Текст книги "Лекарь Империи 18 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Я молчал.

Честно говоря, не знал, что ответить. Фраза ударила в место, которое я привык считать закрытым. Запечатанным, забетонированным, засыпанным сверху ежедневной работой, пациентами, операциями и всем остальным, что не даёт времени думать о вещах, которые нельзя вылечить.

Родители прежнего хозяина этого тела.

Я знал о них ровно столько, сколько нужно для заполнения анкеты: погибли при невыясненных обстоятельствах, когда Илья Разумовский был ребёнком. Подробностей не искал.

Частично потому что хватало других проблем. А частично, потому что это были не мои родители, а его, того Ильи, который жил в этом теле до меня и которого больше нет. Лезть в чужое прошлое казалось неправильным, как вскрывать письмо, адресованное не тебе.

Но если британский пэр, лорд Палаты, человек, у которого на каминной полке стоят фотографии с королевскими особами, знал моего отца в лицо и видел сходство с первого взгляда – значит, Григорий Разумовский был далеко не мелкой сошкой. И это меняло всё. Или ничего. Я ещё не решил.

Кромвель заметил моё замешательство. Он был стар, болен и едва стоял на ногах, но глаза у него работали безупречно – глаза политика, привыкшего читать лица так же, как я читаю кардиограммы.

– Простите, – произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. – Я не знал, что господин Серебряный вам ничего не рассказал.

Серебряный. Конечно. Магистр-менталист, кукловод в костюме-тройке, который знал обо мне больше, чем я сам, и дозировал информацию так же точно, как фармацевт дозирует морфин – ровно столько, сколько нужно для контроля, и ни миллиграмма больше.

Почему я не удивлён?

– Мои родители погибли, – сказал я. Ровно, спокойно, констатируя факт, который до этой минуты считал неоспоримым.

Кромвель покачал головой. Медленно, с тяжестью, которая говорила о том, что следующие слова он произносил не легко.

– Ваш отец не погиб. Это абсолютно точная информация. Его зовут Григорий Филиппович Радулов.

Радулов. Не Разумовский. Другая фамилия.

– И когда-то он служил при дворе Английской короны, – продолжал Кромвель, – до тех пор, пока…

Он оборвал фразу. Резко, как обрезают нитку ножницами. Его лицо закрылось – профессиональная выучка аристократа, который понял, что сказал больше, чем собирался.

– Впрочем, неважно до каких пор. Это дела минувших дней.

Неважно. Ну конечно. Когда лорд говорит «неважно» таким тоном – это означает ровно противоположное. Это означает «важно настолько, что я не готов обсуждать это с человеком, которого знаю вторые сутки, каким бы благодарным я ему ни был».

– Двуногий, – Фырк в моей голове заговорил осторожно, и сама эта осторожность была красноречивее любых слов. – Ты слышал? Радулов. Не Разумовский. Служил при английском дворе. А потом случилось что-то, от чего старик скривился, как от зубной боли. Твой папаша, похоже, натворил делов.

Я слышал.

Григорий Филиппович Радулов. Сменил «Разумовский» на псевдоним «Радулов», но зачем? Прикрытие, новая личность? Или что?

Отец жив. Серебряный знал и молчал. Кромвель начал говорить и оборвал себя на полуслове. Сожаление в его голосе – настоящее, глубокое, значит, отец совершил что-то такое, от чего даже благодарный лорд не хочет продолжать разговор.

Шпион? Дипломат? Перебежчик? Предатель?

Этим нужно будет заняться. Серьёзно, основательно, с допросом Серебряного и проверкой всех доступных источников. Но не сейчас. Сейчас передо мной стоял пациент, которого я вчера вытащил с того света.

Я отложил этот вопрос, как откладывают рентгеновский снимок, на котором видно что-то подозрительное, но прямо сейчас пациент на столе и нужно оперировать. Отцом я займусь позже.

– Благодарю за информацию, милорд, – сказал я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я себя чувствовал. – Я ценю вашу откровенность.

Кромвель кивнул. Он тоже был рад сменить тему. Я видел это по тому, как расслабились его плечи, когда разговор ушёл от Григория Радулова. Видимо, понял, что сболтнул лишнего.

