо. Мне казалось, что отпечатки её губ прилипли к моим; я продолжал чувствовать её губы и от этого тревожно стучало сердце. Это ужасно мешало думать, а я люблю думать вечерами перед сном.

Я подошел к кровати Пестрого и сел.

– Чего бродишь?

– Дело есть.

– Ну-ну.

– Не знаю, как тебе сказать...

– Сначала открой рот, потом набери воздуху, и, главное не закрывай рот, когда надумаешь говорить. Иначе щеки лопнут, зашивать придется.

– У Черного есть вторая ложка, – сказал я.

– Неужели?

– Меня попросили передать.

– Кто? Господь бог?

– Вроде.

– Спасибо. Но полмни, что ты ничего не знаешь.

– Я и так ничего не знаю.

Я поплелся к своей кровати и лег на подушку лицом вниз, чтобы стереть с лица её губы. Но губы не стирались, подушка только помогала им. Я понял, что в эту ночь не усну. Я встал и снова прошелся.

– Что ищешь? – спросил Пестрый.

– Деньгу потерял, – соврал я.

– Большую?

– Десять миллиардов.

– А, десюлик, мелочь.

– Это для тебя мелочь.

– Ага. Я таких даже не поднимаю.

Пестрый снова начал свои шутки:

"Осторожнее, Ватсон, за нами идет профессор Мориарти!" "Но, Холмс, как вы разгадали, что это действительно он? У него ведь отлично сделанные накладные ресницы! И он одет как шотландец!"

"Он нагнулся и поднял с мостовой банкноту. Это его лондонская привычка.

На банкноте была написана цифра десять миллардов. Он думал фунтов, бедняга!"

Я не выдержал этого и снова отправился мучиться на свою кровать.

Пестрый расстегнул плащ:

– Побыстрее пожалуйста, а то мне холодно.

– Совсем не холодно, градуса два всего; это к утру похолодает – сказал

Черный и пырнул лезвием.

Лезвие прошло сквозь воздух.

– Скажите, Холмс, – сказал однажды профессор Мориарти, – я столько раз пытался заколоть вас заточенной ложкой и все время промахивался. В чем тут дело?

Черный снова пырнул лезвием и снова не попал.

– Вам следовало бы затачивать вилку, дорогой профессор, тогда бы у вас было в четыре раза больше шансов.

Пестрый сделал быстрое движение и у Черного потемнело в глазах. Что-то слегка хрустнуло в плече.

– Я восемь лет проучился в спортинтернате, – сказал Пестрый, – и проучился именно этому. Заточенную ложку я вычислил ещё за обедом. Давай её сюда.

Черный отдал.

– А теперь вторую!

– Откуда у меня вторая?

– Быстро! – Пестрый надавил на плечо и Черный не сдержал крик.

– На. Откуда ты узнал? Ты же не мог узнать? Ты же никак не мог узнать!

– Мне Розовый сказал.

– Розовый тоже не мог знать. Никто не мог знать!

– Розовый все знает.

– Да ладно.

– У него что-то с мозгами. Он все помнит, это во-первых. Он не умеет забывать. Однажды я проверил – сунул ему под нос таблицу логарифмов и сразу убрал. А на следующий день спросил его какая цифра была на какой-то строчке.

Он ответил. Он фотографирует глазами. Значит и тебя сфотографировал.

– Нет, – сказал Краб, – он не мог меня сфотографировать. Меня никто не видил. Но ты уверен?

– Значит, угадал. Он ещё умеет угадывать. Он может угадывать прошлое и иногда будущее. Например, он угадал, что тебя положат к нам и каким ты будешь.

Сказал, ты будешь сволочью. Заметь, так и получилось.

– Так что, он очень умный?

– Нет, дурак. Но он очень способный дурак. Если он что-то говорит, значит, так и есть. У тебя правда был план или ты морочил мне голову?

– Морочил голову. Но если мы здесь, то почему бы не попробовать?

– Попробуем. Но я ещё не поблагодарил тебя за ложку. А ну сюда, и руки за спину!

Он ударил Черного по лицу и тот свалился как мешок. Потом поднялся на колени, постоял, вытер кровь с лица. Встал.

– Все? Теперь все?

– Нет.

– Будешь ещё бить?

– Не сейчас. За мной должок за вторую ложку.

Они вышли сквозь арку. Улицы были пусты, полная луна светила так, что, казалось, можно было читать газету.

– Что будем делать?

– Пойдем прямо.

– Прямо мой дом. Ты хочешь в гости?

– Хочу.

Они пошли прямо, потом свернули налево, потом сворачивали ещё множество раз. Они запутались в собственных следах и уже не понимали куда идут. Наконец, они пришли в переулок с прозрачной стеной. Здесь Пестрый не выдержал, стал биться в стену и срывать с себя одежду.

Черный подошел к забору и попробовал выломать камень.

– Только попробуй, – сказал Пестрый.

Черный пробовать не стал.

Они вернулись в палату к утру, очень усталые, очень замерзшие и очень злые.

По пути разбили стекло на пустом столике Лариски, вытащили из-под стекла фотографию и порвали. Оторвали несколько каменных плиток в уборной и покидали их в комнату перепуганной пьяной Анжелы.

Пестрый пропробовал пошутить и сбился.

– Ну!

– Что-то я не в настроении. Я бы лучше стекла побил сейчас. Что это гудит все время?

– Это включился первый уровень, – сказал Черный. – А стекла мы ещё побьем, обещаю.

47

В данной ситуации Арнольд Августович потерял всякую способность действия, но способность мыслить у него осталось. Так что он использовал эту способность как только мог. Все утро он просидел в кабинете, напряженно мысля. Но в какую сторону бы ни шла мысль, она натыкалась на преграду, преодолеть которую была неспособна. Арнольд Августович не мог отделаться от назойливого представления: будто стоит он, одинокий посреди ночного черного поля, а поле то ограждено высоченной стеклянной стеной. И начинает он бежать, и бежит, пока не стукнется о стену. Посидит, придет в себя, выйдет на центр и снова бежит, и снова стукается.

И так постоянно. И даже не знает он, есть ли в той стене дверь наружу.

А, собственно, какое мне дело? – думал он. – Ну идет игра и помешать этой игре я не в силах. Убьют друг друга десять человек, ну и что же? Каждую ночью друг друга убивают сотни – и ничего, мы уже привыкли. Просто не хочется быть игрушкой. Но ведь это просто слова. Все мы и так игрушки, не у Машины, так у собственной злости, привязанности или честолюбия. Так какая разница? Итак, есть проблема или нет проблемы? Если есть, то нужно её сформулировать, выбрать несколько возможных подходов к решению и начать решать. Арнольд Августович любил все раскладывать по полочкам.

Но ведь есть Велла, которая не отстает ни на шаг. Значит, нужно выяснить её возможности, а потом сделать что-нибудь такое, чему она с её возможностями не может помешать. "Велла – уродливая змея!" – подумал он и скосил глаза на подругу. Подруга не прореагировала на мысль. Да и мысль просто смехотворна: если Велла уродлива, то как же долждны выглядеть красавицы? Будем считать, что мои мысли ей не известны. А если так, то я не создан. И, даже если создан, а умственно автономен и непредсказуем. А вот она – нет. Она виртуальный механизм. Прекрасный, но все-таки механизм. Что-то вроде изящного трактора.