– Я позвал вас не только для того, чтобы ворошить прошлое, – сказал он и прошёлся вдоль книжных шкафов, проведя пальцами по корешкам. – Я позвал, чтобы поблагодарить. За спасение. Сэр Реджинальд приезжал ко мне с утра. Мы с ним очень мило побеседовали. Этот старый хрен вёл себя так, будто ничего не случилось, будто он не ждал моей смерти с терпением гробовщика, будто его консилиум не играл в поддавки восемь месяцев, – голос Кромвеля стал жёстче, и я услышал в нём ту самую сталь, которая вчера плавила угрозы на больничной койке. – Но они у меня ещё попляшут, мастер Разумовский. Теперь я без «Короны», мой разум чист, и у меня развязаны руки. Орден Святого Георгия пожалеет, что не удосужился вылечить меня сам, когда имел такую возможность. И кабинет министров пожалеет тоже.

Он остановился, повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза.

– И всё это благодаря вам, Илья Григорьевич. Вам, вашей ассистентке, молодому Пендлтону и нашему… коллеге в пенсне, – едва заметная улыбка. – Просите, чего хотите. Я не привык оставаться в долгу.

– О, двуногий! – Фырк в моей голове потёр лапки с энтузиазмом ребёнка, увидевшего витрину кондитерской. – Да он сама щедрость! Пускай золотом сыпет! Нам же дом обставлять! Вероника вон мебель присматривает, а бюджета никогда не бывает много! Ты попроси замок на Темзе, я согласен на замок!

– Помолчи, Фырк, – сказал я мысленно. А вслух продолжил. – Оставим награды на потом, милорд, – сказал я. – Меня сейчас волнует только один вопрос.

Кромвель чуть наклонил голову, ожидая. У этого пациента была одна медицинская загадка, которая не давала мне покоя с момента, когда английский бульдог подошел к нему вплотную и заговорил.

– Сэр Бартоломью, – продолжил я. – Вы его видели. Вчера, в палате, когда очнулись после наркоза. Вы смотрели прямо на него и назвали по имени. И общались с ним. Точно так же чётко, как вижу духов я. Расскажите мне, как такое вообще возможно?

Кромвель молчал. Несколько секунд, которые тянулись долго, и за эти секунды я видел, как в его глазах сменились несколько выражений – удивление, задумчивость и… что-то еще?

Он усмехнулся. Подошёл к креслу у камина и сел, устроившись основательно, как устраиваются люди, которые собираются говорить долго. Жестом указал мне на диван напротив.

– Тогда садитесь поудобнее, лекарь, – сказал лорд Кромвель. – Это будет долгий рассказ.

* * *

Муром. Диагностический центр

Зиновьева отреагировала первой. Она сидела у компьютера, в двадцатый раз прогоняя результаты биохимии через диагностические алгоритмы, и её голос, когда она заговорила, звучал так, будто из комнаты вынули последние остатки тепла.

– Разумовского нет. Чего хотел?

Грач перевёл на неё взгляд. Секунду помедлил. Семён заметил, как дёрнулся уголок его рта, мгновенный, подавленный импульс. Грач ответил ровно, чуть рассеянно, как будто вопрос был не о нём, а о погоде:

– У меня плановый осмотр после детоксикации. Хотел переговорить с Ильёй Григорьевичем. Но раз нет, так нет.

– Приёмные часы на стенде, – Тарасов сказал это от окна, не оборачиваясь. Он стоял, привалившись к подоконнику, скрестив руки на груди, и смотрел в стену напротив. Тарасов не мог поставить диагноз, и это грызло его изнутри, как кислота, и злость, которой некуда было деться, искала любой повод вырваться наружу. Грач оказался идеальной мишенью. – Давай, до свидания. Аудитор хренов.

Грач молча посмотрел на Тарасова. Потом на Зиновьеву. Потом на доску за её спиной, где были расписаны показатели Елизаветы: температура, давление, сатурация, время, стрелки вверх и вниз, красные подчёркивания, знаки вопроса. Семён увидел, как его зрачки чуть расширились. Это была непроизвольная реакция, которую не подделаешь. Грач увидел цифры, прочитал их и понял, что здесь происходит.

На секунду показалось, что он хочет что-то сказать. Губы сжались в тонкую линию, подбородок приподнялся, и Семён узнал этот жест – так Грач выглядел на отборочном турнире, когда готовился уничтожить диагноз точным, безжалостным замечанием. Но он остановил себя. Поджал губы, сунул руки в карманы, развернулся и пошёл к выходу.

Семён сорвался с места.

Он сам не понял, как оказался в коридоре. Ноги вынесли раньше, чем голова успела подумать. Грач шёл по коридору быстрым шагом, уже натягивая куртку на ходу, и Семён догнал его у поворота к лестнице.

– Постой!

Грач остановился и обернулся. Лицо спокойное, вопросительное – никакой враждебности, но и никакого желания возвращаться.

– Ты же на отборе был лучшим, – сказал Семён, и слова выскакивали быстрее, чем он успевал их фильтровать. – Штальберг нанял тебя нас аудировать, и ты ставил диагнозы, от которых профессора падали со стульев. Помоги. Мы в тупике. Девушка умирает, анализы чистые, мы не понимаем, что с ней.

Грач смотрел на него. Молча, несколько секунд, и Семён вдруг подумал, что впервые видит этого человека настоящим. Не ледяного аудитора и не желчного сына, разорвавшего связь с отцом. Просто лекарь. Молодой, талантливый лекарь, у которого спросили совета.

– Величко, ты спятил⁈ – голос Тарасова ударил из-за спины. Семён обернулся. Тарасов стоял в дверях ординаторской, багровый, с жилой, пульсирующей на виске. – Пускай катится! Нам только этого клоуна не хватало!

– Глеб, – Коровин вышел следом, и его тихий, ровный голос прозвучал так, что Тарасов замолчал. Не от страха и не от авторитета, просто Коровин говорил тоном, в котором не было ничего лишнего, и этот тон каким-то образом гасил чужую ярость, как одеяло гасит огонь. – Успокойся. Гордыня сейчас неуместна. Нам нужны любые мнения. Девочка умирает.

Тарасов стиснул зубы. На его лице боролись два выражения – злость и понимание, что Коровин прав. И злость проигрывала, потому что в соседней палате за стеклянной перегородкой лежала Елизавета, и чёрная сетка на её коже уже добралась до шеи.

Зиновьева появилась последней. Она посмотрела на Грача, и Семён видел, как она проглотила что-то, и промолчала. Отступила в сторону, освобождая проход.

Грач вошёл обратно.

Семён ввёл его в курс за две минуты. Коротко, по существу: она угасает, и они не понимают, почему.

Грач взял историю болезни. Семён протянул ему папку, и Грач раскрыл её на весу, прямо стоя посреди ординаторской, и начал читать. Листал быстро, страницу за страницей, и глаза его бегали по строчкам с пугающей скоростью – Семён видел подобное только у Ильи, когда тот работал в режиме «я найду». А Зиновьева вообще читала аналитически, выстраивая цепочки, а Грач читал иначе, целыми блоками, как будто фотографировал страницу и обрабатывал потом.

Он оторвался от бумаг. Осмотрел команду – лица, позы, руки. Семён заметил, что взгляд Грача задержался на доске с показателями дольше, чем на людях.

– Гемолиз исключили? – спросил он.

– Конечно исключили, – огрызнулась Зиновьева сквозь зубы. – Гаптоглобин в норме, ЛДГ в норме, свободный гемоглобин в плазме – ноль. Первое, что проверили.

– Порфирии?

– Порфобилиноген отрицательный, – Семён ответил раньше, чем Зиновьева успела. – Аминолевулиновая кислота тоже. Мы проверили, Денис.

Грач кивнул. Закрыл папку. Посмотрел на них, и Семён увидел, как что-то сместилось в его лице – не мышцы, не мимика, а что-то глубже, как если бы за его глазами переключился механизм с режима «чтение» на режим «вопрос».

– А ФГДС вы ей делали?

Повисла тишина.

Семён мигнул. Посмотрел на Зиновьеву. Та замерла с открытым ртом. На Тарасова – тот уставился на Грача так, будто тот заговорил на инопланетном языке. На Коровина – старый фельдшер нахмурился и медленно почесал затылок.

ФГДС. Фиброгастродуоденоскопия. Гастроскопия. Шланг с камерой, который засовывают в рот, проводят по пищеводу и осматривают желудок с двенадцатиперстной кишкой.

Процедура, которую назначают при язвах, гастритах, подозрениях на опухоль ЖКТ. При болях в животе, при рвоте с кровью, при изжоге, в конце концов. Рутинная, скучная, повседневная процедура, которую каждый терапевт назначает по десять раз в неделю.

У пациентки распадалась кровь. Рушилась гемодинамика. Чёрная сетка ползла по коже. А Грач предлагал засунуть ей шланг в желудок.

Тарасов не выдержал первым.

– Твою мать, – произнёс он вслух, и голос его звучал устало, почти обречённо, как у человека, который надеялся на чудо и получил вместо него плохую шутку. – Была надежда, да сплыла. Пацан-то окончательно поплыл. Мозги аммиаком сожгло.

Грач даже не повернул головы. Он стоял посреди ординаторской с закрытой папкой в руках и молча смотрел на них, ожидая ответа.

Глава 7

В кабинете повисла тишина, и в ней отчётливо слышалось потрескивание поленьев в камине.

Кромвель потянулся к столику между нашими креслами, где стоял хрустальный графин с водой, и взялся за горлышко. Двигался он осторожно, экономно – так двигаются люди после тяжёлой болезни, когда тело на строгом бюджете и расходовать энергию без надобности нельзя.

Три стакана. Он расставил их на серебряном подносе, снял крышку с графина и начал наливать. Вода без газа. Рука его была твёрдой, но наполнив первый стакан, он задержал графин на весу чуть дольше, чем требовалось, и я отметил это про себя. Мышечная усталость. Тремора не было, но запас прочности тоньше, чем лорд хотел показать.

Он протянул стакан сначала Ордынской, потом мне. Лена приняла двумя руками и держала, как чашку с чаем. По её напряжённой позе было видно, что она до сих пор не может привыкнуть ко всей этой обстановке.

Кромвель сделал глоток из своего стакана, поставил его на столик и посмотрел на меня.

– Раз вы видите духов, лекарь, – произнёс Кромвель, – то мы с вами в определённой степени родственники.

Я чуть не поперхнулся водой.

– Простите?

– Очень дальние, – уточнил он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. – Настолько дальние, что ни один генеалог не возьмётся выстроить цепочку. И всё же родственники. Вы, я, ваш отец – мы происходим от одного древнего корня. Ему более двух с половиной тысяч лет.

– Двуногий! – Фырк подскочил в моей голове, как пружина. – Он серьёзно! У него пульс не изменился, зрачки стабильные, дыхание ровное! Это не бред и не провокация – он говорит правду! Или верит, что говорит правду, что в данном случае одно и то же!

Я медленно отпил воды, контролируя лицо. Лекарь-диагност не имеет права показывать удивление пациенту – эта привычка спасала меня в самых разных ситуациях, и сейчас она пригодилась как никогда.

– Два с половиной тысячи лет – это серьёзная заявка, милорд, – сказал я ровным тоном. – Я весь внимание.

Кромвель откинулся в кресле. Огонь в камине потрескивал негромко, и отсветы пламени скользили по корешкам книг на полках, по тёмному дереву панелей, по серебряным рамкам фотографий.

– Задолго до величия Рима, – начал он, и голос его изменился. Стал ниже, глубже, приобрёл ритм и весомость лекции, которую читают не студентам, а равным. – В древней Италии, на территории нынешней Тосканы, Умбрии и северного Лация, жили этруски. Цивилизация, о которой большинство современных историков знают до обидного мало, а то немногое, что знают, – половина домыслов. Этрусками правили Лукумоны.

Он произнёс это слово отчётливо, с ударением на втором слоге, и оно повисло в воздухе кабинета, как нота камертона.

– Цари-жрецы, – продолжил Кромвель. – Правители, совмещавшие светскую и духовную власть. Но их главная особенность заключалась не в политическом устройстве. Их кровь обладала уникальным свойством. Она порождала Искру – как у любого одарённого. Но помимо Искры она давала кое-что ещё. Зов.

– Зов? – переспросил я.

– Особая вибрация, – Кромвель провёл пальцами по подлокотнику кресла, и жест этот был почти рассеянным, но я видел, что он подбирает слова тщательно, как хирург подбирает инструмент. – Частота, на которую откликались духи астрала. Лукумоны первыми обнаружили, что определённые люди, носители этой крови, способны не просто видеть духов, но вступать с ними в полноценное взаимодействие. Вызывать. Договариваться. Работать бок о бок. Именно Лукумоны заключили Древний Пакт с хранителями.

Я слушал, и в голове у меня работал тот же механизм, что включается на клиническом разборе: сортировка информации. Факты – в одну стопку, гипотезы – в другую, эмоции – в карантин до окончания разговора.

– Тебе не кажется, двуногий, – Фырк говорил непривычно тихо. – Это объясняет вообще всё. Почему ты меня видишь. Кровь. Просто кровь. Древняя, настоящая.

Кромвель между тем продолжал. Он рассказывал ровным, завораживающим тоном человека, привыкшего к длинным монологам перед внимательной аудиторией, и каждое предложение ложилось, как кирпич в кладку.

– Рим уничтожил этрусков как государство. Стёр города с лица земли, переписал историю, присвоил достижения. Акведуки, гладиаторские бои, тога – всё это этрусское наследие, которое римляне объявили своим. Но саму кровь уничтожить не смогли. Она уцелела и разошлась по миру.

Он сделал паузу. Взял стакан, отпил, и я заметил, как слегка побелели костяшки его пальцев на стекле. Лорд устал сильнее, чем показывал, но останавливаться не собирался.

– Одна ветвь ушла на север, к кельтам, и через них осела в Британии. Она дала начало нескольким аристократическим родам, в том числе моему. Другая ветвь двинулась на восток, к славянским князьям, и в конечном счёте закрепилась в нескольких русских фамилиях.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Ваша ветвь, Илья. Ветвь Разумовских.

Я поставил стакан на столик. Аккуратно, контролируя движение, потому что пальцы хотели дрогнуть, а я им этого не позволил.

Ордынская рядом со мной сидела неподвижно. Я чувствовал её внимание – острое, собранное, и понимал, что она впитывает каждое слово, запоминая, фиксируя, как медсестра на операции фиксирует показания приборов. Ни одного лишнего вопроса, ни одного лишнего движения. Профессиональное молчание, и я был ей за это благодарен.

– Вы сказали «проводники», – произнёс я. – Это ваш термин для людей с Зовом?

– Термин, которому два с половиной тысячелетия, – ответил Кромвель. – Проводники – потомки Лукумонов, сохранившие в крови способность взаимодействовать с духами. Веками эта элита работала с хранителями бок о бок. Духи не были ни рабами, ни слугами – они были равноправными партнёрами. Они помогали лечить.

Он подался вперёд. Огонь в камине бросил тёплую тень на его лицо, и на секунду, в этом освещении, я увидел, каким Кромвель был до болезни – крупным, властным мужчиной с тяжёлым подбородком и умными глазами.

– Болезни, неподвластные обычной медицине, лекарь. Вы ведь и сами это знаете. Вы видели, как Бартоломью поставил мне диагноз. Духи видят то, чего не видит ни один прибор и ни одна диагностическая методика. Они оперируют на уровне, до которого наша наука доберётся через столетия, если доберётся вообще. Пакт между проводниками и хранителями – это не мистика и не суеверие. Это медицинская технология. Самая древняя и самая эффективная на свете.

Я молчал.

Потому что он был прав, и потому что в моей голове, как в калейдоскопе, проворачивались десятки случаев за последнее время. Всё выстраивалось в новую картину.

Фырк, видящий болезнь в астральном спектре. Ворон, чувствующий некроз за стеной. Шипа, обнаружившая метку Демидова на Величко раньше любого анализа. Бартоломью, за определивший «Корону» в мозге Кромвеля.

Это не было серией совпадений. Это была система. Древняя, отлаженная система, в которой я, сам того не зная, занимал определённое место.

Место проводника.

Лицо Кромвеля изменилось.

Он поставил стакан на столик.

Откинулся в кресле, и я увидел, как тяжелеет его взгляд, как углубляются морщины вокруг рта. Мгновенная, разительная перемена – только что передо мной сидел увлечённый рассказчик, и вот уже пожилой, измотанный болезнью человек, вынужденный говорить о чём-то, что причиняло ему настоящую, незаживающую боль.

– Но совсем недавно, – произнёс он, и голос его потерял лекторскую округлость, стал суше, жёстче, – всё прекратилось.

Я ждал.

– Духи перестали откликаться, – сказал Кромвель. – Даже на Зов нашей крови. Они ушли в тень. Совет Старейшин – высший орган самоуправления духов, если угодно – издал строжайший запрет. Никакого взаимодействия с людьми, никакого вмешательства в человеческие дела. Полная изоляция. Это насколько мне известно.

Он провёл ладонью по лицу – жест усталости, который я видел у тысяч пациентов, и который всегда означал одно и то же: человек на пределе, но продолжает держаться.

– Почему это произошло – никто из нас не знает, – продолжил он. – Мы ослепли, мастер Разумовский. Те из проводников, кто ещё жив, а нас осталось немного, оказались в положении человека, которому ампутировали руку во сне. Проснулся, а руки нет. И никто не может объяснить, зачем это было сделано и как её вернуть.

Ордынская шевельнулась.

Я почувствовал это периферийным зрением. Но я не обратил на нее своё внимание. Был погружен в собственные мысли.

Подпольная лаборатория замглавы Гильдии. Демидов. Архивариус. Клетки в подвале, в которых духи сидели месяцами, подключённые к артефактам-экстракторам, и из них медленно, методично, как кровь из донора, выкачивали Искру.

Десятки духов. Сотни, может быть.

Живые батарейки для чего-то, задуманного человеком, который носил звание магистра и заседал в Гильдии, улыбаясь коллегам и голосуя за резолюции о защите магического наследия.

Человеческая алчность. Вот что разрушило Пакт.

Кто-то решил, что духи – это ресурс, а ресурс нужно добывать. И Совет Старейшин, узнав об этом, сделал единственное, что мог сделать: захлопнул дверь. Навсегда.

Но это была лишь моя теория. Фырк в моей голове молчал. Ордынская отвела глаза.

Кромвель не должен был знать про Демидова. Пока не должен. Это была карта, которую я не имел права вскрывать без санкции Серебряного. И не потому что боялся последствий, а потому что любая утечка могла спугнуть тех, кто ещё оставался на свободе.

Демидов был верхушкой айсберга. Сколько таких «демидовых» сидело по другим странам, по другим гильдиям – этого не знал никто, включая Серебряного.

Я подавил желание рассказать, стиснув зубы за закрытыми губами.

– Это тревожная информация, милорд, – сказал я вместо этого, и голос мой звучал ровно, профессионально, как на консилиуме. – Но позвольте задать вопрос, который меня волнует больше всего.

Кромвель чуть приподнял бровь.

Я подался вперёд. Локти на колени, руки сцеплены. Поза, которую я использовал в кабинете, когда говорил с пациентом о серьёзных вещах.

– Духи способны спасать безнадёжных пациентов, – сказал я. – Вы сами это прекрасно знаете. Если Пакт когда-то работал – значит, духи помогали лечить то, что не берёт скальпель, химия и даже Искра. Как нам восстановить эту связь? Как вернуть их?

Вопрос повис в тёплом воздухе кабинета, между потрескиванием камина и тиканьем часов на каминной полке. Кромвель смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то сместилось – может быть, удивление, а может быть, горькая ирония человека, которому задали вопрос, мучивший его самого годами.

– Ха! – выдохнул Фырк. – Вот это по-нашему. Другой бы про кровь этрусков расспрашивал, про родословную, про наследство. А двуногий – «как вылечить?» Лекарь до мозга костей. Безнадёжный клинический случай.

Кромвель медленно покачал головой.

– Если бы я знал ответ на этот вопрос, лекарь, я бы не потерял восемь месяцев жизни, лёжа на койке с артефактом-паразитом в мозгу, – сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не стал прятать. – Бартоломью вернулся ко мне и спас меня – один из немногих духов, нарушивших запрет. Личная преданность оказалась сильнее решения Совета. Но это исключение, а не правило.

Он замолчал. Потом добавил тише:

– Никто в Ордене не знает, как восстановить Пакт. Мы потеряли этот ключ, Илья. И я не уверен, что он вообще существует.

Впервые за весь разговор он назвал меня по имени. Без «лекарь», без «мастер Разумовский». Просто – Илья. И от этого простого, человеческого обращения фраза прозвучала тяжелее, чем всё, что он говорил до этого.

Я откинулся в кресле. Помолчал, переваривая.

Информация была огромной, как файл, который не помещается в оперативную память, и мозг мой, привыкший к быстрым диагностическим решениям, буксовал, пытаясь уложить в систему царей-жрецов, Древний Пакт и собственную родословную, уходящую корнями в тосканскую землю двухтысячелетней давности.

Фырк помог.

– Двуногий, – сказал он деловито, – ты перегреваешься. Я вижу. Остынь. Разложишь по полочкам потом. Сейчас посмотри на старика – он бледнеет. Верхняя губа, видишь? Капилляры уходят. Давление падает.

Я посмотрел.

Фырк был прав. Цвет лица Кромвеля изменился за последние несколько минут. Незаметно для непрофессионального глаза, но я-то видел. Верхняя губа побледнела, носогубные складки заострились, и на висках проступила тонкая плёнка пота. Длинный, эмоциональный разговор выжимал из его не до конца восстановившегося организма больше, чем тот мог дать.

– Милорд, – сказал я, и тон мой переключился с собеседника на лекаря так же естественно, как хирург переключается с разговора на операцию. – Вам пора отдыхать. Мы и так злоупотребили вашим гостеприимством.

– Чепуха, – ответил Кромвель, но возразил скорее по инерции, чем из убеждения. Рука его, лежавшая на подлокотнике, чуть побледнела в суставах – он сжимал кресло, компенсируя головокружение, и думал, что я не замечу.

– Не чепуха, а клинический факт, – сказал я мягко. – Ваша Искра делает колоссальную работу по восстановлению тканей. Каждый час бодрствования – это энергия, которую она могла бы потратить на регенерацию. Вы лорд, вы аристократ, вы потомок Лукумонов – но прежде всего вы мой пациент. А пациенты слушаются лечащего врача.

Ордынская рядом со мной еле заметно улыбнулась. Кромвель тоже – уголком рта, неохотно, как человек, которого поймали на попытке обмануть градусник.

– Варварские манеры, – повторил он свою фразу, но без вчерашней злости. С теплом.

– Зато результативные, – ответил я.

Кромвель помолчал. Потом кивнул – коротко, решительно, и я понял, что его внутренний аристократический протокол обработал мои слова и выдал разрешение на подчинение. Он потянулся к ящику стола, выдвинул его, и достал две вещи: чековую книжку в кожаном переплёте и золотую перьевую ручку.

– Фырк, – мысленно сказал я, – если он сейчас выпишет чек, ты молчишь. Ни слова про суммы. Ни слова.

– Обижаешь, двуногий, – ответил Фырк с достоинством. – Я, может, и бурундук, но бурундук с манерами.

Кромвель раскрыл чековую книжку. Перо скользнуло по бумаге – быстро, уверенно, привычным почерком человека, подписавшего за свою жизнь тысячи документов. Он заполнил один чек, аккуратно оторвал его по перфорации, отложил.

Заполнил второй. Оторвал. Закрыл книжку, убрал ручку, и весь этот ритуал занял не больше тридцати секунд.

Первый чек он протянул мне.

– Это не плата за ваше чудо, – сказал Кромвель, и голос его зазвучал официально, весомо, как на заседании Палаты лордов. – Чудеса бесценны. Это мой личный взнос в развитие вашего Диагностического центра в Муроме. И знак благодарности за мою жизнь.

Я взял чек. Посмотрел на сумму.

Моргнул.

Посмотрел ещё раз, потому что первое прочтение показалось мне галлюцинацией, вызванной усталостью и перегревом от камина. Но цифры не изменились.

Они стояли на месте, выведенные аккуратным, ровным почерком, и количество нулей после первой цифры напоминало телефонный номер с международным кодом.

– Двуногий, – голос Фырка в моей голове стал сдавленным. – Двуногий, я обещал молчать. Я молчу. Но у меня хвост дрожит. Физически.

– Милорд, – начал я.

– Не спорьте, – оборвал Кромвель тоном, не допускающим возражений. – Я провёл в постели восемь месяцев, ожидая смерти. Мне шестьдесят два года, у меня нет наследников, и моё состояние в любом случае перейдёт в благотворительные фонды. Если хотя бы часть этих денег поможет вам сделать центр, способный лечить то, что не лечит никто, – я буду считать, что прожил жизнь не зря. Это самое выгодное вложение, которое я когда-либо делал.

Он повернулся к Ордынской и протянул ей второй чек.

Лена взяла его машинально – протянутая рука, автоматическое движение, ещё не осознанное мозгом. Она опустила глаза на бумагу.

Я видел, как расширились её зрачки. Видел, как на секунду приоткрылись губы, и как она судорожно, резким усилием воли закрыла рот и стиснула челюсти. Пальцы, державшие чек, побелели в суставах.

– Я… – начала она и замолкла. Сглотнула. Посмотрела на меня, потом на Кромвеля, и я впервые за всё время нашего знакомства увидел Ордынскую совершенно растерянной. Она, которая не дрогнула во время операции на мозге и не моргнула, когда Кромвель грозился оставить её без костей, сейчас смотрела на чек с выражением человека, которому вручили инопланетный артефакт и забыли объяснить инструкцию. – Это… мне?..

– Вам, мисс Ордынская, – сказал Кромвель, и голос его потеплел. – Лично вам. За то, что ваши руки держали мою жизнь, пока русский гений копался у меня в голове.

– Это… это слишком…

– Это ровно столько, сколько стоит моя жизнь в моих глазах, – ответил Кромвель спокойно. – Если вам кажется, что это много – значит, вы ещё слишком молоды, чтобы понимать цену каждому прожитому дню. Вы поймёте потом. Примите и не спорьте.

Ордынская посмотрела на меня. Я кивнул – чуть заметно, одним движением, и она спрятала чек в карман, прижав его ладонью, как будто боялась, что бумага испарится.

– Спасибо, милорд, – сказала она, и голос её дрогнул. Совсем немного, на полтона, но Кромвель услышал и чуть наклонил голову.

Я встал. Ордынская встала следом.

– Отдыхайте, – сказал я. – Постельный режим минимум трое суток. Обильное питьё, белковая пища, никакого алкоголя. Если почувствуете головокружение, одышку или покалывание в конечностях – немедленно связывайтесь с Артуром Пендлтоном. Я оставлю ему подробные рекомендации.

Он кивнул. Медленно встал, придерживаясь за подлокотник, и я видел, что даже это простое движение стоило ему усилий, но он поднялся, выпрямился и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, сухим, и длилось на секунду дольше, чем требовал протокол.

– Вы удивительный врач, Илья, – сказал он негромко. – Ваш отец гордился бы вами.

Я не нашёлся, что ответить. Просто сжал его руку и отпустил.

Дворецкий проводил нас через коридор с дубовыми панелями, мимо портретов предков, мимо витражных окон, через мраморный холл, и двустворчатая входная дверь распахнулась, впуская запах мокрого гравия и свежего, умытого дождём лондонского воздуха.

Я вышел на крыльцо.

Небо было серым, низким, типично лондонским, и мелкая морось оседала на лице мельчайшими каплями, едва ощутимыми, как прикосновение тумана. Сад за кованой оградой блестел зеленью, дышал сыростью и покоем, и где-то за углом дома тихо журчала вода – дождевой сток или фонтан, я не разобрал.